Исповедь ему чужда

Я вышел, дабы умыться дождем. Так уж вышло, что безотрадные слёзы неба и колкая сырость мне по вкусу. Холодные капли согревают душу, а ветер уносит боль. Стоя средь пустынной аллеи, вздымаю голову кверху, и тоска угрюмых туч мешается с горечью моей печали. Умываясь падшими каплями, я ощущаю, как в венах моих течет жалкая жизнь…

***

— Дазай? — идиллию меланхолии нарушил хриплый голос, который нельзя было не узнать, — дурень, ты чего тут разлёгся? Простынешь ведь. Приоткрыв уставшие веки, Осаму обратил свой взор на стоящего близь мужчину. В руках тот держал зонт, прикрывая им парня от осеннего ливня. — Ч-у-у-я, — на лице расцвела ласковая улыбка, — а я и подумать не мог, что ты такой заботливый! — Ещё чего… — кидая на довольного Осаму грозный взгляд, он отбросил зонт в сторону. — Скумбрия ты измокшая! Да мне плевать, даже если ты утонешь в луже, а плоть твою сожрут черви. — Чуя изо всех сил старался показать безразличие, но, признаться честно: врёт он отвратительно. Сняв шляпу, он улегся рядом, падая на блеклую траву. Порывшись в карманах излюбленного черного плаща, достал сигареты, закуривая одну, — проверенный способ, коим он пытается унять свой пыл. Длинные пряди медных волос постепенно намокали, впитывая влагу. Горечь сигаретного дыма смешалась с унынием, проникая в сырой воздух и лёгкие. Чуя расслабленно смотрел вверх, в одной руке держа тлеющую сигарету, а другую, положив поверх подле лежащей шляпы, — чтоб ненароком не улетела. Заприметив это, Осаму лишь подумал про себя: «Ох уж эта дивная шляпка. Без неё что, вообще никак?». И в этом он чертовски прав, ведь Чуя и представить себя без головного убора не может, из-за чего тот постоянно красуется на его рыжей макушке. Пожалуй, шляпа — единственное, к чему Накахара испытывает привязанность. После Дазая, конечно же. Докурив, Чуя потушил окурок о пальцы, откидывая прочь. Тело пронзила острая боль, отчего он шумно выдохнул, жмуря синие глаза. — В следующий раз потуши об меня, — наблюдая горько-карими глазами, молвил Осаму, — тебе ведь нравится причинять боль… Ай! — выкрикнул он, попутно хватаясь забинтованными руками за живот, поджимая ноги, ибо разозлённый такими высказываниями Чуя, заехал ему кулаком меж ребер, и заехал сильно. — А ты прав, — на бледном лице возникла ехидно-сладкая ухмылка, — я так люблю доставлять боль! Особенно тебе, Дазай. — И он ударил его ещё раз, отчего из горла шатена вырвался характерный визг. — Какой же, ты, всё-таки, жестокий слизень…— съязвил ноющий от боли Осаму, кидая на обидчика мокрый взгляд. Нет, это не слёзы, это — дождь. — А ты, я вижу, бессмертный? Или это мрак сего дня так повлиял на твой и без того отсутствующий мозг? — Ну почему ты такой злой, Чуя? Надо быть чуточку до-о-обрее… — Заткнись, а,— он развернулся, ловя на себе блеск карих очей: — Дазай, поведай мне, что тебя гложет? Но ответа не последовало. Лишь безмолвность. Дождь рьяно ронял тяжелые капли, а ветер срывал с деревьев последние листья. Осень — беспросветно мрачная и горестно тоскливая, но до боли родная пора для этих двоих. — Чуя, — неожиданно прервал молчание Дазай, — ты же не бросишь меня, так ведь? — Ты что такое несёшь, придурок? — Вот и отлично! — радостно произнес Осаму, после чего поднялся, протягивая спутнику руку: — Подъём! Не хватало ещё, что бы ты заболел. — Улыбнулся он уголком губ, а глаза были наполнены поддельным счастьем. — Пойдём, нужно тебя согреть. Хватаясь за протянутую ладонь, Накахара медленно поднялся, вставая на ноги. Внезапно тело сковал холод, а душу — лёд. Дазай — неполноценный человек, что пачкает сердце Чуи печалью. Исповедь ему чужда. — Как же мне, порой, хочется вывернуть твою душу наизнанку.