На морозе вишня слаще

В бетонных монолитах девятиэтажек, проводах, играющих друг с другом в чехарду, во всей этой русской серости было что-то необъяснимо притягательное. В этой притягательности можно было обвинить все, что угодно, даже забавляющие кого-то небезызвестные три буквы на недавно окрашенном зеленом заборе. Серые «коробки», покоцанные и потерявшие былой свежий вид, понатыканы так, будто бы ими можно сыграть в шахматы. Каждый дом имел свою роль: вот, 11-й – конь. Надо же, как прекрасно он вписывается в последующее положение, правда, стоит его развернуть. 1-й – ферзь, он со всех сторон перекрыт верными стражами-домами, не сразу поймешь, как можно к нему подступиться. Сразу же задумываешься, что у каждой девятиэтажки есть свои роли, отведенные только ей, никому другому. Норильск – не тот город, о котором хочется рассказывать остальным, наоборот, возникает желание со стыдом опустить глаза и забыть о существовании того места, где ты был рожден. В этом городе, если не иметь ничего общего с «Норникелем», удача никогда может не улыбнуться. И таких, кому она не улыбалась, было большинство. И жизнь у них была тяжелая не только от суровых зим, тонн снега на улицах, но и из-за обычных человеческих условий. Редко где можно было встретить человека, который был бы полностью рад тому, что он живет в бесконечном холоде. Во дворах то и дело слышны разговоры о том, что окна продувает, на балконах изморозь, а дома приходится кутаться в тысячи одеял, чтобы согреться. Однако были и те, кому подобные проблемы по сравнению с другими казались мелочью. Разве нужно переживать из-за собачьего холода на улице, если в родном доме гораздо холоднее? И здесь говорится отнюдь не о температуре. Леша Вешнявский мало чем отличался от стандартных парней, живущих в провинции. До четырнадцати курил и пил за гаражами, брил голову, носил спортивки и имел пацанское погоняло «Вишня», хоть пацанского в этом слове было довольно мало, скорее, вообще не было. Он никогда не дрался с девочками, даже не говорил о них практически ничего плохо (конечно, имелись исключения, но даже в таких случаях Леша высказывался лишь тогда, когда достигал точки кипения). Леха вкратце, как говорилось в его кругах, «жил по понятиям». О нем отзывались, как о ровном пацане, каких еще поискать надо. Удивительно, как в компании последних отморозков, которым то и дело необходимо было до кого-то докопаться, Леша оставался справедливым и вполне себе хорошим человеком. Он отличался от классического понимания словосочетания «районный парень», хотя внешне и выглядел довольно угрожающе. О таком, как он, маленьким, убегающим от родителей, детям говорили: «Видишь дядю? Убежишь – он тебя украдет!». Но Леха детей красть не собирался, во-первых, из-за того, что был человеком чести, а во-вторых, детей он любил. Особенно свою маленькую восьмилетнюю сестру Марусю, для которой Лешенька, как девочка его называла, выступал в роли отца и старшего брата одновременно. Нет, конечно, отец у них был. Для Маруськи – биологический, а вот для Вишни он был мудаком-отчимом, которому было проще найти общий язык с бутылкой водки, нежели с пасынком. Общение не задалось. И не задается последние восемь лет. Все эти восемь лет Леша мечтал уйти куда-нибудь подальше, но любовь к матери и сестре не давали ему на это никакого права. Именно из-за прихода в семью отчима все и пошло по накатанной. Лешка сбегал не как все дети в воображаемые миры, а на улицу, где связался с такими же забытыми родителями детьми. И игры у них были не как у обычных детей. Они не представляли себя космонавтами и пиратами, не играли в песочнице и не любили догонялки. Таких уличных детей можно было встретить на гаражах, где те бьют палками по земле и колотят камнями поцарапанные железные стены. На улицах Леша выучил одно важное правило: бей первым, или получишь под дых, и стал активно пользоваться им по жизни. Мать