Cоль с перцем

Наверное, стать ужасом наяву и легендой морей при жизни дорогого стоит. Чёрт его знает что, думает Эд, пролистывая очередную книжку с очередной дрянной иллюстрацией себя из обширной библиотеки его нового… друга. Друг — ещё не прижившиеся слово в его пиратском тезаурусе. Он пробует его на вкус, вертит в мыслях так и сяк, но оно лишь сбивает с толку. Упрямо не хочет сходить с языка, вяжет рот, как дьявольский фрукт, как китайская хурма, и встаёт у Эда поперек горла, дёргая до удушливых слёз. Он не знает, в чём тут дело. Устал гадать и ломать голову над этой загадкой и парадоксом имени Стид Боннет. Пират-джентльмен. Всегда к вашим услугам. — Черт знает что, — бурчит себе под нос Эдвард, не в силах сдержать улыбку, пряча её за густой бородой, когда Стид поднимает глаза, и его ясный взгляд стремится к нему и тут же находит, отделяя от столпившейся на палубе команды. На то, что со Стидом Боннетом что-то решительно не так, указывало многое. Эд привык прислушиваться к себе в любых обстоятельствах. Интуиция или чуйка, называйте как хотите, но его шестое чувство подозрительно молчит, свернувшись внутри урчащим пушистым клубком, в то время как тело буквально сигналит, реагируя на раздражитель. И это тоже сбивает с толку и дезориентирует. Как бывалого моряка, привыкшего к корабельной качке, сбивает с толку земная твердь: он забыл как нормально ходить и теперь вынужден учиться этому заново. Он неуклюже ковыляет, как едва появившийся на свет косоногий ягненок. В этом нет опасности, но ощущение непроходящей новизны будоражит. Хотя, возможно, все куда прозаичнее, и у Эда просто аллергия на джентльменство. Что-то происходит с его телом, когда в игру вступает Стид Боннет. Походка Эда становится мягче, голос тише, он перестает громыхать, как делает это всегда, выходя на палубу, как бы заявляя: «Я здесь, чтобы ободрать вас до нитки!». Его лицо нагревается, а дыхание начинает частить, когда Стид подходит слишком близко. Он помнит, как едва не задохнулся, когда играясь с его волосами, Стид улыбнулся и произнес: «Как соль с перцем. Очень изыскано» Стид… Эд не любит вспоминать прошлое, с появлением чудовища его жизнь разделилась на до и после. Было время, когда он не вспоминал о семье годами, но в последнее время перед внутренним взором все чаще предстает любимое и дорогое лицо матери. И он обращается к ней сквозь года, рассказывая про чудесного человека, самый щедрый подарок от моря, который он когда-либо получал. Его мать улыбается, и ее улыбка такая, какую он запомнил — уставшая, но бесконечно добрая и любящая. В эти минуты, похожие на сумерки, когда сознание дрейфует на границе сна и реальности, он превращается в маленького мальчика, который ловит светлячков в уже знакомом ночном лесу: точь в точь как он молодеет душой, когда ловит те самые маленькие очаровательные улыбки Стида, предназначенные только для него. И нет, у него не разыгралось воображение, он знает, просто знает, что это так и есть. И странное двоякое чувство вызывают у него эти улыбки: их хочется спрятать от всех, сохранить как тайну, как самый большой секрет, и хочется кричать на весь мир о своем невероятном везении. Тогда, прокладывая себе путь сквозь густой туман времени, он идёт к матери. В этих встречах ему всегда двенадцать. И когда он рассказывает ей про Стида, он всегда говорит о нём: «мой мальчик» — Он добрый? — Мам, ты не представляешь. — Храбрый? — Ну-уу, — тянет он замявшись, врать матери даже в своем собственном воображении не хочется, но к сожалению факты не всегда говорили в пользу Стида. — Тут как посмотреть, зависит от ситуации. Зато рядом с ним я становлюсь храбрее, я рядом с ним, кажется, вообще ничего не боюсь. — Ты никогда ничего не боялся. Эд качает головой. Это не правда. Боялся, ещё как боялся. В детстве трясся, как кролик во время грозы, боялся пьяного отца и злых на язык хозяев доходного дома, боялся пойти на корм рыбам, когда попал в плен к испанцам, ещё будучи юнгой, а после не спал толком, опасаясь ножа в спину от своих же товарищей. Но все это было ещё задолго до того, как он попал в абсолютно безнадёжный штиль, встряв там и уже не надеясь на спасение. Тогда все чувства будто атрофировались. Он не плакал и не страдал, но яркие краски понемногу угасали и море больше не манило, нашептывая послания о его судьбе. Казалось, он навсегда утратил связь с родной стихией: теперь, глубоко разочарованное в нем, море хранило молчание. Это тянулось три бесконечных года. Пусть снаружи все та же пиратская рутина: с бойней, кровавыми деньгами и варварскими развлечениями, фортуна, идущая с ним рука об руку, внутри  — полнейшая безнадега и разъедающий душу тлен. Это продолжалось и продолжалось, пока шёпот волн не пропел на ухо необычное и чуждое имя. Стид Боннет. Тогда, едва опомнившись, он рванулся на этот зов, ещё не зная наверняка, что таит в себе это имя, его спасение или его погибель. — Мой мальчик, — тихо повторил Эд, заправляя выбившуюся светлую прядь обратно за ухо. Стид заворочался во сне, а затем пробормотал: «Конечно твой»