Облако и горечавка

      Риндо представлял себе одиночество совсем иным: он думал, что это будет что-то вроде пустоты, сжирающей его изнутри, давящей, тяжелой, но получилось совсем иначе. Его пустота оказалась зудящей, натягивающей нервы до звенящих струн, заставляющей метаться, бежать и что-то делать: от него оторвали половину, и ему срочно необходимо было эту половину вернуть. Но сделать это было нельзя, потому что Ран был мертв.       Уже двадцать девять дней Риндо засыпал и просыпался один. Половина постели Рана казалась настолько пустой и холодной, что ему просто хотелось отпилить его часть матраса нахрен, выбросить, сжечь (а лучше бы и себя с ним заодно), и в итоге он просто взял из спальни все свои вещи, скинул их в большую коробку, перенес ее в гостиную, а дверь запер. Одежда, сложенная в шкафу неаккуратными стопками, постель, подушки, одеяло и даже, кажется, стены — все здесь пахло Раном, и Риндо хотелось законсервировать этот запах — заклеить окна, забить дверь и законопатить все даже самые мельчайшие из существующих щелей, чтобы ни одна молекулка не просочилась наружу; но одновременно было просто невозможно его выносить. Порой он даже подумывал о том, чтобы сменить жилье, но потом отказывался от этой мысли и просто выходил на улицу и шел, куда глаза глядят.       «Куда глаза глядят» всегда оказывалось одним из тех мест, в которых любил бывать Ран. Они были разбросаны по всему Токио, и Риндо побывал уже, кажется, в половине из них: это было что-то вроде мазохизма, совсем нездорового, на грани помешательства, но это его успокаивало, потому что он словно ощущал незримое присутствие брата рядом с собой, и чувство это было настолько настоящим, что накрывало его, словно толстый прозрачный пузырь, отгораживая от всего мира, приглушая звуки, цвета и реальность в целом. Выключая эмоции, оставляя лишь умиротворяющее чувство опустошенности и унося куда-то в прошлое, где приглушенный свет закатного солнца отражается в фиалковых глазах и бликует рыжиной на светлых косичках, где ладони Рана теплые, и можно прижаться к нему боком, боднув лбом в плечо и тотчас же получить оплеуху или поцелуй в этот самый лоб — одинаково ласковые, и где можно ничего не бояться и ни о чем не думать, потому что весь мир — вот он, прямо перед тобой, протяни ладонь и переплети пальцы. Ран был всем его миром, и вот его не стало.       Риндо стоял на мостике парка Хинокичо, вцепившись в перила. Закатное солнце, как тогда, в его воспоминаниях, грело щеки, костяшки сжимавших металл пальцев и ту сторону его тела, рядом с которой всегда стоял Ран — грело таким настоящим, живым теплом, что хотелось повернуть голову, посмотреть на красивый профиль, прижаться боком и положить голову на плечо, потираясь щекой в ожидании ласки. Но Рана рядом не было. Внезапно стало так холодно, словно все еще теплый октябрь отмотали на месяц вперед, заменив промозглым, продувающим всеми ветрами и поливающим дождями ноябрем. Риндо поежился и обнял себя руками, огляделся по сторонам и, заметив у одного из берегов стайку уток, вяло поплелся в их сторону, на ходу доставая из рюкзака купленную себе на перекус дынную булочку. Дойдя до места и присев на корточки, он разорвал целлофан и принялся бездумно отщипывать кусочки сдобы и бросать их в воду, подкрашенную отблесками лучей. Лучи становились все тусклее, булочка заканчивалась. Нужно было возвращаться домой, в квартиру, наполненную воспоминаниями и лишенную человеческого тепла.       Соя не понимал, почему Нахоя решил пойти через парк. Они были здесь впервые, и, от души попетляв по дорожкам, в конце концов вернулись на тот же мостик, по которому проходили около получаса назад. Нахое было все равно, он реагировал на происходящее с неизменной улыбкой на лице, но Соя напрягался. Он устал, и ему нужно было возвращаться домой, потому что завтра в университет, а он еще не сделал домашнее задание по социологии. И еще он был голоден, и это было тем самым, с чем он вообще не мог справиться.       — Хоя, давай спросим кого-нибудь, как нам выйти к метро, — страдальческим тоном предложил он, осматриваясь вокруг в надежде найти того, к кому можно было бы обратиться. Нахоя, на удивление, согласно кивнул и принялся вертеть головой, едва не задевая нос близко стоявшего к нему Сои пушистой шевелюрой.       — О! — в конце концов сказал Нахоя, указывая пальцем вправо. — Не знаю, как насчет спросить дорогу, но я, кажется, нашел того, кого мы с тобой можем отпиздить, — он кровожадно сверкнул глазами и хрустнул костяшками пальцев, разминая шею. — Хайтани должен ответить за все, что сделал, с ним должно было случиться то же, что и с его братом…       — Хоя, так нельзя, — осадил его Соя. Он понимал, что гнев его брата запросто перекинется теперь на него самого, но отчего-то и очень понимал Хайтани. После всего случившегося Соя, на самом деле, неоднократно думал о том, что было бы, если бы он лишился брата. Если бы Нахоя погиб точно так же, как погиб Ран. Если бы он просто взял и остался один, без человека, с которым он был вместе еще в материнской утробе. И от этих мыслей ему становилось до тошноты и озноба плохо. — Мы здесь не за этим, — бросил он на очередной гневный взгляд брата и жестом руки остановил его от любых поползновений в сторону младшего Хайтани.       Нахоя хмыкнул, но послушался и замер на месте — то ли потому, что не хотел злить брата, то ли оттого, что здравый смысл все-таки взял верх над напускной бравадой и желанием почесать кулаки. Просто стоял и ждал, пока Соя, тихими шагами подойдя к Хайтани, молча замер, глядя, как Риндо отщипывает кусочки булочки и бросает уткам.       Риндо все слышал. Слышал голоса братьев Кавата, их разговор за своей спиной, и то, как к нему приблизился один из них, слышал тоже. Шаги медленные, осторожные, значит, это скорее Злюка, чем Улыбашка, сделал вывод он, но все равно не повернул голову сразу.       — Рану здесь всегда нравилось, — произнес он на грани слышимости, но Соя его услышал. Вздрогнул от ломкости и хрупкости голоса, прежде гораздого лишь на пафосные речи и издевки, и одернул себя от желания опустить ладонь Риндо на плечо, поддержать, успокоить. Что он мог сейчас сказать? Любые слова были бесполезны, по крайней мере, так казалось Сое. Поэтому он просто стоял и молчал.       — Ну, что вы там решили? Отмудохаете меня или нет? — в конце концов нарушив непроницаемым пузырем окружившую их тишину, спросил Риндо. Повернув голову и вздернув подбородок, он посмотрел Сое прямо в глаза: — Делайте, что задумали, я вам буду только благодарен.       Он уперся ладонями в землю, все ещё глядя на Сою, но спустя мгновение прижал колени к груди и обнял их руками. Опустил голову, позволяя блондинистым прядям свисать как попало, и глухо, из-за поджатого коленями подбородка, произнес:       — Давайте уже, когда еще шанс представится.       — Придурок, — только и бросил Соя прежде чем развернуться и уйти. На душе стало очень гадко, едкое чувство чужой скорби и безразличия к миру поднялось из глубины, оставляя на корне языка кисловатый привкус. Вид такого Риндо даже не приносил удовлетворения, вместо этого Соя чувствовал что-то другое. Желание поговорить с ним, сблизиться, как-то помочь. Соя проглотил это странное, дикое чувство и вернулся к Нахое, как раз расспрашивавшему какого-то старичка о том, как же им выбраться отсюда к ближайшей станции метро. Хотелось только одного — поскорее оказаться дома, заесть эту горечь вкусным, приготовленным мамой ужином и обо всем забыть. Но это оказалось не так-то просто.       Пусть Соя и отличался от брата тем, что все-таки больше сочувствовал окружающим и меньше любил махать кулаками, он не набивался никому в спасатели. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Но выражение лица Риндо, его глаза, пустые и холодные, как драгоценные камни, запавшие щеки и ледяным холодом сквозившее от всего, что он говорил или делал, безразличие разожгли в душе Сои что-то нездоровое. Что-то прежде неведомое, не дававшее теперь покоя и фактически мешавшее есть и думать о чем-то кроме. Он кое-как проглотил ужин, даже не распробовав толком, что это вообще такое было, и первым под удивленные взгляды родителей и брата вышел из-за стола и отправился в свою комнату. Сделал задание для университета — больше на отвали, чем с какой бы то ни было осмысленностью, и улегся в постель, накрывшись с головой одеялом.       Спустя пять минут вошел Нахоя. Решив, что брат уже спит, погасил свет, тихо прокрался к своему спальному месту и уже спустя полминуты мирно сопел. К Сое же сон не шел совершенно. Откинув одеяло, он нашарил под подушкой телефон и принялся разыскивать в соцсетях Риндо Хайтани.       С этим ему повезло быстро — он нашел Риндо в plurk и mixi. В последней тот даже был онлайн, поэтому Соя открыл окошко диалога и, не давая себе шанса опомниться и передумать, напечатал:       «Ты же в курсе, что уток нельзя кормить хлебом?»       Нажал «отправить», судорожно заблокировал телефон и сунул его под подушку, думая лишь о том, что окажется для него большим кошмаром — если Риндо ответит или если он не ответит, но так или иначе это прочтет.       