Вешнявского, Елизавета Васильевна, постоянно сетовала коллеге Маринке на сына: тут не доглядела, там не уловила и не научила, вот и стал полным разгильдяем и болваном. Но несмотря на все эти ее высказывания, в Леше она души не чаяла, а во всех проступках винила, скорее, себя. Не получилось у нее в первый раз стать хорошей матерью, опыта не хватало, да и к ребенку она была не готова. Так и вышла в первый раз замуж по залету, мужа не любила, а когда тот умер, поняла, что с охотой за лучшей жизнью для себя совершенно забыла о маленьком сыне. Что уж говорить, назвала она его Лешей в честь ее первой неразделенной любви – это был какой-то одиннадцатиклассник, которого ничего не интересовало кроме крепкого алкоголя и таких же крепких сигарет за гаражами. Так жизнь с Васильевной и сыграла злую шутку: во второй раз вышла замуж за пропитого мужика, да и родила от него дочку Машку. Кажется, Маруся была прекрасным проектом реализации материнских способностей, потому что для нее делалось все: ей отдавался лучший шкаф в квартире, огромный диван в гостиной (раньше там спал Леша, но теперь его пристанищем стала раскладушка, из которой каждую ночь в спину врезались пружины), для нее даже нашли репетитора по самому тяжелому для девочки предмету – по русскому языку. Леха, как только об этом узнал, выдал, наверное, не самую умную, зато смешную фразу: «Да че там в русском-то учить? Я ее сам научу, че там, жи-ши, ча-ща, все дела, да и все». Только вот в способностях Вишни мать сомневалась, поэтому и пригласила какого-то студентика, берущего за час двести рублей. Этот «студентик» в своем резюме (если так можно назвать объявление на фонарном столбе) писал о высоких баллах ОГЭ, о быстрой подготовке и хорошему контакту с детьми. Что, если не это, способно зацепить мать, которая желает своему ребенку всего самого лучшего? Суета началась с самого утра: мать возилась в квартире с тряпками, швабрами, ведрами. Все необходимо было вычистить, ведь квартира, признаться честно, находилась в отвратительном состоянии. Денег на ремонт не было, краска на стенах уже давно пошла трещинами, а плинтуса покрывались бесчисленным количеством грязи. В общем, наведайся санэпидемстанция, заключили бы совершенно точно: «Антисанитария. Детям здесь не место». И все, аля-улю, привет, детдом! Поэтому в квартиру никто никогда никого не приводил. Студентик был первым за последние восемь лет, кому дали возможность приоткрыть завесу тайны дома Курзяковых-Вешнявских. – Леша, откроешь дверь, как позвонят! Я Маруську в порядок приведу, а то она после площадки взвинченная и лохматая! – крикнула из дальней и единственной спальни Елизавета Васильевна. Ее голос был уже заметно уставшим, еще и отгул взяла, чтобы проследить за первым днем обучения дочери. Леша был занят особенно важным делом – лежал на своей раскладушке и залипал в социальных сетях. Общаться было не с кем, поэтому парень бездумно пролистывал какие-то мемы, картинки с котами и прочую приблуду, которой кишила его лента новостей «Вконтакте». Ответив что-то между «угу» и «да», Вишня услышал звенящий, пробирающий в самую душу дверной звонок. От этого звука всегда хотелось закрыть уши и спрятаться куда-нибудь, лишь бы никогда не слышать его. Ленивая туша поднялась с раскладушки и двинула в сторону двери. Необходимо было выключить эту тарахтелку как можно быстрее, иначе Леша совершенно точно сошел бы с ума. Когда Леха распахнул входную дверь, перед ним возникло некое подобие парня. Леша оценивал таких ровно так же, как и его друзья – парень-баба. К ним в обществе Вишни относились не сказать, что хорошо, скорее те вызывали неконтролируемое раздражение и огромный скептицизм. Сказать по секрету, Леха был довольно, можно сказать, толерантным парнем, и никогда не докапывался до внешнего вида. Парень-баба или ровный пацан – какая разница, если человек нормальный? – О, мелкий, ты че, дверью ошибся?