Dusk Till Dawn

Чимину снится один и тот же сон. Ему примерно шесть лет, они с мамой сидят на песчаном берегу, и она поёт ему, перебирая тонкими пальчиками звонкие струны гитары. Чимин счастливо улыбается, расположившись между мамой и гитарой, ощущает приятное тепло солнечных лучей и маминых рук, что с такой любовью и нежностью обнимают его. Он бы так хотел, чтобы это продлилось вечность, однако… Проснувшись, он в очередной раз понимает — это всего лишь сон. Ему так хочется, чтобы всё было на самом деле, но это, увы, невозможно: мама Чимина умерла, когда он был совсем маленьким. А ещё парень не может находиться на солнце. Ни одного мгновения. У Чимина редкое наследственное заболевание — пигментная ксеродерма, иначе меланоз. С рождения у него повышенная чувствительность к ультрафиолетовому облучению, то есть к солнечному свету. Проще говоря, если на него попадёт солнце, он просто заболеет раком. Кожа покроется некрасивыми пятнышками, начнёт образовываться злокачественная опухоль, мозг рано или поздно откажет и Чимин очень скоро умрёт. Именно по этой причине уже много лет он сидит дома в компании своего отца, в комнате с затемнёнными окнами со специальным покрытием, не пропускающим в дом ни капли ультрафиолета. Чимин никогда не сомневался в том, что его папа — Пак Соджун — самый лучший на свете. С ним ему действительно очень повезло, и для Чимина его папа является ещё и самым замечательным другом, готовым в любой момент выслушать, поддержать и весело провести с ним время. Они словно на одной волне, словно нет этой огромной разницы в возрасте, которая, вроде как, должна препятствовать таким близким, дружеским взаимоотношениям отца и сына, есть только абсолютное доверие друг к другу и стопроцентное взаимопонимание. Папа был его единственным другом. Потому что соседские ребята… ну, чего от них можно было ожидать? — Он вампир, поэтому и окна затемнённые! Днём его нечего бояться, а вот ночью лучше держаться подальше от его дома! — подобные обсуждения под своими окнами Чимин слышал каждый раз, когда мимо проходили соседские дети. И он бы соврал, сказав, что это его ничуть не задевало. Конечно, ему хотелось жить так, как и другие дети, не обречённые на ежедневное сидение в четырёх стенах и имеющие возможность выйти на улицу в любой момент и в любую погоду, а не только поздним вечером, когда убийственное для Чимина небесное светило скрывается где-то за горизонтом и когда хотя бы несколько часов парень может не бояться солнечных лучей. Он хотел так же, как и другие, здоровые дети, летом купаться и загорать на пляже под тёплым солнышком, ласково пригревающим землю, устраивать пикники с друзьями, гулять с раннего утра до самой полночи, только вот происходило всё с точностью до наоборот: сверстники его опасались, презирали за нелюдимость, принимая за больного социопата или, к примеру, кровожадного вампира, что днями безвылазно сидит в маленькой комнатке, прячась от ненавистного солнца в надёжной тени, а ночами выходит на охоту, пока рассвет не застал его врасплох. Но, к удивлению Чимина, находились и смельчаки. Например, мальчик из дома напротив — Чон Чонгук. Чимин никогда не забудет тот день, когда восьмилетний черноволосый мальчишка сам постучал в дверь его дома. — Ох, привет! — поздоровался отец Чимина, открыв входную дверь и увидев на крыльце соседского мальчика. — Чимин чем-то болен? — сразу же спросил тот, глядя на мужчину снизу вверх своими большими оленьими глазками, в которых, несмотря на детский возраст, читалась совсем не детская серьёзность и сознательность. — Да, у него… так называемый меланоз. Проще говоря, солнечный свет губителен для него. Ему нельзя быть на солнце, — как можно доступнее попытался объяснить Соджун. — Я тоже не могу на солнце слишком долго, — немного поразмыслив, с серьёзным видом заявил Чонгук. — А по вечерам он выходит? — Да, он… — До вечера! — не дав мужчине договорить, улыбчиво попрощался мальчишка, вприпрыжку спустился по ступенькам крыльца и быстро исчез из поля зрения Соджуна. Но Пака такой неожиданный и немного странный визит лишь обрадовал, ведь у его сына, кажется, скоро появится друг. С того дня их компания состояла из Чонгука, Чимина и его папы. Они все вместе готовили пиццу или заказывали китайскую еду, устраивали бои подушками, смотрели фильмы, расположившись на полу напротив большого телевизора в гостиной, играли в настольные игры или строили дома из одеял и подушек; в