1.
15 октября 2022 г., 18:54
Чимин давится и старательно пытается ухватить хотя бы немного воздуха ртом. Не выходит. Приступ только набирает обороты.
Чимин давится, подбирает колени к истерящей груди и кашляет. Сдирает стенки горла потоками воздуха, громыхает в вечерней тишине раскатами кашля и хрипит на вдохах. Ещё и ещё раз. Как будто конца и края этому кошмару не будет. Чиминово сердце, ошалев от страха, бьётся о больные рёбра, но закалённый мозг знает — будет. Этому приступу, как и всем предыдущим, будет конец.
Чимин и сам это точно знает.
На тумбочке, рядом с зеркалом, лежит стопка бумаг. А в самом низу — больничная карта. И на последней из заполненных страниц неутешительно выведено удивительно понятным врачебным почерком — «ханахаки второй стадии, лечению не подлежит». И Чимин ненавидит этот диагноз, не понимает его и не до конца признаёт. Потому что ханахаки всегда казалась чем-то мифологическим, чем-то бредовым, несуразно-ненастоящим для его мира. И чем-то, что тебя никогда не коснётся. Но в один из дней Чимин внезапно потерял сознание прямо в продуктовом магазине. А очнулся в больничной палате с невыносимым жжением и ощущением чего-то неправильного в груди.
На все вопросы и растерянный взгляд пациента врач ответил таким же растерянным взглядом — потому что ханахаки не рядовая простуда и не тотально подкашивающий рак, изучена плохо, лекарств не придумано, да и случаи заболевания крайне редки. Поэтому итогом стало определение стадии, вторая — это частичная средняя забитость лёгких, и равнодушный диагноз в больничной карте рядом с рентгеновским снимком. Среди расщелин рёбер туманные затемнения — это лепестки, и по сей день душащие и выходящие наружу вместе с кашлем и кровью.
А всё просто потому, что Чимин не очень удачно отдал своё сердце. Точнее, совсем неудачно.
Всё из-за Мин Юнги с третьего курса. Грубо красивого, до чёртиков романтичного и по уши влюблённого. В лучшего друга Чимина.
Насмешливый, клишированный сценарий судьбы, который проехался по Чимину грузовиком, забрал Тэхёна из их общей комнаты в общежитии — Ким спустя каких-то пару недель отношений переехал к Юнги, слёзно прося прощения у друга, но счастливо сверкая глазами. Этот сценарий напихал в лёгкие Чимина лепестки гортензии.
Тэхён не знал о чувствах Чимина, Юнги не знал. Никто не знал. Никто не должен был узнать. Это до конца жизни должно было остаться позорной тайной. Потому что чертовски обидно — пустить любовь по ветру, растратить на безответность, да ещё и стать тем самым «одним из ста» обладателем болезни разбитого сердца и забитых лёгких.
Чимин это всё ненавидел.
Чимин изо всех оставшихся сил ударяет сжатым кулаком в грудь, пытаясь избавиться от удушающего эффекта. Знает, что так нельзя делать, это не поможет. Но к чёрту знание, когда лёгкие разрываются с глухим, одиноким стуком, и не схлопываются, продолжают работать в аварийном режиме, мешать воздух с кровью и гортензией.
— Хён!
Раздаётся над самым ухом встревоженный, но сдерживаемый необходимым спокойствием, знакомый, очень знакомый голос. Становится понятно — это не лёгкие разорвались со стуком, а хлопнула дверь, впуская в пропитанную кашлем комнату Чонгука.
— Хён, я помогу.
И действительно — помогает.
О ханахаки Чимина с малиново-фиолетовой расцветкой гортензии не знал никто, кроме нового соседа по комнате — первогодки с курса фотографии, которого вскоре после побега Тэхёна подселили к Чимину, буквально насильно впихнули в его комнату и в его жизнь.
Чонгук узнал о болезни случайно — нашёл хёна в ванной, уткнувшегося головой в холод кафеля у забитого унитаза, выслушал внимательно и, конечно, шокировано, широко раскрыв тёмные глаза, и поклялся хранить тайну.
Но вышло так, что Чонгук ко всему прочему стал ещё и тем, кто помогал Чимину не задохнуться окончательно. За несколько приступов приноровился и, отбросив всю мифичность болезни, брал во внимание одно — главное было помочь лёгким с процессом дыхания.
