2.
19 октября 2022 г., 22:01
Чонгук не знает, что происходит со временем и почему оно не имеет своего постоянства.
Вчера вечером в минимаркете секунды тянулись бесконечно долго, а этим утром даже минуты схлопывались до незаметности.
Чонгук опаздывает, причём очень прилично, на первую пару. И суть не в том, что общежитие находится не так далеко от нужного Чонгуку корпуса — весь его смысл как раз в этом. Большую роль играет то, что Чон проспал на целых полчаса. А здесь уже никакая близость расположения не поможет. Сказались незапланированный ужин в магазине, презентация, которую Чонгук доделывал во втором часу ночи, и Чимин, который везучий. И причиной тому отмененная первая пара у дизайнеров.
Поэтому Пак воодушевленно сопел во сне и крепко сжимал пальцами края подушки. Пока Чонгук сбивал плечами все косяки, спешно собирал рюкзак, матерился сквозь зубы и быстро натягивал на себя ту одежду, в которой его черт дёрнул идти дождливым вечером за лапшой. На поиски чего-то другого попросту не хватало времени.
Но была одна данность. И она немного успокаивала. На месте преподавателя в каком-нибудь свободном мягком свитере и джинсах-клёш будет стоять Ким Намджун. А он, Чон мог сказать это с уверенностью, только насмешливо сверкнёт стёклами нулевых очков из-за растрёпанного вида студента и якобы строго велит садиться на своё место. Потому что Намджун для Чонгука прежде всего друг, а уже потом преподаватель.
И здесь везёт уже Чонгуку. Действительно неплохо, когда твой друг — преподаватель по основному профильному предмету на твоём курсе. Неплохо, когда именно из-за него вспыхнули чувства к процессу превращения момента в физически ощутимый прямоугольник фотобумаги.
После ночного ливня дороги и улицы, словно умытые, светятся под утренним весенним солнцем. На территории университета немноголюдно — основная масса всё-таки добросовестно сидит на парах, поэтому для скейта Чона нет вообще никаких преград. Под колёсами лениво шуршит всё ещё мокрый асфальт, под кеды иногда попадаются мелкие лужи.
И воздух пахнет так, что сводит лёгкие.
Всё не так уж и плохо.
Чон сворачивает к своему корпусу и скейт приходится подхватить на руки. Это всегда кажется Чонгуку странным — преодолевать путь на своих двоих, а не на четырёх колёсах. Всё вокруг не смазывается по контуру из-за скорости, ветер не забирается под худи и не треплет волосы. Всё не то и всё не так. Но по рекреации корпуса на скейте не прокатишься.
Дальше больше, с Хару, а Чонгук не мог не дать имя своему четырёхколёсному другу, приходится расстаться на время пар. Чон оставляет скейт в подсобке Намджуна — благо доступ вместе с дубликатом ключей имеется и спешит к аудитории.
Чонгук врывается на пару, как раз когда Намджун, присев на край своего стола, рассказывает что-то про композиционные приёмы в фотографии. И он не подводит. Провожает лукавым взглядом Чонгука прямиком до парты, отмечает жёваный вид, все помятости на объёмной худи — помятые иероглифы на рукавах выглядят в крайней степени несчастными, и строго просит больше не опаздывать.
Конечно, Чонгук постарается больше не опаздывать. Если они с Чимином опять не застрянут как-нибудь в местном минимаркете. Всю оставшуюся часть пары Чонгук сосредотачивается на тихом, воодушевлённом голосе Намджуна, старается пореже моргать — потому что в противном случает увеличивался риск заснуть прямо на парте, и конспектирует лекцию.