общем, всегда находили какое-нибудь интересное увлечение для весёлого времяпрепровождения. Чимину нравилась дружба с Гуки. Тот сразу сумел расположить его к себе, не считал Чимина психом-вампиром, с каким-то не по годам взрослым пониманием относился к его заболеванию, приходил к нему почти каждый день, часто оставался с ночёвками и всегда с особой радостью соглашался на чиминовы предложения погулять по ночному городу. Чимин был уверен, что и Чонгуку с ним так же весело и интересно, видел в их дружбе ту самую настоящую искренность. Чувствовал её сердцем. На самом деле, жизнь Чимина не так уж и плоха. Днём он спит, а ночью тусуется, что, насколько ему известно, сейчас вполне нормально для подростков. А ещё при любом удобном случае парень играет на гитаре. У него есть прекрасный отец и замечательный друг, он учится на домашнем обучении, да ещё и на «отлично». Да, жизнь его действительно не плоха. Если, конечно, не брать во внимание постоянные посещения врачей, регулярные обследования, избегание солнечного света и… …безответную влюблённость в человека, с которым он никогда не сможет быть вместе. В двенадцать лет Чимин впервые увидел через окно своей комнаты его — четырнадцатилетнего черноволосого паренька по имени Мин Юнги, что каждое утро проезжал мимо его дома на своём скейте. Чимин втюрился в этого мальчишку по уши и бесповоротно. Он видел его каждый день, наблюдая за ним из окна своей комнаты, а Юнги даже не подозревал о его существовании. Возможно, не будь Чимин болен этим злосчастным заболеванием, он бы уже давно осмелился познакомиться с ним. В один прекрасный солнечный день вышел бы на улицу в то время, когда мимо, как по традиции, должен был проезжать юный скейтбордист Мин, попробовал бы с ним подружиться, и кто знает, быть может, у них получилось бы стать друг для друга хотя бы друзьями? Чимин довольно часто об этом задумывался, однако подсознательно понимал, что даже если бы был здоров, вряд ли бы смог так легко привлечь внимание этого мальчишки. Мин Юнги — весьма популярный парень. Он прекрасно учится, классно катается на скейте и занимается плаванием, получая непременно первые места на каждых соревнованиях, а ещё он невероятно красив, и Чимин был уверен в этом на все двести, хоть никогда и не видел Юнги вблизи, лишь только через ненавистное оконное стекло или социальные сети. Мин — идеальный парень. Во всех отношениях. Гордость родителей, мечта любой девушки и, как выяснилось, не только девушки. Только вот вряд ли этого идеального парня когда-то смог бы заинтересовать такой… как Пак Чимин. Да и к тому же, неизвестно, привлекали ли его парни вообще, Чимин даже неоднократно замечал его в присутствии девушек, желая в такие моменты всеми фибрами своей души оказаться на месте этих счастливиц. Года пролетали один за другим. Чимин вырос, но всё не оставлял своей мечты, хоть она и была абсолютно несбыточной.

* * *

Парень удобно расположился на кровати с ноутбуком за увлечённым просмотром прямой трансляции из местной школы, где в этот самый момент во всю проходила церемония вручения дипломов выпускникам. Именно в этой школе учился Мин Юнги, который сегодня вместе со всеми вступает в новую, взрослую жизнь. Кажется, Чимин даже перестал дышать, когда директор объявил имя, от которого по коже так и бегут мурашки, а где-то внутри, за грудной клеткой, сердце начинает биться с такой неистовой скоростью, что, кажется, готово сию секунду вырваться из груди вольной птицей и улететь прочь. Впрочем-то, чего таить: именно ради этого момента Чимин и включил прямую трансляцию. Ради этого коротенького отрывка, где Юнги, в школьной мантии выпускника и конфедератке поднимается на небольшой пьедестал. Директор с гордостью вручает ему заветный диплом об окончании школы, говорит несколько напутственных слов, и парень снова исчезает из кадра. Чимин наблюдает за ним, даже не моргая: нельзя пропустить ни одной секунды. Юнги выглядит сегодня просто потрясающе, и эта симпатичная выпускная тёмно-синяя форма идёт ему, как никому другому. Как бы ему хотелось прямо сейчас оказаться там, на этой церемонии, в такой же форме, получить такой же диплом из рук директора, а после вместе с любимыми одноклассниками подкинуть высоко вверх свои конфедератки, звонко смеясь и чувствуя себя самым счастливым на свете. А потом обязательно пойти со всеми на вечеринку выпускников. Чимин, вроде как, давно смирился со своим безвыходным положением, давно