Поэтому Чон услышал ещё за пару дверей и узнал надрывной, сухой кашель.
Чонгук подхватывает покрытого испариной Чимина под руки, подтаскивает к краю смятой кровати, заставляет наклониться вперёд.
— Давай, хён, — ворчит Чонгук, сдувая с глаз настырную чёлку. — Я не буду приносить гортензии на твою могилу.
Чимину хочется послать Чонгука подальше. Но, к сожалению, это Чимина посылают подальше зашедшиеся в спазмах лёгкие. Поэтому остаётся только беспомощно ощущать взмокшей спиной аккуратные поглаживания. И хорошо, что только их. Потому что, если Чимин «не будет хорошим мальчиком», вместо поглаживаний будет строгость, выбивающая из него всю дурь вместе с лепестками гортензии.
И спустя пару минут смена положения на правильную вариацию даёт нужный эффект — Чимин в очередной раз заходится кашлем, напрягая, кажется, все мышцы и отхаркивает малиновые лепестки, перемазанные кровью.
— Твою мать.
Смачное, хриплое ругательство срывается с губ Чимина вслед за последней каплей крови, завершающей неприглядный натюрморт прямо на полу. Чимин затихает моментально, будто источник раздирающего кашля ликвидирован. Будто навсегда. По факту — на неделю, максимум — полторы.
Рядом осторожно-устало выдыхает Чонгук. Его тёплая ладонь продолжает лежать на спине Чимина. Чонгук будто старался передать через непрерывное прикосновение нормальный пульс и размеренное дыхание.
И у него это, кажется, тоже получалось.
И Чимина это частенько раздражало — то, с какой лёгкостью Чонгук справлялся с его приступами. Определённо лучше самого Чимина. Хотя, может быть, не стоит исключать возможность того, что Пак просто-напросто не особо старался справляться с кашлем, раздирающим глотку, и лепестками, ползущими вверх по гортани.
И с первоначальной причиной этого состояния.
Чимин приминает щёку, положив голову на кровать, и с отупением смотрит на красное с малиновыми островками пятно, марающее пол рядом с кроватью. А ведь они с Чоном только вчера вечером, крича друг на друга и переругиваясь, справились с таким вселенским злом, как генеральная уборка. Выходит, это были напрасные старания. Чертовски неудачная картина для созерцания, но Чимин попросту не может перевести взгляд на что-то другое. Мерзость разбавляет лишь одна деталь, попадающаяся на глаза — коленка Чонгука, торчащая из дыры светлых джинсов.
Светлая кожа и небольшой шрам справа — след от скейта.
Чимин концентрируется.
Эту рану Чонгук получил в конце осени, в скейтпарке — раздолбал колено об ограждение. И был этому крайне рад. Потому что каждая ссадина и каждый синяк — всё равно, что показатель прогресса для скейтера. Чимину тогда было особо не до радости, потому что пришлось нестись в ближайшую аптеку, проклясть несчастного парня в очереди, который десять минут не мог определиться — брать ему презервативы или нет, а потом и помогать обрабатывать новую трофейную рану. Она быстро затянулась, но на колене остался шрам.
И он не был отвратительным. Нежный по касанию, он вызывающе бледнел на коже.
— Давно ты задыхаться начал? — тихо интересуется Чон, отвлекая от рассматривания шрама.
Чимин молчит, слизывая с губ металлический привкус.
Чонгук наклоняется к Чимину.
Теперь картинка для рассматривания ещё интереснее — у Чонгука открытое, светлое лицо, сейчас нервно поджатые губы, но вообще они состоят целиком из плавных линий, пробор немного не посередине, тёмно-каштановые длинные пряди сейчас спадают слабыми волнами, а у корней немного топорщатся, скорее всего, это из-за долгого ношения любимой чёрной кепки в течение дня. Небольшой шрамик на щеке. Непозволительно большие глаза, делающие Чонгука немного похожим на ребёнка, из-за этого даже пробитая бровь приближала его к образу плохого парня лишь на двадцать шесть процентов.
— Около получаса? — Чимин вяло пожимает плечами, вяло работает губами, вяло переваливается с живота на спину, но это всё же какое никакое возвращение движимости телу. — Я не знаю. Не смотрю на часы с первым позывом.
