Dusk Till Dawn

— Вы не заметили каких-либо изменений? Двигательные функции в норме? — спрашивает лечащий врач Чимина, сидящий в кресле, закинув ногу на ногу. Соджун сидит напротив него, разместившись на небольшом кожаном диванчике. Врачу на вид не больше тридцати лет, а на бейдже можно разглядеть имя — Чон Хосок. На коленях лежит клипборд, куда он сосредоточенно что-то записывает из рассказов Соджуна. — Да, — отвечает Пак. — И на том же уровне мозговые функции. Он не испытывает боли, когда глотает или говорит. Ну и… никаких изъязвлений на роговице я не вижу, поэтому нет оснований подозревать нейродегенерацию, — рассказывает мужчина, поглядывая на врача. На сегодняшний приём Соджун пришёл без сына, но только чтобы не подвергать его лишний раз опасности, ведь на небе сегодня пеклое солнце. Когда присутствие Чимина на приёме необходимо, например, для проведения какой-то процедуры или обследования, Соджун привозит его в клинику вечером, либо же Чимин надевает полностью закрытую одежду — огромные толстовки с длинными рукавами и капюшонами, брюки, надёжно прикрывающие ноги — чтобы не допустить попадания солнечного света на кожу. И даже несмотря на то, что в таких редких случаях Чимин одет совсем не по-летнему и передвигается только по пути от отцовской машины с затемнёнными стёклами до дверей клиники (и то по тени), это всё равно риск. Любое нахождение на улице в светлое время суток для Чимина — риск. Любое пребывание на солнце даже одну миллисекунду — риск. Любое малейшее попадание солнечного света на его кожу — смертельный риск, ведь это приведёт к развитию рака кожи, вылечить который будет уже нельзя. — Он бывает на солнце? — перестав писать и подняв серьёзный взгляд на Соджуна, спрашивает Хосок. — Нет, конечно нет, — сразу же отвечает тот. — Я выпишу новый рецепт, но ему нужно ходить на приёмы вместе с Вами, — встав с кресла и направившись к своему рабочему столу, заявляет молодой врач. — Да, знаю, — слегка усмехается мужчина, встав с дивана и поправив пиджак. — Но подростки обычно стесняются своих отцов. — У него меланоз, — с серьёзным видом произносит Хосок так, словно отец Чимина даже не знает о заболевании своего сына. — Поэтому не стоит рассчитывать на ремиссию. С каждым годом риск возрастает. Если на него попадёт хоть капля солнечного света… — Не попадёт, — перебивает врача Соджун. — Он в возрасте, о котором мы говорим… — Не попадёт, — повторяет тот. Хосок бесшумно вздыхает и, сев за свой стол, выписывает рецепт для препарата, который необходимо принимать Чимину. — А как там исследования Вашингтонского университета? — прерывает тишину Соджун. — Я внёс Чимина в список для тестов второго этапа. Если до него дойдёт, конечно… — отвечает Хосок. — Не хочу Вас обнадёживать, но финансирование минимальное, и речь идёт о болезни, поражающей всего одного человека на миллион, — говорит врач, протягивая мужчине листочек с рецептом. — Нам повезло. Чимин и есть один на миллион.