***
— Тебя где так помяло? — Жизнь меня помяла. Намджун усмехается. После звонка свободы все студенты спешат в кафетерий или парк, что находится на территории академии, глотнуть немного свежего влажного воздуха перед заточением у следующих преподавателей. А Чонгук — за Намджуном. Его пары точно не заточение. И так, наверное, считали если не все, то большинство студентов курса фотографии. Стандартные лекции для пар Ким Намджуна большая редкость. Просмотры фильмов или работ знаменитых фотографов на огромном экране в темноте аудитории, групповые или индивидуальные проекты, в которых больше не стандартов, а свободы, вместо семинаров — практика в виде фотографий, сделанный на определённую тему — вот это было в стиле Намджуна. Он даже выводил свои группы на выставки и в музеи. Учил наблюдать, смотреть и, самое главное, видеть. А Чонгуку повезло вдвойне — они имел ещё больший доступ к этому человеку, чем все остальные. Соперничать с Чоном мог только Хосок. Поэтому Чонгук благополучно оставляет сонливость вместе с последним зевком за порогом подсобки. И подсобка, наверное, слишком маленькое определение для этой комнаты. Много света и воздуха, много всевозможных полок, заполненных фотоматериалом, папками, книгами, много цветов на подоконниках — в основном суккуленты на любой вкус, и одиноко-гордый бонсай на почётном месте рядом с рабочим столом Намджуна. В углу на пару с кофейным столиком притаился небольшой диван цвета хаки. И всё свободное место на стенах было заполнено фотографиями — Чон всегда с удовольствием находил взглядом и свои работы. Чон восхищался этим местом. Чон всегда чувствовал, что он, как и застывший у двери, немного грязный скейт, не вписывается сюда. Два очень разных чувства, они не мешали друг другу, зато в комбинации рождали в груди уютно-искрящееся чувство. Чонгук плюхается на диван. — Прости, что опоздал на пару. — Ничего не случилось? — Всё в порядке. — Как себя чувствуешь? — не унимается Джун. — Я не из-за этого опоздал. Просто проспал, — Чонгук немного неловко трёт шею, это немного не в его обыкновении. Намджун того же мнения, поэтому он вопросительно гнёт бровь, усаживаясь на диван рядом с Чонгуком. Чона с ног до головы обдаёт ненавязчивым ароматом бергамота. — Мы с Чимином… — Это всегда «мы с Чимином». Чонгук мечется между двумя примерно равносильными желаниями — закатить глаза или расплыться в улыбке. Плохо, что Намджун знает его как облупленного. Хорошо, что именно Намджун знает абсолютно всё. — Мы с Чимином, — продолжает Чон, — застряли вчера вечером в минимаркете у Тэхёна. Вернулись поздно, я доделывал презентацию и не поставил себе будильник. Точнее поставил, но не на то время. — Скажи спасибо, что первая пара была моей. — Спасибо, Намджун-хён. Без шуток. Вполне искренне, хоть Джун и не имеет абсолютно никакого отношения к составлению расписания пар. — Я принёс, кстати. Чонгук достаёт из рюкзака крафтовый конверт с красным значком фотоаппарата в самом углу. Значит — из фотостудии, которая находится через два перекрёстка от университета. Там знают студента курса фотографии с проколотой бровью и обезоруживающе широкой улыбкой буквально все сотрудники — от хозяина до уборщика. Чонгук периодически забегает в эту фотостудию, а затем относит Джуну свои работы. На проверку, оценку и, обязательно, чтобы услышать замечания. Потом эти фото идут на хранение в один из ящичков Намджуна с пометкой «jk». А некоторые — прямиком на стены. Пустая рекреация университетского корпуса, залитая солнечным светом; одиноко стоящий на обочине красный мотоцикл доставщика еды рядом с красным запрещающим знаком; пустынный осенний пляж за минуту до ливневого дождя. Это фото Чонгук привёз Намджуну из Пусана. И сейчас это была новая порция того, как Чон видел окружающий его мир. Утренняя вокзальная станция; стремительный поезд, проезжающий по надземному мосту; сплетённые между столбов провода; завитые