Ощущение тёплого касания прерывается — Чонгуку приходится убрать руку.
— Почему мне не позвонил сразу? — корит Чон, вставая с кровати Чимина — приступ его спазмов прошёл, а, значит, и приступ слабости, дальше хён справится сам. — Ты же чувствуешь, когда тебе становится хуже.
— У тебя были дела. Я не хочу отвлекать от задания примерного студента.
Чонгук закатывает глаза — в тоне Чимина опять красной нитью вьётся стандартное для него непринятие помощи. До кривой усмешки. Настоящая заноза. Чонгуку хочется послать Чимина подальше.
Но Чон всего лишь направляется в ванную комнату, наполняет водой синее пластиковое ведро, пережившее прошлым вечером с десяток падений с разных поверхностей, и захватывает с собой мохнатую половую тряпку.
Когда Чимин собирается разразиться возмущением, Чон, засучив рукава клетчатой рубашки повыше, уже опускается на колени возле его кровати.
— Я уберу, — сипит Пак, стараясь отлепить своё ни на что не годное тело от сбитого в ком одеяла, но смена положения ничем хорошим не заканчивается.
Лёгкие возмущённо ноют, перед глазами точечно взрываются одинокие искры из-за нехватки кислорода. Видимо, не время возвращаться к нормальному функционированию, Чимин остаётся сидеть у стены и приковывает потяжелевший взгляд к рукам Чонгука.
Чон проводит тряпкой по полу, стараясь не упустить ни единой капли крови, споласкивает в прохладной воде, выжимает её и повторяет свои действия. Ещё и ещё раз. Не нужно, чтобы комендант их общежития во время проверки комнат подумал, будто они здесь занимались разделыванием человеческих трупов. Вода в ведре сразу приобретает слабый красноватый оттенок.
— Не марайся, — делает ещё одну попытку Чимин.
Не особо успешно. Чонгук, смахивая с тыльной стороны ладони прилипший, потемневший лепесток, адресует ему взгляд с явным посланием завалиться и не строить из себя героя с цветущими кустами в лёгких.
Через несколько минут Чон заканчивает уборку, меняет одежду на домашнюю и настежь открывает окно, впуская в комнату свежий вечерний воздух, с запахом предстоящей ночной грозы. Делает это с надеждой помочь Чимину. Но он явно воспринимает это по-другому. В руках материализуется сигарета, чиркает зажигалка.
Чимин закуривает.
Чонгук хочет влепить ему пару пощёчин. Лёгкие Пака и так еле-еле сводят концы с концами, но работают, несмотря на всю забитость, иногда даже вполне исправно, качают кислород, позволяя Чимину и дальше дышать. А он этот кислород добровольно сжигает, посыпая лепестки гортензии серым пеплом, добавляет лёгким дополнительную нагрузку.
Чимин не курил ещё каких-то два года назад. Но в его жизни очень внезапно началась та самая глава с однобокой любовью; лучший друг переехал, оставив Чимина наедине со всеми бесами. И Чимин взялся за сигареты.
Когда Чонгук впервые с ноги открыл дверь в их комнату, держа в обеих руках по пузатому чемодану, бесы Чимина по-хозяйски расположились на его шее, не боясь быть согнанными. Чимин умудрялся оправдывать курение.
— Нужно же как-то объяснять мой непрекращающийся кашель и проблемы с лёгкими. Рассказывать про ханахаки кому бы то ни было я не собираюсь.
И Чимин «оправдывал свой кашель и проблемы с лёгкими», курил, не выпускал из рук сигареты, а Мин Юнги — из головы.
«Идиотизм» — думал Чонгук, и поначалу каждый раз вспыхивал вместе с оранжевым огоньком на конце сигареты. Но курение так и осталось той областью, где Чон совершенно никак не мог повлиять на хёна.
Этот раз не становится исключением — Чонгук только буравит Чимина недовольным взглядом поверх монитора ноутбука, а затем ложится на свою кровать и загораживает обзор на него полностью. Засматриваться на пусть и провонявшие дымом, но очень красивые пальцы хёна в планы всё же не входило. Вместо этого — висящая на совести Чонгука презентация для группового проекта.