* * *

— Похороны кота? — смеясь, переспрашивает Чонгук. — Хватит уже это повторя-ять… — мученически простонал Чимин, упав на кровать и спрятав покрасневшее лицо в подушках. С вчерашней позорной встречи с Юнги прошла уже целая ночь и половина дня, а Чимин всё никак не может выбросить это из головы и отвлечься на мысли о чём-нибудь другом. Он и не помнит, когда в последний раз ему было настолько стыдно за себя. Он мечтал увидеть Мин Юнги вживую с того самого дня, когда понял, что влюбился. Но он совершенно не ожидал, что эта встреча произойдёт так внезапно. Не ожидал, что Юнги застанет его как раз в тот момент, когда он будет петь. Не ожидал, что тот захочет познакомиться и что вообще обратит на него хоть какое-то внимание. А ведь он обратил! Чимин понял это только потом. Понял, что Юнги стоял там не пойми сколько времени и слушал, как он поёт; что ему, судя по реакции, даже понравилось его выступление, и что потом он явно посчитал Чимина полным идиотом. В последнем Пак был более чем уверен, а потому хотел просто исчезнуть с лица Земли, ибо жить с таким позором и дальше он уже никак не сможет. Просто не выдержит. Ну почему, почему всё сложилось именно так? Почему он отреагировал на Юнги так глупо и нелепо и напридумывал чёрт знает чего? Ведь можно было, как нормальный человек, просто поздороваться и дружелюбно улыбнуться. С ним заговорил сам Мин Юнги, а он повёл себя, как последний идиот, и так трусливо сбежал, упустив свой, возможно, единственный шанс на то, чтобы познакомиться с ним. Ведь у Чимина всё не как у людей. — Вообще, я слышал, что дохлые питомцы — классный афродизиак, — произносит с наигранно-задумчивым видом Чонгук, как вдруг в него прилетает брошенная разъярённым Чимином подушка, но Чон только сильнее начинает хохотать. — Ну Гуки, а что я мог сказать?! — привстав с кровати, возмущается Чимин. — Придумал бы что-то более правдоподобное! — Типа «Привет, я Пак Чимин, мне 17 лет, я влюблён в тебя по уши и только и делаю, что наблюдаю за тобой из окна уже целых пять лет»? — Ла-адно, только не начинай, — Чонгук начинает крутиться в кресле на колёсиках. — Ну что я за идиот… Ни ума, ни фантазии… — страдальчески протянул Чимин. — Зато у тебя есть M&M's, — произносит Чонгук, подъезжая на кресле ближе к кровати Чимина и протягивая другу тарелочку с высыпанным в неё разноцветным драже. — Кстати, — вспоминает Чимин, отправляя в рот одну штучку, — я начал писать новую песню… Хочу, чтобы ты оценил, — парень вскакивает с кровати и открывает гитарный чехол, но с ужасом обнаруживает, что кроме музыкального инструмента и небольшого количества мелочи в нём ничего больше нет, и останавливается посреди комнаты, слегка нахмурив брови и сосредоточенно о чём-то задумавшись. — Стоп. А где… моя тетрадь?  Он поворачивается к другу, а Чон сразу замечает его неподдельно встревоженное выражение лица и нарастающую панику в округлившихся серо-голубых глазах. Они смотрят друг на друга, не моргая и, кажется, даже не дыша, потому что думают об одном и том же. — Не-ет, Чим, только не говори, что ты… — Нет, нет, этого не может быть, — начал бормотать тот, судорожно копашась на рабочем столе и заглядывая в каждый ящик. — Нет-нет-нет, только этого не хватало... Чимин, прикрыв рукой рот, снова оглядывает комнату, пытаясь вспомнить, куда мог сунуть тетрадь, хотя на подсознательном уровне уже понимает, что тетради здесь вовсе нет и что он её либо где-то потерял, либо забыл на чёртовой скамейке… И последний вариант пугает его гораздо больше, ведь если она действительно осталась вчера на станции, на той самой скамейке, то кто-то вполне мог забрать её и прочитать то, что Чимин туда записывал — все песни, стихи, мысли, рисунки. Ведь содержимое тетради заканчивалось далеко не на одних песнях и музыке к ним, да и к тому же, всё это слишком ценное, слишком важное и личное. Нельзя, чтобы увидел кто-то ещё. И Чимин всей душой надеется на то, что, даже если так и случилось, этот «кто-то» — не Мин Юнги. А в противном случае можно смело заказывать гроб. — Чим? — Кажется, я оставил её на станции… — произносит парень, присаживаясь обратно на кровать, а после поднимает взгляд на друга: — Ты не сгоняешь туда? Гуки, умоляю, это вопрос жизни и смерти… — Я бы тебя выручил, правда, но сегодня у меня на повестке ещё пара-тройка кошачьих похорон, — отвечает Чонгук с такой серьёзностью, что Чимин и не сразу понимает, что тот всего лишь шутит, а после заливается смехом и начинает лупить друга подушкой: — Нет, нет, не убивай меня!.. — уворачиваясь от «ударов», смеётся с ним Чон. А потом всё же отправляется на станцию.