принял всё это и привык к такой жизни, однако временами что-то всё же болезненно царапает в самой глубине души, что-то, от чего чертовски обидно и досадно настолько, что противостоять этому парень вовсе не способен. Он просто хочет жить так же, как и его сверстники, хочет видеть их вживую, рядом с собой, а не через экран ноутбука, хочет быть неотъемлемой частью этой бурной, яркой подростковой жизни, насыщенной самыми красочными и ценными воспоминаниями, что останутся с тобой на всю жизнь и будут ласково согревать душу в тяжёлые времена. За что ему такая несправедливость? Чем он её заслужил? И снова радость за окончивших школу ребят постепенно сменяется лёгкой тоской и затаившейся в чертогах подсознания завистью. Директор всё объявлял имена выпускников, как вдруг в комнату Чимина ворвался радостно улыбающийся отец… в такой же синей школьной форме! И где он её только откопал? Чимин, как бы ни старался, абсолютно не мог противостоять своему дикому желанию громко захохотать от такого забавного зрелища, да и тоску его как рукой сняло. — Во что ты вырядился? — смеётся Чимин, приподнявшись с кровати. Да, папа определённо сделал его день. — В мантию и конфедератку! — с самодовольным видом заявил мужчина. — На выпускной всегда так одеваются, — а после протянул сыну такую же квадратную академическую шапочку, как и у себя. — Примерь! — Эм, спасибо… — надев головной убор, Чимин снова взглянул на отца, спрашивая одним взглядом: «Ну как, мне идёт?» — Просто супер, — тихо посмеивается Соджун, вытянув вперёд руку с оттопыренным большим пальцем. — И самое главное, это тебе, — теперь мужчина протянул ему диплом об окончании домашнего обучения. — А поскольку ты отличник, полагаю, ты приготовил речь, да? — А-а-э-эм… — слегка замялся Чимин, забирая диплом и, захлопнув ноутбук с приостановленной трансляцией, с деловым видом воскликнул: — Да, именно! Во-первых… я хочу поблагодарить своего директора, учителя корейского, английского, математики… — наблюдая за наигранно-горделивым выражением папиного лица и едва сдерживая смех, деловито проговаривал Чимин. — Но справедливости ради должен заметить, что мой учитель физкультуры был полный ноль в своём предмете! — Да ты что? Да как тебе не стыдно?! — театрально удивился Соджун, после чего, снова легонько посмеявшись, произнёс: — Ладно, уже можно дарить подарок? — А есть и подарок в придачу? — вновь поднимает на него глаза Чимин. — Конечно! Как же без него, это же выпускной! — отец на пару секунд скрывается за дверью и заходит обратно в комнату уже со своим подарком в руках — с кожаным гитарным чехлом, перевязанным красной атласной лентой с большим праздничным бантом, и осторожно кладёт инструмент на кровать рядом с Чимином. — Это… мамина? — тихо спрашивает парень, открыв чехол и не веря своим глазам: перед ним действительно лежит гитара его покойной матери, на которой она когда-то играла ему свои песни и на которой учила играть его самого, когда он был ещё совсем мальчиком. Чимин осторожно проводит по струнам, словно боясь случайным образом их повредить и едва ли касаясь их пальцами. На этих струнах, на этом грифе и ладах навечно остались следы самых нежных и талантливых рук… Рук его мамы. Он и не помнил, когда в последний раз видел эту гитару, словно когда не стало матери, не стало и этого инструмента, словно он не мог существовать без неё и был чем-то бóльшим, чем обычная гитара, словно в этой гитаре жила частичка самой мамы, маленькая, яркая и животрепечущая. Такая важная, неотъемлемая и такая дорогая его горячо любящему сердцу. — Правда, она старая, если захочешь новую, я… — Нет, нет, я хочу эту! — тут же набросившись на отца с крепкими объятиями и не дав ему договорить, визжит от счастья Чимин. — Спасибо, спасибо огромное… — а после возвращается к музыкальному инструменту, усевшись на кровать и с горящими глазами попробовав зажать на грифе тонкие струнки короткими пальцами. — Ты так похож на маму, — с нежностью глядя на сына и целуя его в лоб, произнёс Соджун. — Постарайся поспать, ладно? Чимин лишь согласно кивнул, проводив вышедшего из комнаты отца задумчивым взглядом, и снова устремил взор на инструмент, что так трепетно и бережно держал в своих руках. У него есть совершенно новая, купленная совсем недавно акустическая гитара, с чёрным, покрытым лаком корпусом, с мягкими нейлоновыми струнами и прекрасным звучанием, но эта, мамина гитара, которой уже больше пятнадцати