И всё-таки целиком и полностью абстрагироваться от Чимина не получается.
— Виделся сегодня с ними? — глухо спрашивает Чонгук, быстро щёлкая пальцами по клавиатуре. Будто между делом, с нечитаемым выражением лица.
— С кем?
Пак на секунду прикрывает глаза, смакуя привкус горечи на языке и губах — в этом вопросе вообще не было смысла.
— Ты понял, с кем, — подтверждает Чонгук.
— Я не могу с ними не видеться, — резко произносит Чимин. — Они оба мои друзья. И я имею честь наблюдать, как Тэхён играется с пальцами Юнги, а Юнги целует родинку Тэхёна на губе, практически каждый перерыв.
Чонгук злит. Чимин злится. Зачем было заводить разговор об этом.
— Они счастливы вместе? — вдруг спрашивает Чонгук.
Его глаза быстро-быстро бегают по портретам выдающихся фотографов на странице браузера, в поисках чего-то подходящего для его темы. Глаза Чимина изучают Чонгука. Точнее то, что Чон позволяет увидеть, скрываясь за неприступной стеной несделанной домашки — широкие штаны в чёрную клетку с неспокойными складками, Чон часто помахивает одной ногой в воздухе; огромную чёрную толстовку с вышитыми японскими иероглифами на рукавах; пряди на макушке, торчащие над монитором и отражающие его холодное свечение.
— Вы же знаете друг друга, — наконец отвечает Чимин. — Если ты забыл, у нас общая компания.
— Я тебя спрашиваю. Ты сам как думаешь?
— Думаю, да. Тотально счастливы.
— Ты рад за них?
— Да. Но к чему эти вопросы?
Действительно — к чему?
— К тому, что ты звучишь по-другому, не так, будто искренне рад этому. К тому, что пора бы уже отпустить чувства к Юнги. Может быть, это и в плане ханахаки поможет.
Слух Чонгука режет тихий смех. Чимин смеётся.
Понятно. Их разговор опять свёлся к тому, к чему обычно сводятся разговоры после приступов Чимина. Бесполезные, ничем не помогающие разговоры.
— Да что ты? — отсмеявшись, тянет Пак. — Сейчас возьму и отпущу. И мы все прекрасно заживём. Спасибо большое за чудесный совет, маленький.
— Не называй меня так.
Чонгук поджимает губы. Чимин распаляется, нервно дёргает бровью и выпускает клубы дыма в сторону напрягшегося Чонгука.
— А то что? Что ты мне сделаешь? Опять будешь нотации читать?
— Заткну тебя. Хочешь — кляпом, хочешь — поцелуем, — вскидывая голову над ноутбуком, зло выпаливает Чонгук так резко и неожиданно, что Чимин застывает с сигаретой в губах.
Тёмно-серый пепел успевает дважды обвалиться с сигареты и достигнуть светло-серых простыней пылью.
— Смешно.
— Чтобы ты заткнулся! Потому что сигареты явно не справляются с этой задачей, — запинаясь, добавляет Чонгук. Но длинная пауза между началом фразы и её неполновесным концом играет против Чона и делает ситуацию ещё более незапланированной. — Ты мешаешь мне заниматься.
Теперь брови Чимина возмущённо ползут вверх.
— Ты сам начал этот разговор.
Молчание. Значит — закончили. Стандартный ритуал пройден и, видимо, только что он вышел на новый уровень.
Чимин всё ещё возмущённо гасит сигарету в стоящей на полу чашке — там уже скопилась внушительная горстка пепла и сигаретных окурков, и скрывается в ванной. Совсем не замечает, как Чонгук прослеживает его путь и дёргается в сторону хёна, когда тот тяжело хватается за дверной косяк.
Только когда из-за двери доносится фоновый шум воды, Чонгук позволяет себе расслабиться и обессиленно валится на кровать лицом вниз, убирая ноутбук подальше. По комнате разносится разбитый, сухой кашель.