* * *

Чонгук уже не считал, в какой раз проверяет все перроны, заглядывая под каждую скамейку. Он спрашивал о пропаже и у прохожих, и у билетного кассира, смотрел даже внутри, в здании станции, где пассажиры обычно ждут поезда в зале ожидания; посмотрел в кабинках туалета, пытался узнать, видела ли тетрадь уборщица, что неспешно проходилась по плитке шваброй, но так и не получил никакого ответа. Тетради не было. Словно сквозь землю провалилась. Чонгук ещё немного походил вдоль перронов, думая о том, как сильно расстроится Чимин, когда он вернётся к нему с пустыми руками, и подумал даже о том, что тот, возможно, и не забывал здесь тетрадь, а просто сунул её куда-то и она потерялась в беспросветном бардаке его комнаты. Наверное, искать дальше не было смысла, ведь потерянной вещицы нигде не было, а он пробродил здесь уже битый час, если не больше. Стоит просто извиниться перед лучшим другом и сказать всё, как есть. И Чонгук, возможно, так и поступил бы, если бы не заметил, что на станции появился Мин Юнги с той самой чиминовой тетрадью в руках. Видимо, решил подождать Чимина здесь, думая, что тот снова придёт сегодня играть на гитаре, и отдать ему тетрадь лично. — Привет, — подходит к нему Чон. — Это принадлежит моему другу. — Твоему другу? — переспрашивает Юнги и получает в ответ положительный кивок, как вдруг, будто бы узнав его лицо, снова произносит: — Погоди, ты ведь Чонгук, так? Мы на английский вместе ходили. Я Юнги… — Мин Юнги, да, я знаю, — говорит за него Чонгук и поправляет: — Мы ходили на историю. — А этот парень... Откуда ты его знаешь? Он ведь недавно переехал сюда? — Сначала тетрадь. — Скажи мне, где он живёт, и я сам ему отвезу. Чонгук мысленно удивился тому, как заинтересованно говорит о Чимине Юнги и как настойчиво хочет снова его увидеть. Ведь он мог бы просто отдать ему эту злосчастную тетрадь и уйти, или же вообще не забирать вчера её себе. Но нет, он решил взять её и сегодня специально прийти сюда, чтобы вновь встретиться с Чимином и, возможно, ещё раз попытаться с ним познакомиться. А всё это значит только одно: Юнги им явно заинтересовался. И это Чонгука удивляло не меньше, ибо вчера, судя по рассказу лучшего друга, Пак выставил себя полным дураком, у которого умерла кошка и которому срочно потребовалось организовать для неё похороны в одиннадцать часов вечера. Любой нормальный человек сам свалил бы куда подальше, посчитав Чимина чокнутым, и предпочёл бы больше никогда с ним не пересекаться, а Юнги, видимо, такое непонятное поведение только заинтриговало и разожгло в нём желание снова увидеть этого странного парнишку. — У меня есть идея получше, — немного поразмыслив, отвечает Чонгук.

* * *

Чимин приходит на станцию к восьми часам вечера. На улице уже стемнело и солнечный свет ему не угрожает, поэтому отец спокойно отреагировал на просьбу разрешить ему сбегать за тетрадью на станцию и отпустил его, сказав быть осторожнее и не задерживаться надолго. Чимину буквально час назад пришло сообщение от Чонгука со словами: «Тетрадь нашёл, но опаздываю на работу. Оставил её в билетной кассе» Поэтому Чимину ничего не оставалось, кроме как отправиться туда снова и наконец-то забрать опрометчиво забытую вещицу. — Джин-хён? — Пак заглядывает в окошко, но кассира на месте нет. Наверное, куда-то отошёл, думает Чимин и направляется к скамейке, чтобы подождать его там, однако… Мин Юнги. Мин, чёрт возьми, Юнги! Только увидев его, стоящего как раз около скамейки и прислонившегося спиной к стене, Чимин вдруг остро ощущает, как резко останавливается сердце и перестают работать лёгкие, а заметив в миновых руках свою тетрадь, едва ли удерживается на ногах, потому что они в один миг становятся какими-то совсем ватными и неощутимыми. Нет. Только не это. Только не Юнги. Только не здесь. Только не с этой чёртовой тетрадью. Чимин быстро пятится назад, скрывшись за углом здания станции, и, к превеликому счастью, остаётся незамеченным. — Привет! Как второе свидание? — слышится в трубке радостный голос Чонгука, как только Чимин набирает его номер. — Ты подставил меня! Ты с ума сошёл?! — громким шёпотом возмущается тот, вжавшись в стенку и желая прямо сейчас слиться с ней в одно целое. — Я же в домашней одежде! Выгляжу, как идиот! — Да прекрати, Чим. Ты ему нравишься, слышишь? Сто пудов. Просто будь собой и постарайся не болтать всякую чепуху. И позвони мне потом, окей? Но восприятие его слов отключилось уже после фразы «Ты ему нравишься», что вытеснила из чиминовой головы все остальные мысли и раздавалась из недр разума оглушительно громким эхом. А ещё казалась такой нереальной, глупой и бредовой, что парень лишь нахмурил брови и быстро встряхнул головой, словно услышал только что какую-то несусветную чушь. Ну как он, Пак Чимин, мог понравиться ему? Это же просто