лет, с облупленной в некоторых местах краской, с быстро расстраивающимися и жестковатыми струнами, немного больно врезающимися в подушечки пальцев, была лучше всех самых дорогих и роскошных. Эта гитара так идеально и правильно смотрелась в его худых бледных руках, звучала так тепло и душевно, навевая ему хоть и смутные, но всё же очень светлые воспоминания. Словно говорила с ним на языке нот и аккордов, словно была живой. А может, это сама мама казалась ему живой, ведь сейчас Чимин чувствовал её рядом каждой клеточкой своего существа. И как бы сильно ему ни хотелось провести с этой гитарой весь остаток дня, сонливость и лёгкая усталость всё же брала своё: ночью он обычно не спит, стараясь потратить это время на что-то более полезное, а спать ложится только наутро, закрыв свои тяжёлые, плотные шторы, не пропускающие в комнату ни единого лучика света. Пока все остальные в эти утренние часы уже пробуждаются и начинают бодрствовать, Чимин, наоборот, только заканчивает, засыпая крепким сном в уютных объятиях Морфея. Вот и сегодня почти всю ночь он сочинял музыку к своей новой песне, которую написал совсем недавно, и которую, конечно же, не услышит больше никто, кроме его отца и лучшего друга. С этими мыслями парень и сам не заметил, как очень скоро уснул, а открыв к вечеру глаза, слегка удивился: казалось, сон его продлился буквально пару минут, хотя за окнами было уже очень темно и в комнате воцарился ещё больший мрак, чем днём, когда надёжно задвинутые шторы не давали проникнуть в его покои никакому источнику света, способного потревожить глубокий сон. Как он так быстро отключился? И сколько вообще проспал? Приподнявшись на локтях, Чимин включил стоящий на прикроватной тумбе светильник и прислушался к непонятному шуму за окнами. Кажется, из-за него он и проснулся, и вполне возможно, что в противном случае проспал бы всю оставшуюся ночь. Встав с кровати и подойдя к окну, Чимин раздвинул шторы: по улице мимо его дома проходила толпа подростков, громко что-то обсуждая и весело смеясь. За ними — другие, шагающие либо вот такими толпами, либо небольшими группками, либо и вовсе поодиночке, и все они выглядели такими счастливыми и окрылёнными своей радостью, так звонко смеялись... Обычно в такое время на этой улице не бывает столько народу, а вся эта молодёжь направлялась будто бы в одну сторону, в какое-то конкретное место, тянулась длинной пёстрой вереницей, что так и манила Чимина сию же секунду рвануть вместе с ними. И только теперь до парня дошло: все эти юноши и девушки — выпускники, направляющиеся на какую-то вечеринку. Или что там ещё устраивают в честь окончания школы? Чимин обязательно должен туда пойти. — Слушай, пап, эм… — произнёс парень, немного замявшись и неловко топчась на месте. Он спустился на первый этаж и встал в дверях гостиной, где на диване сидел отец с какими-то рабочими бумагами в руках и очками на переносице. — Ты… ты не отпустишь меня на станцию поиграть на моём прекрасном подарке?.. — медленно выговорил он, теребя пальцами ткань серой толстовки. Он знает, как строго относится к таким просьбам отец, ибо слишком сильно печётся о сыне и с большой опаской отпускает его куда-то даже в вечернее время, когда солнца можно уже не бояться. Но Чимин во что бы то ни стало должен туда пойти. Как обычный подросток, который сегодня окончил школу. Пропускать очередное веселье и оставаться в такой знаменательный вечер дома ему совершенно не хочется. — Десять часов, Чимин, — подняв на него глаза, с нотками возмущения отреагировал Соджун. — Позови Гуки к нам домой и поиграй лучше для нас. — Гуки сегодня с семьёй, и ты же знаешь, я обожаю играть тебе, но… я должен учиться выступать на публике. Там Джин-хён, он за мной присмотрит! Пожалуйста-пожалуйста, пап!.. — состроил умоляющую гримасу Чимин. — Кстати, сегодня ведь выпускной, и детям по традиции разрешают погулять подольше… — Ладно, так уж и быть. Можешь вернуться на час позже, то есть в полночь, хорошо? — более мягко ответил папа, улыбнувшись уголками губ и снова вернувшись взглядом к своим документам, а Чимин с радостными визгами тут же запрыгал от счастья. — И кинь мне СМС-ку, когда доберёшься, иначе я приеду сам и это станет тебе уроком о том, как не надо нарушать комендантский час! — последние слова Соджуну пришлось почти выкрикнуть, так как сын, схватив из своей комнаты чехол с гитарой, промчался мимо гостиной со словами «Я люблю тебя, пап!»