***
С тёмно-русых волос Чимина срываются ничем не сдерживаемые капли воды, они стекают по худым щекам, прячутся в выпирающих ключицах, оставляют свои следы на спортивных штанах. Но на это немного плевать. Чимину. Не Чонгуку. Даже предпоследняя серия аниме не так привлекательна, как Пак Чимин. За прошедшее время освещение в комнате сменилось радикально, точнее — его практически не осталось. Тёмное ночное небо стало на два тона темнее из-за грозовых туч. Источниками света по обоюдному согласию оставались только экраны работающих ноутбуков. Перед Чонгуком мелькали яркие, рисованные сцены, которые по идее должны были его занять. Чимин сидел за своим столом, немного ссутулившись, и сосредоточенно водил стилусом по планшету. Успокоившись после душа, он сразу принялся за работу. Наработки, прикреплённые к пробковой доске прямо перед глазами — безликие, высокие фигуры в разных вариациях ханбоков, помогали сосредоточиться и не думать о радикальных методах борьбы Чонгука с его желчью. Чон отвлекается на сцену сражения на несколько секунд, но потом снова возвращается к разглядыванию позвонков Чимина, выпирающих у основания шеи, острых локтей и отстранённого профиля. Да, это было радикально. И очень неосторожно. Губы горели до сих пор из-за сорвавшихся слов. — Хён, — зовёт Чонгук, когда Чимин в очередной раз заводит короткие мокрые волосы назад жестом, вбитым в мышцы и кости многократным повторением. — М? Чимин от работы не отрывается, взглядом не ведёт, но отзывается практически сразу. — Хён, прости меня. Чонгук не считает себя виноватым, может быть — только отчасти, но быть в состоянии ссоры и глухого молчания с Чимином, выше его сил. — Не глупи. Отлично, лёд тронулся. Это «не глупи» Чимина значило и «прощаю», и «я не злюсь», и «всё хорошо, маленький». Но для Чонгука этого одинокого слова было явно мало, поэтому Чимин немного расслабляется в кресле и разбивает окончательно глухую тишину. — Получилось сделать фото? Чимин кивает в сторону — из грустно валяющейся на полу сумки Чонгука грустно торчит линза фотоаппарата. Чон следит за жестом, ставит аниме на «стоп» примерно за минуту до окончания серии. — Нет, не вышло, — звучит также грустно. — Не те оттенки? — наобум спрашивает Чимин, он действительно мало что понимает в фотографии, и особенно — в заморочках Чона на этот счёт, но сказать что-то нужно. И Чимин каким-то образом умудряется попасть в точку. Чонгук сокрушенно кивает и оседает на небольшой коврик у своей кровати. Коврик в виде Хэппи — сомнительного, голубого, летающего кота, по словам Чимина; сделанный на заказ специально для Чонгука на остатки его несчастной стипендии. Пак едко улыбается, обхватывая сухими губами фильтр очередной сигареты и продолжая работу — это разрушает до основания все претензии Чонгука на то, что хён называет его маленьким. Какие здесь вообще могут быть претензии? — Я как дурак ждал два часа нужного времени и расположения солнца, — жалуется Чон, ковыряя ногтем короткий ворс ковра. — Но закат получился слишком холодным, а потом солнце заволокли тучи. Поэтому я ушёл. — Жаль, — выдыхает Чимин, хрустя запястьями. И это «жаль» будто относится не только к неудаче Чонгука. Слово звучит немного обширнее, особенно в купе с образом Чимина. Чонгук ловит эту усталость, взглядом касается утомлённой фигуры хёна, невольно задерживаясь в области рёбер. Там, за ними, происходит явно не то, что изначально задумано природой. Такого не должно быть. Но, тем не менее, ослабевающие лёгкие и сердце Чимина стали почвой для гортензий. Теперь вряд ли когда-нибудь Чимин захочет получить букет гортензий в подарок. Каких бы то ни было цветов. Чонгук проводит ладонью по своей груди и зеркалит выдох хёна. — Хён. Хочешь я нам фунчозы заварю? — Боже мой, с каких пор ты изменяешь рамену? Чимин с плохо скрываемой радостью хватается за смену темы на более безопасную и менее болезненную. — Надо же что-то менять в жизни. И это тоже звучит чуть более обширно, не просто про разновидности лапши. Чонгук мягко, однобоко улыбается профилю хёна. — У нас закончилась вообще вся лапша. — Я могу сходить и купить. Чимин скептически бросает взгляд в сторону окна — ещё очень редко, но среди туч мелькают изломанные молнии. Выходить на улицу в такой час и такую погоду — затея сомнительная. — Нет. Чимин быстро натягивает футболку и олимпийку и активирует спешные сборы подорвавшегося Чонгука. Потому что: — Пойдём вместе. Затея сомнительная только в том случае, если ввязываться в неё одному.***
