Don't let me make the same mistake again

Чёрная Борода делает всё, чтобы Эда больше не существовало, но тот всё равно раз за разом пробирается наружу. Чёрная Борода убивает Люциуса, а Эд прячет его дневник о приключениях джентльмена-пирата. Чёрная Борода избавляется от вещей Стида, оставляя себе только картину с маяком — чертовски недвусмысленное напоминание, что от маяков нужно держаться как можно дальше, — а Эд ревёт под ней как жалкий салага в первый день на флоте. С каждым днём Чёрная Борода становится всё жёстче, избавляясь практически ото всей старой команды и ломая оставшихся, но чем больше жестокости, чем больше нового страха перед его именем, тем больнее умирает что-то внутри, что-то, с такой радостью отзывавшееся на короткое и восторженное «Эд». Чёрная Борода топит эту боль ромом, пытками и самоубийственными авантюрами, которые удаются одна за одной, как на зло не оставляя на нём даже царапины. Он пытается заснуть — и это чертовски тяжело сделать, потому что из-за вынужденного простоя их блядские запасы рома подошли к концу, а он уже месяц не может уснуть трезвым. Шум на палубе сперва кажется галлюцинациями измученного бессонницей сознания, но потом отчётливо становятся слышны проклятия Иззи — и когда дело доходило до галлюцинаций, это никогда не был Иззи. Чёрная Борода быстро собирается, не особо переживая об одежде, но не забывает вымазать сажей глаза, чтобы не дать просочиться ни капле Эда — по ночам тот сильнее всего. Поднимаясь, он лениво думает — есть ли хоть малейший шанс, что мерзавка Джим не сбежала, а всё это время пряталась на корабле, а теперь попалась в руки Иззи? Джим и правда на палубе, только реальность оказывается ещё интереснее, потому что она крепко обнимает Олуванде — Олуванде, которого он вместе с остальными высадил на необитаемом острове, чтобы они перегрызли там друг друга. Впрочем, остальные тоже тут, разумеется — и Пуговка, и Крошка Джон, и Швед, и Чёрный Пит, и… Чёрная Борода резко оборачивается, когда понимает, что, также как Джим вцепилась в Олуванде, в Пита вцепился Люциус. Люциус, которого уже давно должны были обглодать акулы, но который вместо этого бесстрашно вскидывает подбородок, даже если его пальцы сжаты добела. — Так это ты помог сбежать Джим? И где же вы прятались? — Я. В трюме. Нам никто не помогал! Одного взгляда на Француза достаточно, чтобы понять, что это пиздёж чистой воды, но Чёрная Борода уважает смелых и безрассудных. И лучше он будет смотреть на Люциуса, чем… — Эд… … чем на ублюдка Стида Боннета, которому хватило наглости появиться здесь, когда он сбежал, как последняя и самая мерзкая крыса. Бросил его. Растоптал предложенный дар, которого раньше никто не удостаивался. Разбил ему серд- Чёрная Борода обнажает саблю, чтобы заткнуть отголоски Эда, и двумя шагами сводит расстояние между ними к длине сабли, которая теперь упирается Стиду в шею. — Чёрная Борода, — практически выплёвывает он напоминание, но Стид только качает головой, царапая собственную шею, и смотрит необычайно упрямо и уверенно. — Я вернулся не к Чёрной Бороде, а к Эду. — Да с чего ты взял, что тебя тут кто-то ждал? — Я надеялся на это, хоть и знаю, что уже не имею на это права. Чёрной Бороде тошно от его лица, от этой печали в глазах и скорби в голосе, от того, что Стид сейчас так близко, хотя был так невообразимо далеко, от того, как он протягивает руку, будто пытаясь стереть сажу, от того, что он даже не пытается ни защититься, ни увернуться, а всем своим видом выражает, что готов принять всё, что Чёрная Борода собирается ему дать. И он лишь зажмуривается, но не позволяет себе даже крика, когда Чёрная Борода насаживает его на лезвие — разумеется, в левый бок, потому что Стид даже не шевельнулся, хотя замах был очевидным. А потом Стид открывает слезящиеся глаза и смотрит — смотрит так, что Эд рвётся наружу, а Чёрная Борода хочет выколоть эти глаза, чтобы никогда больше их не видеть, никогда не чувствовать, никогда не… — Олуванде, Джим. Зашейте и найдите, где он сможет отлежаться. Иззи, — Иззи, прошедший короткий путь от ярости из-за появления Стида и его экипажа до восторга от его ранения и до ощущения предательства от последнего приказа всё же мрачно подходит ближе. — Я запрещаю тебе приближаться к Боннету и что-то с ним делать. Это приказ. И я тебя тоже чтобы до утра не видел. Утром найдёшь остальным работу, но что с ними делать я решу сам. Исчезли, все. Иззи топчется рядом, но, так и не решившись ничего сказать, всё-таки уходит. Какое-то время на палубе слышен приглушённый галдёж: Люциус, Джим и Француз радостно воссоединяются с остальными, болезненно шипит Стид, когда его пытаются проводить вниз, в так и оставшуюся пустовать каюту, Швед что-то напевает — Чёрная Борода до боли выпрямляет спину и смотрит куда-то за горизонт, нечеловеческим усилием удерживая не то себя, не то Эда от всепоглощающего желания обернуться. Когда из всех звуков остаётся только шум ударяющихся о борт волн, Чёрная Борода возвращается в свою каюту с твёрдым намерением не покидать её, пока они не раздобудут достаточно рома.