* * *

Юнги со скучающим видом сидит неподалёку от разведённого костра на низком бревне, медленно попивая холодное пиво из пластикового стаканчика и задумчиво глядя на подрагивающее от лёгкого ветерка пламя. Сегодня у всех школьников, по традиции, выпускная вечеринка, на которой вроде как ни в коем случае нельзя унывать и скучать, ведь это, возможно, последние часы, которые ты проводишь со своими одноклассниками, и после этого вы, скорее всего, больше никогда не увидетесь. А поэтому нужно повеселиться на славу, чтобы запомнить эту ночь на всю оставшуюся жизнь. Только вот Мину не до веселья. Совсем. Тусовку решили затеять прямо на одном из пусанских пляжей. Развели костры, расставили повсюду длинные брёвна, развесили горящие тёплым золотистым светом гирлянды. Музыку врубили на всю громкость, приволокли несколько больших коробок с алкоголем… Кажется, здесь собрались не только выпускники, но и все остальные ученики школы, ибо людей вокруг так много, что Юнги не видит ничего, кроме огромного скопления танцующих и уже явно нетрезвых школьников. Он, конечно, выбрал местечко подальше ото всех, чтобы побыть наедине с собой, со своими мыслями, ибо данная шумиха его вовсе не привлекает, и чёрт знает, зачем он вообще сюда заявился, но даже здесь, поодаль ото всех, всё равно не избежать этой оглушающе громкой музыки и несмолкаемых голосов. — Эй, чувак, заканчивай уже! — к нему, ещё издалека заприметив скучающего друга, уже пулей примчался Тэхён. — Сидишь тут, киснешь, тоску на всех наводишь… Допивай своё пиво и пойдём тусить! Ох уж этот Ким Тэхён. Заядлый тусовщик. Юнги знаком с ним уже много лет, и за это время успел сделать вывод, что они с лучшим другом — совершенно разные люди. Но эта разница вовсе не мешает им дружить. Противоположности, вроде как, притягиваются? Ким, например, никогда не сидит на месте, всегда обеими руками и ногами за любой кипиш с алкоголем и не только, постоянно влипает в какие-то приключения; Юнги же, в отличие от него, ведёт более спокойный и размеренный образ жизни, на вечеринки ходит крайне редко, большую часть времени посвящая тренировкам и учёбе. Но лишь потому, что так хотят его родители. Строгие и чертовски требовательные. И Юнги бы соврал, сказав, что такая донельзя правильная жизнь его вполне устраивает, соврал бы, сказав, что ни капельки не завидует своему другу, который живёт одним днём, свободно и беспечно, ни в чём себе не отказывая. Отец с детства растил Мина в строгости. С детства корил за малейшую оплошность, пытаясь вырастить идеального во всех отношениях человека. С детства дал ему понять, как сильно он будет потом жалеть, если посмеет хоть в чём-то ослушаться и сделать по-своему. Мать была менее строга, чем отец, и всегда говорила сыну, чтобы тот не держал обиды на папу, чтобы попытался его понять, только вот Юнги, как бы ни старался, понять не мог. И не обижаться тоже. Однако у отца всё-таки получилось. Мин и правда вырос идеальным. Сам он себя таковым не считал, но знал, что таким его видят другие: он был безупречным учеником и любимцем всех учителей, что без конца восхваляли его и ставили в пример, идеалом каждой девушки и гордостью тренера по плаванию. Но плавание, наверное, было единственным, что Юнги выбрал сам. Вода с детства притягивала его своей удивительной величественностью, а данный вид спорта полюбился ему, как только он впервые увидел по телевизору соревнования по плаванию. Словно заворожённый, загипнотизированный, неотрывно следил за происходящим на экране, и кажется, даже не дышал, не моргал, стараясь не упустить ни секунды, а после попросил родителей отдать его на занятия в местную спортивную школу. Со временем это стало не просто его хобби, а пылкой, страстной любовью. Настоящим спасением. Спасением от криков отца, от нескончаемых ссор с ним, от собственной злости и обиды. Так, тренируясь до поздней ночи, Юнги выплёскивал наружу все негативные эмоции; ныряя на самое дно бассейна, забывал обо всём, что тревожило его душу. Избавлялся от этой ненавистной обложки фальшивой идеальности, давая полную волю своим истинным чувствам. Словно там, в этой прохладной воде, он был самим собой и мог не притворяться. Ведь вода никогда бы не упрекнула его за это. Его не интересовали все эти фанатки, что сотнями подписывались на его странички в социальных сетях, оставляли комментарии в виде эмоджи-огоньков под его постами и назойливо пытались познакомиться. Не интересовала эта выматывающая учёба, но он всё равно, против воли и с полным отсутствием какого-либо желания, продолжал регулярно посещать уроки и готовиться до самой ночи к очередному тесту, ведь вынужден был