уму непостижимо. Любит ведь Гуки ляпнуть какую-то хрень. Но Чимин не мог отрицать того, что на долю секунды ощутил, как глубоко внутри от этих слов что-то волнительно и очень приятно затрепетало. Не мог отрицать того, что очень сильно хотел, чтобы сказанное Чонгуком оказалось правдой. — О мой Бог… — шепчет Чимин, пряча телефон в карман домашних треников и выглядывая из-за угла, как вдруг понимает, что Юнги заметил его. Вот и всё. Теперь деваться некуда. Сбежать снова он не может. Чимин ещё пару секунд переминается с ноги на ногу, пытаясь восстановить учащённое от волнения дыхание и собираясь с силами, и всё же выходит из-за угла. Тот направляется ему навстречу, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Ты не сон, — улыбается Юнги. — Я подумал, что вчера ты мне привиделся. — Ты… был в фазе быстрого движения глаз? — как ни в чём не бывало спрашивает Пак и тут же замолкает, поняв, что снова взболтнул какую-то чушь, хотя именно этого он и боялся допустить. — Что? Если уж и позориться, то до конца. Так ведь, Пак Чимин? — Тогда, в основном, и снятся сны… Ну, да, мозговая деятельность достигает своего пика и… глаза под веками так бешено двигаются, то ещё зрелище… — произносит Чимин и тянет длинные рукава красной клетчатой рубашки вниз, и они почти свисают с худых рук, полностью закрывая его маленькие ладони, но Юнги просто смотрит на него с лёгкой улыбкой, и парню даже кажется, что тот вовсе не считает его чокнутым. — А вообще, спасибо, что… — Скажи всё-таки, как тебя зовут, — произносит Юнги, не давая Чимину забрать из его рук тетрадь, за которой он потянулся. — Э-эм… Чимин, — слегка растерявшись, отвечает тот, подняв на него смущённый взгляд. — А меня Юнги. — Оу, надо же, какое редкое имя. Хорошо, что представился, я бы в жизни не угадал… — снова тараторит Чимин, ощущая, как заливаются краской разгорячённые щёки. Юнги сначала смотрит на него с лёгким недоумением, но очень быстро меняется в лице и снова улыбается, видимо, понимая, что Чимину и самому очень неловко, и не желая смущать его ещё больше. Нет, находиться с Юнги так близко Пак просто не в силах. Для него это слишком. С одной стороны, он в него влюблён, и наверное, наоборот, должен быть только рад тому, что сейчас стоит и разговаривает с ним, ведь совсем недавно он мог об этом только мечтать. Но с другой… Он и сам не может понять, почему ему так сложно выдерживать рядом присутствие Юнги. Чимин просто был к такому не готов, просто ему очень неловко, просто он никак не ожидал, что их знакомство произойдёт в таких обстоятельствах и что оно вообще произойдёт. Он забирает тетрадь из рук парня и уже разворачивается, чтобы уйти, как вдруг что-то вспоминает: — А ты не… — резко развернувшись к нему, спрашивает Чимин и переводит взгляд с тетради на Юнги. — Ты ведь… не открывал её? — Я лишь… одним глазком, — отвечает тот. — Что? — возмутился Чимин и слегка нахмурил брови. — Ты серьёзно? Это ведь… чужая вещь. — Слушай, я… — Это мог быть личный дневник! В смысле, это и есть он, вроде того! А вот теперь и правда можно заказывать гроб. Юнги всё-таки открывал его тетрадь. — Прости, прости меня, — Мин подходит ближе и слегка поднимает руки, будто бы хочет коснуться его, накрыть ладонями плечи и заглянуть в глаза, но в итоге просто останавливается в сантиметрах десяти от него, не позволяя себе ничего лишнего. А Чимин никак не может проигнорировать те нотки искреннего беспокойства, что так отчётливо слышались в голосе Юнги, который, видимо, не на шутку испугался, что Чимина его поступок мог очень сильно задеть. — Вчера ты так быстро убежал. Я же не знал, чья это тетрадь, так что… глянул одним глазком. Ты пишешь от руки, это круто. Старая школа, — и он снова улыбается, и Чимин готов растаять от его улыбки прямо здесь. Он смотрит в его карие глаза, приоткрыв рот и не в силах отвести взгляд. Эти глаза словно притягивают к себе сильнейшим магнитом, завораживают, всецело завладевают твоим разумом и затягивают с головой в свои бескрайние океаны. В этих глазах-океанах Чимин и сам готов добровольно утонуть. Прямо здесь, прямо сейчас. Он уже в них тонет. — Спасибо, что вернул её… — заторможенно моргая, произносит наконец он и снова собирается уходить. — Мне… мне надо идти. — Постой, у тебя ещё один кот скончался? — останавливает его Юнги. Оба, глядя друг на друга, начинают легонько посмеиваться, вспомнив вчерашний забавный инцидент. Юнги, конечно же, догадывался, что никакого мёртвого кота на самом деле нет, и что это всего лишь дурацкая чиминова выдумка. Предлог, под которым он решил от него сбежать. Врать Чимин совершенно не умеет. Но вот почему он так странно реагировал на него, Юнги всё ещё понять не мог. — Я… я-я… я, похоже, иду домой, — отвечает Чимин, прикусив нижнюю губу и опустив взгляд. — Давай я тебя провожу?