***

Ничто и никогда не идёт по плану, если на борту находится Стид Боннет — удивительно, как легко он смог это забыть, но тихие, осторожные и немного шаркающие шаги очевидно недавно раненного и перевязанного человека не оставляют никаких сомнений в личности идиота, решившегося посреди ночи зайти в каюту Чёрной Бороды. — Я понимаю, что не имею права что-то просить, но был бы очень признателен, если бы ты позволил мне присесть, — с неистребимым даже болезненной раной достоинством произносит Стид, когда понимает, что его заметили. Не говоря ни слова, Эд садится и подтягивает к груди колени, оставляя достаточно места, чтобы Стид смог сесть и немного откинуться, ослабляя давление на рану. Это до отвращения комфортно — сидеть вот так, в темноте и тишине, даже когда между ними слишком много вопросов и ни одного ответа. — Зачем ты здесь? — Потому что это единственное место, где я когда-либо хотел бы быть, — как само собой разумеющееся произносит Стид и тут же уточняет. — Рядом с тобой. — Я это так и понял, когда ты сбежал, не сказав ни слова, — Что-что, а уроки пассивной агрессии Эд выучил мастерски, и даже судорожный вздох Стида не сбивает его с намеченного пути. — Я ждал до самого рассвета, если тебе интересно. — И я никогда не перестану сожалеть о том, что поддался слабости в тот момент. И всё же я прошу выслушать. — Удиви меня. — Что же, ладно. В ту ночь… Меня забрал не твой человек. Это был Чонси Бэдминтон, и он увёл меня из лагеря, чтобы убить и отомстить за брата. По какой-то иронии судьбы он практически разделил судьбу брата и погиб от собственной руки, но то, что он перед этим мне сказал… Если бы он не споткнулся, я бы не стал бороться и просто принял смерть, настолько он был прав во всём. Стид замолкает, переводя дыхание, а Эд незаметно сжимает кулаки, пытаясь успокоить бушующую в нём ярость. Какая-то тварь собиралась убить Стида — его Стида, — а он бы мог до конца своих дней думать, что тот его просто предал. — Он сказал, что я порчу всё, к чему прикасаюсь, и что я… Что я уничтожил величайшего пирата. Я всегда был не тем и мог только ломать. Я сломал жизнь отцу, потому что был непутёвым сыном. Сломал жизнь жены и детей, потому что был отвратительным мужем и отцом. Я не мог сломать ещё и твою жизнь, просто взять и разрушить то, к чему ты шёл столько лет. Ты и так потерял из-за меня свободу и бороду, я не мог просто взять и забрать остальное. Я и не жил до тебя, идиот, думает Эд, с трудом выравнивая дыхание, чтобы не сорваться. Я потерял только тебя, потому что до тебя мне нечего было терять. — Так что я решил вернуться домой. Я знал, что буду там ни к месту, но я ведь везде был ни к месту, так что… Я хотел исправить хотя бы что-то — или узнать, можно ли вообще хоть что-то исправить. Но Мэри… Она нашла свою любовь и была так счастлива. Пока меня не было, она стала такой сильной, такой другой — нашла саму себя, какой никогда не могла быть из-за всех этих условностей. И тогда я подумал, что, возможно, любовь делает нас не только слабыми, но и сильными. Что, возможно, единственное, что я должен был исправить — это ту ночь, когда я струсил и сбежал, даже не сказав тебе о своих страхах. Я не могу просить за это прощения, потому что такое нельзя просить, но я здесь, чтобы спросить — могу ли я это исправить? Эд просто не может позволить себе плакать перед Стидом, потому что тот прав — такое не прощают, такое не исправить, но каждое его слово будто разъедает по стежку швы, которыми Эд зашил где-то глубоко самого себя, чтобы никогда больше не выпускать наружу. Пока Эд прятался за Чёрной Бородой, а Стид за своими костюмами и манерами, они встретились слишком травмированными, чтобы разглядеть это друг в друге и понять, что с этим делать. Эд аккуратно пересаживается, чтобы неудобно сжаться и уткнуться лбом в тугую повязку, обнимая Стида и чувствуя его дрожащие руки на своих плечах. — Я выбросил все твои книги. Стид вздрагивает, как от удара, и несколько раз глубоко вздыхает, но, когда он наконец восстанавливает самообладание, его голос звучит на удивление ровно. — Уверен, что заслужил это. К тому же, я всё равно их уже читал, и мы можем собрать новую библиотеку, когда ограбим несколько подходящих кораблей. Эд фыркает и тут же жмурится, когда пальцы Стида начинают робко перебирать его волосы. — Я выбросил за борт Люциуса. — Это гораздо хуже, но благо, что мальчик сам смог спастись и даже обвести тебя вокруг носа. И всё же, если ты позволишь… Если ты позволишь мне остаться, мне бы хотелось, чтобы ты хотя бы попытался решать проблемы с экипажем как-то по-другому. — Разумеется, ты останешься, — рука в его волосах замирает, и Эд подталкивает её, заставляя вновь перебирать длинные пряди. — Это твой дом, в конце концов. Твоё место. Это проще сказать, чем сделать, потому что боль от предательства и побега всё ещё сильна, но Эд не хочет, чтобы эта боль управляла его жизнью, он хочет обнимать Стида и никуда его больше не отпускать, никогда. — Ох, Эд, я… Эд. Эд прижимается ещё сильнее и больше не поправляет. Пока этого достаточно.