закончить школу с отличием. Раньше без конфликтов с отцом не проходило ни одного дня, но с того времени Юнги уже давно вырос, повзрослел морально, охладел ко всей этой ситуации и просто смирился. Делал то, что должен, и мысленно желал поскорее закончить учёбу и свалить из родительского дома куда подальше. — Юнги, ты нарвался, — следом за Тэхёном к парню подходит черноволосая девушка в коротком жёлтом платье и с весьма эффектным макияжем. Если другие особо не заморачивались со своим внешним видом и пришли в более-менее удобной и неприметной одежде, как раз подходящей для ночного пляжа, то Наён — именно так её звали — как всегда старалась выглядеть на все сто. Как никак, одна из самых популярных девушек школы, которая вот уже целый год пытается привлечь к себе внимание не менее популярного парня. Только Юнги до неё нет совершенно никакого дела. — И что я натворил опять? — устало усмехается он, вставая с бревна. — Не принёс мне выпить! — капризно воскликнула та, и, о Боже, как же Мину хотелось бросить ей этот стаканчик из-под пива прямо в лицо со словами «Ну на, попей». Наён — чертовски бесячая. И та ещё стерва. — Не знал, что у тебя жажда… — сунув руки в карманы чёрных джинсов, с безразличием произнёс он. — Уже знаешь! — широко улыбнулась девушка, как бы в шутку толкнув того в плечо, но тут же спохватилась, заметив, как парень немного зажмурился и еле слышно зашипел, и с лёгким волнением добавила: — Оу, извини… Я забыла. — Ничего, — говорит Юнги, стараясь не обращать внимания на возникшую в прооперированном плече боль. Операцию ему провели месяца два назад, но она была довольно сложной и парню требовалась длительная реабилитация. Боли всё ещё иногда беспокоили его. Да, Юнги действительно всей душой любил плавание, отдавался этому спорту на тысячу процентов, работая не покладая рук и постоянно стремясь за всё лучшими и лучшими результатами. Но непредвиденная травма плеча в один момент угробила всю его спортивную карьеру, обломала всевозможные планы и лишила шанса заниматься плаванием и дальше. Мин не знал точно, сможет ли вообще вернуться в эту колею, позволит ли непреклонный тренер показать себя снова, дать возможность восстановить свою физическую форму и натренировать все приобретённые за долгие годы навыки. Но надежда, неиссякаемая, отчаянная и непоколебимая, всё так же теплилась где-то глубоко, в самом сердце. Только этой надеждой он в последнее время и жил. — Сильно болит? — прикусив губу, спросила девушка, и это мимолётно проскользнувшее волнение в её глазах очень быстро сменилось на более привычную для неё кокетливость и даже лёгкую похотливость, а тон голоса приобрёл отчётливо флиртующий оттенок. Она игриво приподняла пальчиком рукав белой футболки Юнги, взглянув на накачанную руку. — Слушай, раз ты уже не плаваешь, может быть, найдёшь время на меня? Послезавтра я устраиваю выпускную вечеринку у себя дома… Придёшь? — Да, наверное, — отвечает парень, поправив рукав футболки, а Наён с загадочной улыбкой удаляется к подругам. — Обалдеть, — произносит Тэхён, провожая взглядом стройную фигуру девушки. — К тебе подкатывает сама Наён, чувак! Стой, а ты куда это? — спрашивает он, переведя взгляд на друга, что уже накинул на себя лёгкую чёрную куртку и, видимо, собирался уходить. — Да брось ты, это же ночь выпускников! — Не моя тема, Тэ. Увидимся, — равнодушно кидает на прощание Юнги и очень скоро исчезает из виду, покидая шумный пляж быстрым шагом.

* * *

— Джин-хён, — заглянув в небольшое окошко, здоровается Чимин с пареньком примерно двадцати пяти лет, что сидит за кассой в небольшом помещении, расположенном на станции прямо около железной дороги. Его отец работает билетным кассиром, а сам Джин подрабатывает тут вечерами, подменяя его. Они с Чимином не близкие друзья, но знают друг друга уже довольно давно и неплохо общаются. — Ох, я думал, ты уже не придёшь, — заметив его, произносит Джин. — Я не могу разочаровать толпы своих фанатов! — шутит Чимин, получая в ответ от кассира лёгкий смешок. Дойдя до ближайшей скамейки, Чимин открывает чехол и, достав мамину гитару, подаренную ему сегодня утром отцом, садится вместе с ней на скамейку; быстро подтягивает струны, уже на слух настраивая инструмент на нужную тональность, и кладёт рядом тетрадь со своими песнями. Но начать он хотел бы не с них, а с песни «Apocalypse» группы Cigarettes After Sex, аккорды к которой он тоже записал в эту тетрадь. Ему всегда нравилось исполнять композиции данной группы, прославленной лёгким и расслабленным стилем и красивыми текстами, основанными на темах любви и романтики. Да и голос вокалиста он часто находил схожим со своим