Бусины

Отвернувшись от Сережи, Олег потянулся за шампунем, который стоял на полке в дальней стороне душевой кабины, и его взгляд снова упал на пол. Если прикрыть и расслабить глаза, казалось, что кто-то раскидал там медные украшения — сережки, браслеты, цепочки, даже пояс можно было увидеть. Не перестарался ли он? Конечно, Сережа сам его подначивал, но Олег был уверен, что им руководила скорее тревога, чем азарт. — Ну чего ты туда смотришь? — недовольно произнес Сережа. — Надо было убрать, а потом лезть в душ. — Просто смотрю, — Олег выдавил шампунь из бутылки себе на ладонь и, развернувшись обратно, запустил руку в Сережины короткие волосы. — Тебе не жалко? Сережа с протяжным стоном откинул голову назад, и Олег оставил несколько быстрых поцелуев на его мокрой шее, а потом ухватил зубами мочку уха. Вообще-то он считал себя спокойным в любви, но удержаться от того, чтобы непрестанно трогать, целовать, ласкать Сережино за последний год окрепшее, налившееся силой тело, было особенно трудно в те моменты, когда оно снова начинало казаться хрупким. — Ничуть, — сказал Сережа. — Я всегда собирался постричься коротко после тридцати. Правда, я это планировал в рамках смены имиджа главы многомиллиардной корпорации, а не бегства преступника в розыске в очередную другую страну. Олег отпустил Сережино ухо и прижался щекой к плечу, по которому были рассыпаны гречневые крошки веснушек. Вода из душа стекала по Сережиной безволосой груди. — Мы примелькались здесь, — сказал Олег, задевая его шею губами. — Мы могли оставаться сколько угодно, пока ты не выходил. У меня не такая приметная внешность. Но теперь тут небезопасно, нам надо ехать туда, где всем наплевать на европейские события. — Ну да, да. Я ведь не спорю. Сережа вздохнул, и Олег обхватил его обеими руками, размазывая по животу шампунь, и прижал спиной к себе. Сережа потерся ягодицами о его полувставший член, но потом сказал: — Ты собирался мне голову мыть. Олег покорно выпустил его из объятий и опять потянулся за шампунем. — Ты не в настроении или дразнишься? — спросил он, уже намыливая Сережины волосы. — Я в меланхолии, — сказал Сережа. — Дай мне прочувствовать потерю. — Отрастишь снова, — сказал Олег. — Когда время пройдет. — Вряд ли, — Сережа пожал плечами. — Слишком многое изменилось. Олег оставил это без ответа, но через пару минут, развернув Сережу лицом к себе и легонько толкнув его назад, чтобы он встал головой под воду, потянулся следом и жадно, отчаянно, внезапно даже для себя впился губами в его губы. Вода бежала по лицу, не давала открыть глаза, затекала в рот, мешая целоваться, но Сережа не отстранялся, и Олег не выныривал, пока не встал выбор: отлепиться друг от друга или захлебнуться. Если бы он позволил себе потерять Сережу снова, то просто захлебнулся бы горем. Сережа высунул голову из-под воды, стер со лба потеки шампуня, проморгался, улыбнулся, взглянув на Олега, и плеснул водой ему в лицо. — Умойся, — сказал он. — Ты в пене весь. Ты чего какой-то дерганый? Олег хотел сказать: я просто очень сильно тебя люблю, — но, умывшись, сказал: — Я битых два часа старался состряпать тебе нормальную прическу. Это ужасный стресс для человека, который ни разу никого не стриг. — Ты ни разу никого не стриг? Сережа поднял одну бровь. Обычно это выглядело насмешливо, но сейчас, когда он был весь мокрый и взъерошенный, выглядело скорее смешно. — Ну, я посмотрел пару видео. Олег взял Сережу за плечи и опять поставил под душ. Отплевавшись от воды, Сережа наконец принялся смывать шампунь, закрыв глаза и помогая себе руками. Олег, конечно, не мог просто стоять и смотреть на это. Он обхватил Сережу за талию и принялся целовать его в шею спереди, стараясь делать все нежно, не допускать больше отчаянности в движениях. — По-моему, неплохо получилось, — сказал Сережа. Его кадык плясал под Олеговыми губами. — Либо у тебя талант, либо любовь застит мне глаза. — Главное, что тебе нравится, — сказал Олег. Сережа вместо ответа засмеялся тихим, переливчатым смехом, и Олег, так и не оторвавший губы от его шеи, словно почувствовал, как этот смех рождается у него в горле. Было время, когда он так же припадал к Сережиной шее или груди и слышал, как там рождались крик, вой, плач. Он не мог надеяться, что их никогда больше не будет. Он надеялся только, что смеха будет больше.