Облако и горечавка

      Они с Соей стали видеться удивительно часто, и почему-то всегда по ночам, хотя бессонницей оба не страдали. Просто так повелось — холодные осенние ночи, крыша средней школы, в которой, оказывается, оба учились, и одна сигарета на двоих: Соя не курит, но пассивное курение ведь никто не отменял, да и держаться на почтительном от себя расстоянии Соя курившего больше ради того, чтобы просто курить, чем из какой-то привычки или зависимости Риндо не просил. Медленно убивать себя, мысленно и физически — была у Риндо такая забава. И Сою это, по правде говоря, до чертей бесило.       Риндо чувствовал, что назревает что-то. Что Злюка, который и без того злюка, становится чернее тучи, что морщинка между его скрытых по большей части пушистой челкой аккуратных бровей — все заметнее, а голубые глаза то и дело мечут молнии. Но это все, Соя молчал. Потому что он — не мамочка, как он одергивал себя сам, чувствуя очередной порыв просто сказать все, что думает. Ему было не плевать, что делал с собой Риндо, но говорить было страшно, потому что хорошо было просто быть рядом с ним, даже молчать, сидеть под звездами, ничего не обсуждая, и вариться — каждый в своих мыслях.       Но Риндо осознал со временем, что молчать, как Соя, он не может. Потому что с каждой встречей с Соей как-то все тяжелее становилось в груди и хотелось одновременно прижать к себе и оттолкнуть. Потому что помнил, все еще не забыл и никогда не забудет ни Рана, ни запах его волос, ни его голос, когда он спросонок, ворочаясь в постели и обвивая Риндо руками и ногами, жался носом в его шею и выдыхал: «Ринни, как же я тебя люблю» перед тем, как снова провалиться в сон. Ему было хорошо в этих воспоминаниях, в них он был счастлив, и Соя, вечно хмурый и все равно живой, с отливавшими синевой даже в свете почти полной луны кудряшками, кажется, совершенно не заслуживал судьбы быть с таким, как Риндо. Но оттолкнуть его напрямую определенно стоило бы Риндо больших усилий, потому что он привык. Прикипел всей своей изодранной в клочья душой к хрупкой фигурке с острыми плечами, большущими глазами и пушистой шевелюрой. И медленно, по частям убивал себя, пока Соя по таким же частям, хмурясь и углубляя день за днем морщинку меж своих бровей, может быть, сам того не желая собирал его душу в единое целое.       Мысли об этом и мысли о самом Сое вызывали у него смятение. Доводили до нервной дрожи и заставляли в гневе сжимать кулаки. Риндо никогда не страдал тем, чтобы считать себя ничтожным или передаваться самоуничижению и всегда думал, что выше него в этом мире есть только один человек. Но то, с каким постоянством, стискивая зубы, даже если ему не нравилось то, что он видел, Соя пытался держаться рядом, просто бесило. Потому что незачем ему было тратить время на такого, как Риндо, просто незачем.       Поэтому в одну ветреную звездную ночь, сидя на крыше средней Ахогаяма, пустив докуренную почти до фильтра сигарету в недолгий полет и проследив глазами, как алая точка приземлится куда-то в район дорожки для прыжков в высоту, Риндо достал из пачки новую, подкурил и повернулся к Сое.       — Почему? — спросил он, выпуская струйку сизого дыма в противоположную от Сои сторону.       Соя прекрасно знал, что это за «почему». Молчаливые люди зачастую очень проницательны, ведь они не задают вопросов, а читают лица людей, их жесты и поступки, складывая из этого картину отношения к себе, ситуации или миру в целом. Соя по этой части был вообще своего рода уникумом: Нахоя только и делал, что улыбался, и его истинное настроение и эмоции Соя научился считывать чуть ли не по мельчайшему изменению углов носогубных складок или глубины ямочек на щеках. Поэтому Соя видел: Риндо что-то тревожило. Даже нет, не тревожило. Жрало изнутри. Что-то настолько глупое по своей сути, но не дававшее ему покоя — это Соя понял уже потом, спустя время. Поэтому не сказать, что этого вопроса он не ждал.       — Почему? — повторил Риндо, встретившись с Соей взглядом.       Со стороны Сои было бы в высочайшей степени самоуверенно давать Риндо понять, что суть его тревог ему ясна. Единственное, что было неясно — почему даже после стольких ночей на этой самой крыше Риндо не нашел успокоения и не увидел ни единого повода задвинуть прочь свое непонимание, а все, кажется, становилось только хуже. Сою это тревожило, а мастером сокрытия собственных эмоций он не был совсем. Поэтому чем глубже становилась его озабоченность и морщинка меж бровей, тем больше загонялся Риндо. Это был какой-то замкнутый круг, и Сое больше всего хотелось наконец разорвать его. Вот только смелости не хватало — было до жути, на самом деле, страшно: а вдруг Риндо, скажи Соя хоть слово, просто уйдет. И вот Риндо решил начать этот разговор сам.       Соя долго молчал. Изучал собственные колени, катая на языке признание в симпатии, которое, может быть, прозвучит по-детски. Но была не была — решил в конце концов он, повернул голову в сторону Риндо — порывисто, всколыхнув кудряшками воздух рядом с собой, и посмотрел ему прямо в глаза.       — Потому что ты мне нравишься, — резко выпалил он и съежился весь, обняв руками колени.       Риндо горько усмехнулся, отзеркалил его позу и затянулся сигаретой. Вяло выпустил дым через разомкнутые губы, просто позволив ему вытечь изо рта, и затянулся снова, вздрогнув на холодном ноябрьском ветру.       — Я любил своего брата, — произнес он тихо, с такой же горечью, как в их первую встречу там, в парке. — И я трахался с ним. Как по-твоему, этого достаточно для того, чтобы я разонравился тебе и ты оставил меня в покое?       Риндо колотила дрожь — то ли нервная, то ли просто наконец дошло, что на улице не май месяц, чтобы выходить на улицу в одной толстовке.       — Мне похуй, веришь, нет? — мрачно и резко произнес Соя, вытянув у него из пальцев сигарету. Затянулся и тут же закашлялся — Риндо ни разу не видел, чтобы Соя курил, и запаха сигарет от него тоже не чувствовал, и из-за такого молчаливого, но красноречивого жеста чужой отчаянной злости Риндо окатило волной чудовищной вины. Он обхватил себя руками и крупно вздрогнул, уставившись взглядом куда-то в темноту — на Сою оборачиваться было страшно, потому что очень четко чувствовалось, что прямо сейчас, даже несмотря на сказанное им, Риндо все просрал. Просто потому, что повел себя глупо, и не в таком тоне нужно было начинать этот разговор — сказать, что у него в голове и сердце все еще другой — безусловно, честно по отношению к Сое, но говорить об этом так — раня и его чувства и, тем самым, свои собственные — тупо, просто чертовски тупо.       Риндо скукожился внутренне, ожидая момента, когда услышит за своей спиной шаги, и Соя, утомленный и всем этим спектаклем театра страдания и его финалом просто уйдет, оставив за собой лишь сладкий запах и дребезжание пожарной лестницы, которое стихнет через несколько секунд после его ухода, и замер, когда действительно услышал за своей спиной шаги, мягко и тихо шуршащие по рубероиду крыши. А вслед за ними с едва слышным, но таким же мягким и тихим шуршанием ему на плечи опустился соин безразмерный пушистый полиэстеровый свитер, что он надел на себя в эту ночь поверх рубашки.       Пока Риндо, едва дыша от волнения, кутался в рукава, заворачиваясь в них как в плед, и вдыхал въевшийся в одежду запах Сои — кажется, самый сладкий на свете, тот встал вплотную позади него. Чуть вжимаясь коленями в лопатки, наклонился вперед, накрывая лоб и нос пушистой, словно облако, шевелюрой. Кудрявые прядки смешались с собственными волосами Риндо, свисавшими на лоб и щеки, и в тот момент, когда Риндо подумал, что оттенки их волос дополняют друг друга, Соя, задержав на мгновение дыхание, осторожно обхватил ладонями его лицо и поцеловал.