собственным — такой же мягкий, высокий и мелодичный. Но в плане пения Чимин всё равно себя недооценивал: до идеала ему было весьма далеко. Ведь он никогда не занимался вокалом профессионально, не ходил ни на какие занятия и обычно пел дома, для души, получая от этого искреннее удовольствие. И парень начинает петь. Тихо, немного робко, ощущая лёгкое смущение. По струнам бьёт несмело, не во всю силу, словно боясь нарушить эту тишину, воцарившуюся на малолюдной железнодорожной станции, и привлечь к себе слишком много внимания. Да, он часто приходит сюда за тем, чтобы поиграть для людей, но каждый раз начинается всегда одинаково, потому что раскрепоститься сразу Чимину не удаётся; нужно немного привыкнуть, расслабиться, распеться, чтобы эта некомфортная неловкость поскорее пропала и не дающая петь во весь голос застенчивость перестала сковывать изнутри. Ко второму куплету Чимин поёт уже громче. Пальцы левой руки увереннее зажимают на грифе струны, ловко меняя аккорд за аккордом, пока правая рука ритмично бьёт по звонким струнам, воспроизводя чистые и мелодичные трезвучия. Смущение с каждой нотой, с каждым звуком, улетает всё дальше, и Чимин, прикрыв глаза и слегка улыбаясь, поёт уже так уверенно и смело, будто вовсе и не стеснялся буквально минуту назад, будто даже никого и ничего не замечал в этот момент, полностью отдавая себя музыке. Он не обращал внимания на людей, что проходили мимо, кидая на него заинтересованные восхищённые взгляды, на их перешёптывания и вообще присутствие рядом. Будто их и не было. Был только он, Чимин, и гитара его матери, а голос его сливался с голосом инструмента в нечто настолько целостное и неделимое, что дух захватывало. Услышав звяк упавших в чехол монет и открыв глаза, он увидел в этом чехле ещё и одну денежную купюру. К перрону в это время уже подъехал поезд, из которого один за другим выходили люди; в глаза им сразу же бросался поющий на скамейке белокожий гитарист, пройти мимо которого они были просто не в силах. Он приковывал к себе восторженные взгляды околдованных его волшебным голосом людей, заставляя их невольно останавливаться неподалёку от него и зачаровывая ангельским пением. В чехол всё бросали позвякивающую мелочь, самые щедрые слушатели не жалели для Пака и более крупных сумм и бросали купюры. Какой-то мальчишка даже положил в чехол маленькую пачку конфеток M&M’s. Чимин чувствовал себя в этот момент таким счастливым, глядя на эти восхищённые взгляды проходящих мимо людей и их восторженные улыбки, что будь у него крылья, он тотчас взлетел бы от переполняющих его эмоций. Парень увлёкся настолько, что даже не заметил, как прямо напротив него вдруг возник… Мин, чёрт возьми, Юнги. Он стоял примерно в метре от него, держа руки в карманах чёрной куртки и почему-то приоткрыв слегка рот. Чимин поднял на него глаза как раз тогда, когда уже допевал последние строки песни, но от неожиданности случившегося его словно парализовало: голос тут же замолк, а гитара моментально затихла. — Привет… — здоровается слегка растерянно Юнги, глядя на него заинтересованным взглядом и улыбаясь одним уголком губ. Нет, такого исхода событий Чимин точно не ожидал. К такому он был абсолютно не готов! — А-э… — невнятно мямлит Пак, моргая удивлённо округлившимися от испуга глазами и, не успев толком ничего понять и переварить, мгновенно вскакивает с места. Чимин быстро снимает с себя гитару и кладёт в чехол, прямо на лежащие в нём деньги, не замечая, как M&M's в жёлтой упаковке выпадает из него вместе с лязгающими об асфальт монетками. Движение поспешны, суетливы и неловки, Чимин даже не соображает, что вообще делает, а замочек на чехле никак не хочет поддаваться его дрожащей руке, и щёки от этого только сильнее заливаются розовой краской. Кажется, сердце у Чимина стучит с такой силой, что его биение он ощущает уже физически. — Нет, нет, постой! — доносится до него взолнованный возглас Юнги, что начал помогать ему собирать с земли рассыпанную мелочь. Но Чимин, словно ничего и никого не слыша, уже готов рвануть отсюда на всех парах и больше никогда не возвращаться, как вдруг в глаза бросается выпавшая из чехла злосчастная жёлтая пачка, за которой он тут же тянется рукой. А когда его ладонь соприкасается с длинными худыми пальцами Юнги, который тоже потянулся в ту сторону, сердце у него и вовсе останавливается. Сначала бьётся неистово, буйно, отчаянно, точно обезумевшее, содрогая всю грудную клетку, а потом просто раз — и вмиг останавливается. — Держи, — выпрямляется Мин, протягивая M&M's Чимину и глядя на него как-то виновато. А Чимин смотрит на него, приоткрыв рот и заторможенно моргая, не в