♫︎ Always In My Head — Coldplay ♫︎

Вечерний город похож на успокоившееся после волнения море. Или на тихую, уютную гавань, в которой нет места привычной людской спешке и безумной суете, что заполняет городские улицы в дневные часы. Никакого шума, никакой суматохи. Лишь только тёплый весенний ветер слабо колышит свежую майскую зелень, распустившуюся на тоненьких раскидистых ветвях. Чимину кажется, что даже если бы он был здоров и имел возможность выходить на улицу днём, ему бы всё равно больше нравилось вечернее время суток. Конечно, такая умиротворённость далеко не везде — в центре Пусана сейчас во всю кипит бурная, весёлая ночная жизнь. Зажигаются витрины многочисленных магазинов, ресторанов, баров и ночных клубов, улицы мегаполиса заполняются несмолкаемыми голосами, танцевальной музыкой и шумом машин. Но здесь, в этом районе, где живёт Чимин, сейчас тихо и спокойно. Уютно. Уютно рядом с Юнги. Чимин не знает, куда исчезла та неловкость и стеснение, мешавшее ему вести с ним адекватный человеческий диалог и вообще нормально функционировать в его присутствии. Он ещё не до конца раскрепостился, и лёгкое смущение не полностью освободило его из своих оков, но сейчас рядом с ним ему всё равно гораздо спокойнее и комфортнее. И самое главное, больше не хочется куда-нибудь сбежать, чтобы никогда не попадаться ему на глаза, а это не может не радовать. Сейчас он смотрит на Юнги и не понимает: почему он вообще его боялся? Юнги улыбается так искренне, так светло, что внутри у Чимина что-то стремительно плавится, растекаясь по всему телу. Кажется, эта минова улыбка способна растопить гигантский ледяной айсберг быстрее глобального потепления. Юнги слушает его с неподдельным интересом, неравнодушием, смотрит так внимательно и заинтересованно, иногда даже кажется, что он его рассматривает, любуется, но в то же время знает меру — сразу же отводит свой взгляд, если замечает, что Чимина это смущает, будто не хочет напугать или причинять дискомфорт. И от этой его чуткости и аккуратности у Чимина сердце сходит с ума, а губы невольно растягиваются в смущённой улыбке. Юнги потрясающий. Он не думает о нём плохо, не считает идиотом, хотя Чимину казалось, что именно так всё и есть. Но в таком случае Юнги бы сейчас не шёл рядом с ним, не беседовал с ним, не предложил бы проводить его до дома и вообще не захотел бы с ним знакомиться. Не смотрел бы на него таким взглядом... И почему Чимин думал, что слова Чонгука — это «несусветная чушь»? Дела с самооценкой у него обстоят настолько плохо, что он наотрез отказывался верить в то, что действительно мог понравиться этому парню. Сейчас говорить о таком, разумеется, рано, но и отрицать это Чимин больше не хочет. Он бы так и провёл всю ночь, неторопливо прогуливаясь с Юнги по улицам и непринуждённо беседуя обо всём на свете. Но от железнодорожной станции до его дома как рукой подать, а это значит, что скоро им придётся прощаться. — Значит, ты на домашнем обучении, — отмечает Юнги. Он идёт, сунув руки в карманы чёрной куртки, той же самой, в которой был вчера. — Это, наверное, круто? — Честно говоря, всё с точностью до наоборот. Папа обо мне слишком печётся, — Чимин шагает рядом с ним, глядя себе под ноги. — А что ты скажешь о песнях, которые прочитал? Без моего разрешения, надо сказать… — Если честно, не знаю, — тут же отвечает Юнги, пожав плечами, а у Чимина сразу дыхание прерывается. А вдруг Юнги не понравились его песни? Вдруг он посчитал его полной бездарностью? Что это за ответ такой сухой и непонятный — «не знаю»? — Разве можно песни прочесть? — добавляет Юнги, повернув на него голову и улыбнувшись одним уголком губ. — Я бы лучше