Ветвистая белая молния разрывает нависшие тучи на миллиарды тяжёлых капель ровно в тот момент, когда Чимин и Чонгук забегают в круглосуточный минимаркет. — Поздравляю, — вяло вместо приветствия тянет Тэхён, практически развалившись за прилавком. Красная форменная, немного съехавшая кепка прячет необычайную пепельность волос, но кончики всё равно выглядывают из-под краёв, смешно завиваясь вовнутрь. Из данностей у Тэхёна — очередная ночная смена в круглосуточном магазине, усталость в глазах, немного скрытая за серыми линзами, потому что дедлайны у него те же, что и у Чимина, а совмещать учёбу и работу чертовски сложно. Плюс ещё одна данность — взъерошенные Чимин и Чонгук, ворвавшиеся в то время, когда между стеллажами с продуктами хоть шаром покати. Да ещё и погода шепчет. Шепчет о том, что оставаться им в магазине ещё полчаса как минимум. — Вы застряли здесь надолго. — Спасибо, друг, — отзывается Чимин, отлепляясь от стеклянной двери, за которой истерящие капли уже вовсю бурлили на асфальте. — Спасибо за твою констатацию фактов. — Хочешь ещё одну констатацию? — квадратно скалится Тэхён. — Ты придурок. Привет, Чонгуки. Чон получает своё привычное, нежное потрёпывание по волосам — чёлка в условиях нарастающей влаги уже начинала предательски виться, и улыбается хёну самой приветливой улыбкой. Потому что Тэхён потрясающий. Удивительный и самобытный. И это не могла скрыть даже стандартная униформа работника стандартного минимаркета. За всё время знакомства Чонгук успел увидеть на его волосах около пяти цветов. Но пепел определённо выбивался в лидеры. Тэхён всегда носил блестящий гвоздик в одном ухе и длинную, причудливую серьгу — в другом. Тэхён бесконечно любил рисование и дизайн, и его абстракции часто расцветали на собственной одежде и одежде друзей в виде рисунков или вышивки. И если Чимин в своём искусстве часто выбирал детали, которые становились якорями, постоянными данными в его стиле, Ким Тэхён был непредсказуем. Тэхён грезил своим творчеством и мечтал однажды окончательно сменить форменную кепку на чёрный берет, который неизменно сдерживает его буйные пепельные кудри во время рисования. — Привет, хён. А мы с Чимином решили пополнить наши запасы лапши. Такие голодные. — Понятно. В прогноз погоды или хотя бы в окно посмотреть не могли. С вас деньги по чеку. Лапша, кипяток и прекрасный вид из окна на ошалевшую погоду в вашем распоряжении. Чимин выгружает на прилавок несколько смятых бумажек, наверняка зная конечную сумму их с Чоном покупки, и захватывает с полки две пачки острой лапши. — Значит, если мы наедине, ты свою пластинку не выключаешь — «хён, хён, Чимин-хён», — ворчит Пак. — А как Тэхёна увидел, всё, как отрезало. — Да ладно тебе, Чимин-хён, — Чонгук улыбается в спину Чимина, скрытую мягкой серой тканью олимпийки с дождевыми пятнами на плечах. — Так получилось.***