Риндо лежал на расстеленном диване, прижавшись щекой к простыни и опустив вниз правую руку со сжатым в ней телефоном. Пролистывание ленты какой угодно социальной сети перед сном превратилось для него в ритуал: мелькание картинок и фрагментов текста отлично помогало ни о чем не думать, поэтому он просто скроллил, скроллил и скроллил всех этих котиков, собачек, чужие завтраки, обеды и ужины, нытье и оголенные части тела, пока не начинал чувствовать, что глаза слипаются. Тогда можно было просто опустить телефон на пол и забыться сном до следующего утра, обещавшего начало нового, похожего на все предыдущие дня. Он уже почти отключился, когда телефон, все еще находившийся в его руке, завибрировал и пиликнул уведомлением.       «Кавата Соя прислал вам новое сообщение», — сощурившись прочел Риндо и нахмурил брови. Приподнял с дивана голову, нашарил на журнальном столике очки, надел и перечитал снова.       Нет, ему не показалось. Злюка с пушистой голубой шевелюрой имел ему что-то сказать.       Сперва ему захотелось просто отбросить телефон и проигнорировать это — зачем ему вообще было всякое общение с кем бы то ни было, если все, что он представлял из себя сейчас — ходячий труп, и интереса к происходящему вокруг у него было ровно ноль, помноженный на бесконечность. Но Соя, как ни крути, был ему симпатичен. Было в нем что-то такое, что притягивало к нему — как Рана тянуло к Мицуе, но не до битья по затылку тяжелыми предметами, а лишь до такой степени, чтобы удостоить заинтересованным взглядом, пусть и искоса, чтобы не заставлять брата ревновать и надумывать лишнее. Он, конечно, любил приступы ревности Рана, редкие, но такие пылкие — ему это льстило и доставляло удовольствие, равно как и на следующее утро, с трудом встав с постели, касаться кончиками пальцев кровоподтеков на ягодицах и бедрах, оставшихся после того, как Ран сжимал их пальцами или даже любовно, с особой нежностью легонько проходился по ним своей телескопкой.       «Ore igai minnayo», — шептал он в такие редкие, но прекрасные моменты Риндо прямо в ухо, и от этого шепота его изнутри сводило и скручивало сладкой истомой, растекающейся от низа живота до кончиков пальцев. Риндо не умел ревновать так же до сумасшествия красиво и чувственно, поэтому и ценил каждое мгновение, в которое Ран разгорался как пожар — ничего не мог с собой поделать, пусть и знал, что реальных поводов ревновать Риндо к кому бы то ни было у него нет. Риндо был только его, но с его смертью автоматически стал ничей.       За этими мыслями и воспоминаниями Риндо не заметил, как открыл окошко диалога.       Слегка вздрогнув от неожиданности, он хотел было закрыть его и сделать вид, что ничего не было; просто оставить сообщение без ответа было бы вполне в его духе, и он не думал, что Соя, что бы он там ни написал, не был готов к такому повороту событий. Но сам он не был готов к тому, что он прочел.       «Ты же в курсе, что уток нельзя кормить хлебом?»       Риндо заинтересованно хмыкнул, принял сидячее положение и, указательным пальцем поправив на переносице очки, напечатал:       «Ну а чем тогда?»       И, зажав руку, стискивавшую телефон, между коленей, принялся ждать ответа.       Когда телефон под подушкой у Сои издал короткое, но весьма звучное «бж-бж», он подскочил так, что едва не полетел с кровати на пол. Он бы не соврал, сказав, что не ожидал, что на его сообщение ответят, но удивление было самой мягкой и понятной из тех эмоций, которые он испытал в момент, когда телефон оповестил его о входящем сообщении. Но в то же время он не сомневался, что это был Риндо — просто потому, что больше никто не стал бы писать ему, тем более в такой час.       Сделав глубокий вдох, Соя нырнул ладонью под подушку и, вытащив телефон, разблокировал его. Удивительнее того факта, что Риндо ему ответил, оказалось то, что именно он написал: не было ни просьб пойти куда подальше или засунуть себе в зад свою чересчур умную башку — Соя прокрутил у себя в голове немало таких вариантов, пока нашаривал под подушкой телефон, но ничто из них не оказалось правдой. Риндо просто спрашивал, чем же тогда, по мнению Сои, стоит их кормить.       «Кусочками фруктов, например, или овсянкой. Ягодами тоже можно», — быстро напечатал Соя и отправил. Здравый смысл бил тревогу, волнение захватило его настолько, что затряслись поджилки. Соя снова спрятал телефон и накрылся с головой, как маленький ребенок, не понимая, зачем он вообще это начал, но не желая, чтобы это заканчивалось.       «Все мое любимое», — прилетело в ответ от Риндо. И следом: «Выходит, я тоже утка?»       «Кря», — ответил ему Соя и засмеялся, прикрыв рот кулаком. А затем, повинуясь какому-то непонятному порыву, набрал новое сообщение.       «Давай как-нибудь вместе уток покормим», — появилось в диалогах обоих чуть ли не одновременно. И оба отправителя, каждый в своей постели, улыбнулись.