послушал, как ты их поёшь… И Чимин снова тает, словно тот самый айсберг, стремительно растекающийся безвольной рекой от одной только миновой улыбки. Снова замирает, забыв все слова на свете, забыв о существовании всего остального мира, забыв о том, как вообще нужно дышать. Всё вокруг будто мутнеет, погружается в беспросветную тьму, единственным лучиком света в которой является он — Мин Юнги, стоящий напротив и улыбающийся так, что Чимин не прочь бы остаться в таком положении и смотреть, смотреть на его улыбку, не отрывая глаз. Чтобы этот образ запечатлелся в его сознании в наивысшем качестве, чтобы въелся в его память прочно и на века. Чимин так сильно в него влюблён. — Я почти пришёл, так что… дальше можешь не провожать. — Ты живёшь здесь? — спрашивает Юнги, взглянув на симпатичный двухэтажный белый домик с большим крыльцом, тёмно-серой крышей и посаженными в маленьком дворике несколькими туями. — Не понимаю, как мы раньше не встретились? Я каждый раз мимо твоего дома ездил на скейте на тренировки. — Оу, правда? Какое забавное совпадение… — усмехается Чимин, поджимает губы и опускает взгляд. Если бы Юнги только знал, что Чимин наблюдал за ним из окна на протяжении нескольких лет, следил за его жизнью в социальных сетях и был знаком с ним гораздо дольше, чем сам Юнги знаком с Чимином. Если бы он только знал… Между парнями ненадолго воцаряется неловкое молчание. Сейчас они, вроде как, должны попрощаться и разойтись по домам, но Юнги будто хочет сказать что-то ещё, а Чимин стоит напротив него, всё так же не поднимая глаз и нервно дёргая пальцами пуговку на рубашке, и не может попрощаться первым. Точнее, не хочет. Не хочет прощаться с ним, не хочет уходить, не хочет, чтобы этот вечер заканчивался… А встретятся ли они ещё? Будут ли теперь общаться? Наверное, было бы неплохо предложить ему встретиться ещё раз, думает Чимин, однако смелости на то, чтобы сказать это вслух, у него абсолютно точно не хватит. — А может… как-нибудь встретимся? — произносит в эту же секунду Юнги. Он что, мысли читает? Или просто тоже хочет увидеться ещё раз? — М-м… Ты и я? — уточняет зачем-то Чимин и взглядом снова сталкивается со взглядом Юнги. До чего же это невероятное чувство — когда Юнги смотрит прямо на него. Не на кого-то другого, а именно на него. Чимин так долго мечтал о том, чтобы хотя бы ощутить на себе его взгляд, а сейчас этот парень сам предлагает ему встретиться. Это не может ничего не значить, ведь так? А может, Чимину всё это просто снится, и когда он проснётся, то поймёт, что случившееся было всего лишь сном? Самым прекрасным и реалистичным сном в его жизни. Но даже если и так, он предпочёл бы никогда больше не просыпаться. Пусть только этот волшебный сон не заканчивается. Никогда. — Да, ты и я. Сходим куда-нибудь… — отвечает Юнги, и Паку кажется, что парню самому от этого очень неловко и он даже начинает жалеть, что вообще предложил это, думая, что Чимин скорее всего откажется. — Я днём безумно занят, но… вечером я свободен, — говорит тот и не может сдержать улыбки. — И я вечером свободен… — Юнги улыбается ему в ответ. — Что ж, тогда… напишешь мне свой номер? — неуверенно просит Чимин и открывает тетрадь на той страничке, которая помечена ленточкой-закладкой. И каково же было его удивление, когда на этой самой страничке он обнаружил уже написанный телефонный номер. А чуть ниже, под цифрами, подпись: «Мин Юнги :)» — Я тоже старой школы, — усмехается Юнги, наблюдая за тем, как парень от удивления приоткрыл рот и округлил глаза. А Чимину всё сильнее начинает казаться, что сегодняшний вечер — всего лишь чудесное сновидение. И ему совершенно не хочется просыпаться.