Цифры на часах телефонов в замедленном темпе сменяют одна другую. Отчего-то очень сильно медлят. Непогода нехотя переходит в ту фазу, когда молнии перестают полосовать угрюмое небо чуть ли не каждую секунду, и от слепой ярости остаются только слёзы. В отличие от электрических разрядов, вода мощным, но уже тихим потоком всё ещё спускалась на землю. Дождь никак не утихал. Даже в тёплом помещении минимаркета, помимо гудения холодильников и болтовни Тэхёна по телефону, раздавались запахи мокрого асфальта, обитой каплями листвы, сырой земли. И немного тянуло сквозняком от выхода. Но лапша удивительным образом грела. Чимин сидел на высоком стуле у немного грязного столика, рядом с Чонгуком — рядом до невесомого касания плечами. Провожал горящим из-за специй взглядом несчастного бедолагу, прикрывающегося руками от ливня. — Смотри, — Чимин указывает палочками в сторону пробегающего, — ещё один несчастный. Тоже, наверное, голодный. Чонгук косится в сторону хёна. — Может быть, у него жена в больнице рожает. И он спешит к ней? Или он задержался на работе и несётся к своему пёсику. Они же всегда скучают, когда хозяев долго нет. Чимин подпирает щеку рукой и медленно пережёвывает лапшу, вглядываясь в лицо Чона. Ангел, не иначе. Нежный, невинный цветок с пробитой бровью и в чёрной толстовке. Запустите его в ад, и он выгородит всех грешников, тогда в котлах не будет надобности. — Или за дополнением к дегустации алкоголя, — гнёт своё Чимин ещё увереннее. Спустя пару секунд двери минимаркета открываются и закрываются, запуская в помещение сырость, порцию шума дождя и молодого мужчину. — У вас есть пиво? — Эм, — Тэхён убирает от уха телефон — Юнги на том конце провода возмущённо замолкает, шокировано осматривает посетителя с головы до ног, по ходу сбегания струек воды. Оказывается, существуют люди дурнее его друзей. — Конечно есть. Дальние полки. Тэхён машет в нужную сторону. Чимин победно поджимает губы в улыбке — необходимость в аду всё-таки остаётся. Однако улыбка меркнет под действием довольного взгляда Чонгука. Пак оборачивается. Мужчина выкладывает перед Тэхёном две бутылки тёмного пива и пять упаковок собачьего корма. — Многовато, — Тэхён пробивает товар и сверкает однобокой ухмылкой. Мужчина виновато пожимает плечами. — В качестве извинения за задержку на работе. Я с его даже выгулять сегодня не смогу, приходится возвращать расположение взяткой. — Тебе просто повезло, — хмыкает Чимин. — Предлагаю ничью. Пак недовольно кивает и возвращается к лапше. Чонгук возвращается к разглядыванию хёна. Незаметному, разумеется. Частично в этом деле помогало темнеющее оконное стекло, отражающее как раз то, что необходимо. Чон не просто разглядывает Чимина, мониторит его состояние. Пак как обычно дышит с еле заметным хрипом — Чонгук за всё время научился это слышать, но выглядит не так, будто через пару секунд его лёгкие разорвутся на части. Чимин втягивает горячую лапшу, обжигает губы, сверкает взглядом и любимыми, бессменными серьгами, периодически приводит чёлку в беспорядок, пытаясь убрать её с глаз. Но тёмные пряди, так и не высушенные до конца, получившие новую порцию влаги, явно выигрывают в этой битве. Поэтому Чимин похож на бездомного чёрного, взъерошенного кота, попавшего под дождь и нашедшего приют в светлом, тихом месте. Будь у Чонгука фотоаппарат под рукой, сделал бы несколько снимков вопреки недовольному ворчанию Чимина. Возможно. Но вместо фотоаппарата только бесконечные взгляды. Когда от лапши у обоих остаётся один пёстрый, пряный осадок на самом дне, Чимин, оценив потоки воды, зигзагами сбегающие по стеклу, обречённо выдыхает. Всё ещё слишком сильный дождь и слишком большое желание не промокнуть до нитки, как тот несчастный, спешащий к своему псу. — Правда или действие? — предлагает Пак, надеясь хоть как-то скрасить их ожидание, и растекается по столу. Чонгук морщится. Потому что это самая ужасная игра, которую только можно было придумать. И заканчивается она всегда плачевно — либо изощрённо придуманными, тупыми поступками, либо опасной правдой. Но Чимину откровенно скучно и он настойчиво дожидается ответа. — У меня нет выбора? — уточняет Чон. — Конечно же он есть. Выбирай. Правда или действие? — повторяет Чимин, опасно щурясь на Чонгука. Чонгук в ответ внимательно вглядывается в лицо Чимина. Размышляет. Взвешивает все «за» и «против». Может быть, не стоит так серьёзно относиться к этой игре, простому наполнению тянувшегося