на концах крыши храмов. И практически нет людей. Чонгуку не нравилось, когда на фото было много людей. Они, если и попадались на фото, то были крошечными, находились в отдалении, Чон явно не на них делал акцент. — Неплохо, — бормочет Намджун, просматривая фото, аккуратно беря новую работу и откладывая уже просмотренные на низкий столик. Джун пока в себе. Делает заметки у себя в голове, чтобы потом высказать всё Чонгуку. И это продолжается ровно до тех пор, пока Намджун не доходит до трёх последних фотографий. Чон с расчётом положил их в самый конец. Они не для простой оценки. В воздухе густеет тишина. Джун складывает последние фото на самый край стола, под пейзажами, прищурившись, вглядывается в каждый из кадров. — Я бы удивился, честное слово. Вау, человек на фото Чонгука. Но, учитывая, кого ты сфотографировал, делать этого, пожалуй, не буду, — Джун то ли усмехается, то ли сочувствует, бросая короткий взгляд в сторону Чона. — У меня по окончании учебного года, как и у всех на моём курсе, должна быть сдана выставка. Там должны быть портреты. Ты будешь курировать эту выставку. Ты всё прекрасно знаешь сам. Чонгук пожимает плечами — а чего другого Джун ожидал. Хотя он сам от себя не ожидал подобного — наведения фокуса на кое-что неприступное. — Я всё прекрасно знаю. Но… Намджуна в его вердикте подгоняет время — этот перерыв не такой уж и большой, а допускать опоздания Чонгука на вторую пару не хочется от слова «совсем». И всё же продолжение этого «но» Чон слышит спустя долгих пять минут. — Чонгук, ты знаешь, мне нравится твой стиль, — Намджун ещё раз осматривает цепким взглядом разложенные на светлой столешнице фотографии. И Чонгук морально готовится. Он знает этот тон. Его точное значение. Намджун всегда заходит аккуратно, но в своих наставлениях руководствуется прямолинейностью. — Содержание и реализация. Твой минимализм и чувство цвета. Нахваливает. Стелет мягко. Это и радует, и настораживает. — Есть менее удачные снимки, есть более удачные, — Намджун теперь не отрывает взгляда от Чона. — И в целом, ты имеешь свою индивидуальность. Но эти последние фото — в них нет взаимности. Так. Великолепно. Чонгук резко, рвано выдыхает, словно из-за внезапного удара под дых. И действительно — внезапно. Это самое неудачное слово, которое только мог выбрать Намджун для своей оценки. Самое колкое. — Как ты сказал? — переспрашивает Чон. — Ты сейчас серьёзно, хён? — Извини. Но это единственная правда. Если хочешь услышать что-то другое, то на фото нет общения. Обратной связи. Ты сделал эти фото быстро, они получились смазанными и очень робкими. Нет ничего плохого в естественных снимках, но твои... Ты будто боялся их делать. Звучит уже не так прицельно, но смысл имеет тот же самый. И от этого в груди — вязко. Намджун совершенно точно знает, что говорить. — И как мне преодолеть это? — Очевидно — общаться со своей моделью. — Чимин не моя модель? Чонгук звучит растерянно, немного безысходно. На последних трёх фотографиях и правда Чимин. И кому-то другому там попросту нет места. Чимин выпускает дым прямо в потолок, лёжа на кровати; Чимин сосредоточенно вдевает кольцо в мочку уха перед зеркалом; Чимин в кафетерии академии читает «Историю Чосона». — Всего лишь парень, от которого ты без ума? — Намджун настойчиво разрывает нависшую пелену мыслей. — Иногда в прямом смысле слова. Буквально — на твоих фото редко можно увидеть человека. Чимин первый и единственный. Рискну назвать его твоей моделью. — Ладно-хорошо, — сдаётся Чонгук. — Но эти три фотографии можно чудом считать. Я их сделал тайком, потому что Чимин не любит фотографироваться. Наверное, из-за этого и робость. Может быть, мне продолжать фотографировать фонарные столбы, храмы и поезда? — Тогда я буду вынужден поставить тебе низкую отметку. Намджун кусает щёку изнутри — не то, не те мысли, не тот вывод. «Фонарные столбы, стремительные поезда и старинные