силах оторвать взгляд. Он никогда ещё не видел Юнги настолько близко. Настолько реально. И никогда не сомневался в том, что вблизи тот ещё красивее. А что сейчас? Он стоит прямо напротив него, так близко, что достаточно вытянуть руку, чтобы его коснуться… Юнги ростом немного выше, и Чимину приходится поднять взгляд, чтобы посмотреть в его тёмно-карие, затягивающие в бездонный омут глаза, и утонуть в этих глубоких, неизведанных океанах без возможности вынырнуть обратно. И каких же усилий ему стоило перестать созерцать эти красивые черты лица напротив, эти алые губы, кажущиеся суховатыми и потресканными, но от этого не менее притягательными, эти глаза, что глядят прямо на него и смотрят, кажется, в самую душу, эти чёрные и мягкие на вид волосы, в которые так нестерпимо сильно хочется зарыться рукой. В меру подкачанное, спортивное тело, широкие плечи и стройные ноги, облегаемые тонкой тканью чёрных, рванных на коленках джинсов, бледноватые руки с длинными костлявыми пальцами и выделяющимися под тонкой кожей синеватыми венками. И голос… низковатый, немного хриплый, бархатистый, предназначенный, несомненно, для исполнения самых красивых песен, закрадывающийся в самое сердце, в самую глубь разума, лишая воли и какого-либо самообладания… Голос, который Чимин готов слушать вечность. — Прости, я не хотел напугать тебя, — снова произносит Юнги, добродушно приподнимая уголки губ. И Чимин может поклясться, что уже ощущал, как от этой лёгкой обворожительной улыбки он утрачивает своё агрегатное состояние, тает и превращается в лужицу, которую осталось только вытереть с перрона. — Эм, я… я и не испугался, — бормочет, как что-то само собой разумеющееся, Чимин, складывает всё в гитарный чехол и снова пытается застегнуть его, нервно посмеиваясь и почти сгорая от стыда. — Уже уходишь? Куда ты так спешишь? — спрашивает Юнги, и Чимин отчётливо слышит в его голосе нотки непонимания и беспокойства. — Домой, эм… мне надо домой, — отвечает быстро Пак, мысленно проклиная застёжки, что заклинили совсем не вовремя. — Домой? Ты разве здесь живёшь? — всё задаёт вопросы Юнги, наклонившись и придерживая чехол, чтобы Чимину было легче его закрыть. — Ты же не учился в нашей школе, так? — Нет, я учился… в другой школе… И знаешь, у меня выпускной сегодня, а мой отец ужасно волнуется, и мне нужно… — тараторит тот, стараясь не смотреть на него, и, расправившись с чехлом, поднимает его со скамьи, чтобы надеть на плечо, но силы в руках почему-то не хватает и он чуть не роняет его на землю. Однако большие ладони Юнги ловко подхватывают гитару, и как раз в тех местах, где находились руки Чимина. У последнего уже кардинально сносило крышу и от собственного стыда, и от этого неловкого напряжения между ними, и от горячих миновых рук, ощущать которые на своей коже было крайне непривычно и до головокружения приятно. — Осторожнее, — усмехается Юнги, а Чимин глядит на него снизу вверх и не может произнести ни слова. Юнги смотрит ему прямо в глаза… Взглядом пронзает насквозь. Нет, это выше его сил, он этого просто не выдержит и упадёт сейчас замертво на этом перроне прямо на глазах у парня своей мечты. — Мне нужно идти, — резко выпаливает Чимин и разворачивается, чтобы как можно скорее отсюда бежать, но Юнги явно не собирается его так быстро отпускать. — Стой, подожди, к чему такая спешка? — легонько схватив парня за локоть, не унимается Мин. Реакция Чимина на его появление показалась Юнги какой-то уж слишком странной. Почему он, только увидев его, сразу начал собираться и уходить? Почему так засуетился и разнервничался? Неужели действительно чего-то испугался? Куда так сильно торопится и почему не желает ничего объяснить? — М-м, мне нужно домой… к моему… коту! — бесстыдно врёт Пак, закусив нижнюю губу. — К коту?! — Д-да! Он… умер. Сегодня. Чимин предпочёл бы сейчас умереть сам, лишь бы не видеть выражения лица Юнги, который, приоткрыв рот и недоумённо нахмуря брови, всё продолжал смотреть ему в глаза, абсолютно ничего не понимая. Чёрт, до чего же всё это стыдно и нелепо… Полнейшая бредятина. — Тогда тебе некуда торопиться, — поразмыслив немного, умозаключил Юнги. — Нет, ты не понимаешь, мне ведь надо… похороны организовать… для кота, который… умер, да. Он ведь ужасно… мёртвый. Юнги снова впадает в ступор, пытаясь переварить только что услышанную информацию, а Чимин, воспользовавшись этим, мгновенно срывается с места и убегает прочь. Юнги, спохватившись, бросает ему вдогонку громкое «Скажи хоть как тебя зовут!», но парня уже и след простыл. Ещё немного потопчась на том же месте, он вдруг замечает на скамейке забытую загадочным гитаристом синюю тетрадь...