времени. Но Чимин способен вытянуть что-то слишком тайное или придумать какое-угодно действие. С воображением у него всё в порядке. Чонгук знает, уже доводилось играть с Пак Чимином. В прошлый раз пришлось слизывать дорожку соли с ключиц Хосока. Поэтому Чонгук всё-таки решается. — Правда. — Ты такой скучный, — тянет Чимин. Пак задумчиво покусывает губы, прослеживая неровный путь капли по стеклу, решает — что бы такого разузнать у Чона. Он выглядит слегка напуганным — и без того огромные глаза настороженно поблёскивают. Или причиной этому блеску становятся фары проезжающих машин? Неважно. Важно то, что Хосока и его острых ключиц поблизости нет — хотя неплохая была картина, да и вытягиванием на откровенности Пак не хочет дразнить Чона. Возможно. Не сегодня. — Ну, не знаю. Расскажи мне о своей мечте, которая вполне может исполниться в ближайшее время. Просто. Абстрактно. И полная свобода для Чонгука. Он может выбрать вообще всё, что угодно, даже соврать. Но послушать всё равно интересно. Чимин ждёт. И всё происходит с точностью до наоборот. Чон не врёт, не выбирает простой путь, не произносит абстрактных банальностей, которыми так запросто мог отделаться от хёна. Чонгук долго покусывает щёку изнутри, а затем выбирает одно из списка своих желаний. — Хочу в первый раз поцеловать любимого человеком под звучание lost in fire. Чимина почему-то немного коротит. «Поцелую тебя». Звучит где-то очень далеко, будто на фоне. Очень большая концентрация фраз о поцелуях в этом дне. Чимину так кажется. Чимин даже запинается на долю секунды. Ещё и потому, что он не ожидал такого ответа именно от Чонгука. Чимин более отчётливо видел Чона, рассекающего дороги на скейте под какой-нибудь опенинг, а не целующегося с кем-то под lost in fire. Целующегося с кем-то. Нет, Чимин не может себе такого представить. — Эм, даже так? Чонгук пожимает плечами. Будто бы безразлично. Будто бы эта правда Чимина совсем не касается. — Первое, что пришло в голову, — и сорвалось с губ. — А что? — Просто… это же довольно банально, — Чимин выводит пальцем бесконечности на грязной столешнице и смотрит на Чонгука в упор, во взгляде плещется хулиганство, на уголках губ дрожит усмешка. — Целоваться под Weeknd, заниматься сексом под Chase Atlantic и всё такое. Что-то вроде классики. Но, стоит признать — только в том случае, если у тебя есть вкус. — Под Weeknd тоже можно заниматься сексом. А вкус у Чонгука определённо есть. Но эту мысль благополучно затмевает другая. И усмешка Чимина быстро превращается в тихий смех. — То есть хочешь сказать, что размышлял об этом? — Да иди ты, — обречённо выдыхает Чонгук, прикрывая глаза ладонью. Всегда так — необдуманная смелость превращается в лютую глупость. — Может быть, ты ещё и плейлист составил? Дашь послушать? — не унимается Чимин, пытаясь заглянуть Чонгуку в лицо. Но Чон упрямо отталкивает хёна подальше. Невыносим. — Нужно будет, обращайся. — Айщ, какой ты… ну, не обижайся, маленький. Чимин примирительно бодает Чонгука в плечо, а в ответ получает обиженное гудение Чона и упаковкой лапши в лицо в виде бонуса. — Убирать будете сами! — кричит Тэхён из-за прилавка, Чимин смеётся, на этот раз нагло-открыто и громко. И всё, обида Чонгука заканчивается где-то в области этого смеха. — Так, а ты пробовал уже исполнять мечту? — спустя время подаёт голос Пак, отмечая про себя — дождь заметно растерял своё рвение, капли гораздо реже полосовали стекло. — Там в условии — любимый человек, — напоминает Чонгук. Ведь наличие такого человека — условие чуть более важное, чем нужный трек на фоне. Чимин считывает со слов Чонгука небольшую и старательно прикрытую грусть. — Ты у меня молодой ещё, всё впереди, — Пак ободряюще закидывает на плечо Чона руку. — Только скажи, когда нужно будет включить lost in fire на фон. Чонгук прослеживает, как одна непослушная прядь скользит по красивому лбу Чимина. Совсем близко. Хочется попросить — «включай».