храмы» у Чонгука получаются хорошо. Умело, если пока не мастерски. А солнце буквально живёт на его снимках в той или иной форме — спрятанное за ветвями или листвой деревьев, разлитое в лужах или чашке янтарного чая, разбежавшееся бликами по асфальту, тающее за высотками на западе. А фотографии истории страны, скрытые в храмах, старинных улицах и районах вообще составляли отдельную категорию фотографий Чонгука. Статичные натюрморты и живые городские пейзажи, насыщенные и, как любил добавлять Хосок, заглядывая через плечо Намджуна, «вкусные». И они были для Чонгука зоной его уверенности. На портретах от уверенности не осталось практически ничего, она заменилась робостью, несмелой осторожностью. И дело было не только в том, что это одни из первых портретов. Ещё и в том, что на фото был Пак Чимин. Дизайнер. Второй курс обучения. Один из их пёстрой и странным образом собравшейся компании. Сосед Чонгука. Зона его тотальной неуверенности. Наконец Намджун подводит черту. — Я не знаю того Чонгука, который на мои замечания, даёт задний ход. Знаю только того, что старательно исправляет свои недочёты. Чонгук, задумчиво сдвинув брови к переносице, рассматривает того Чимина, что штудирует параграфы по истории — готовится к своему личному проекту, от которого зависят его годовые результаты. Сосредоточен, поглощён, а потому — хорошая мишень для фото и хороший материал для выставки Чона. Чонгуку тогда пришлось резко затормозить, оперативно достать фотоаппарат и сделать этот, последний из трёх робких, негодных снимков. — То есть меня неидеального ты любить не будешь? Ты жестокий, хён, знаешь? — Чон сглаживает углы их с хёном разговора, наиграно дует губы. — Я знаю, что ты понимаешь — не про это речь. Давай так, ты не с того начал. Поговори с Чимином и попроси разрешения сделать хотя бы пару черновых вариантов фото. Вариант «тайком» нам совсем не подходит. Поговорить с Чимином и попросить разрешения. Чонгук ежится. Звучит очень просто, да и прямо скажем — правильно. Но стоит только представить потемневший карий взгляд, непозволяюще поджатые губы, склонённую набок голову — несколько тёмных прядей обязательно соскользнут на лоб, можно начать панику. Но Чонгук произносит только: — Понял. Всё не так плохо? Возможно, утром Чонгук поторопился с этой мыслью.***
— Ты можешь прекратить копаться в своём рюкзаке, мельтешить у меня перед глазами и спокойно съесть то, что твой любимый хён любезно купил для тебя?! — Нет, хён! Я не могу найти в своём чёртовом рюкзаке лекции по следующей паре. А её ведёт тот, кто обязательно морально меня изнасилует, если я сунусь к нему без конспектов. И до общежития я добежать уже не успею. Как я могу быть спокойным?! — Не могли бы вы оба заткнуться? С этой фразой в кафетерии воцаряется тишина. Если тишина вообще может воцариться, когда в одном помещении собираются сразу пятьдесят голодных студентов. Стук, шорох, скрипы ножек стульев по полу, клацанье клавиш ноутбуков, звон посуды, бесконечные росчерки карандашей и ручек, фоновые разговоры — вот это и было той самой тишиной. Чонгук бессильно утыкается лбом в коричневую столешницу — взъерошенный рюкзак, в котором не нашлось места самым главным лекциям, совестливо валится под стул. Хосок находит гораздо более приятный способ замолчать, а не оглашать кафетерий возмущёнными криками — он оставляет на щеке подсаживающегося за столик Намджуна лёгкий, стеснённый наличием студентов с разных факультетов поцелуй и толкает к нему чашку дымящегося кофе. — Я не могу не кричать, — добавляет Хосок, деловито складывая руки на груди. — Этот ребёнок отказывается есть. Хосоку легко говорить об этом, думает Чонгук, ощущая лбом холодную, равнодушную жёсткость стола. Легко рассуждать. У Хосока чёрные, шелковистые волосы с вкраплениями фиолетовых прядей, завораживающий разрез глаз, манящая линия профиля, изящные черты лица. Длинные, точёные пальцы, тонкие щиколотки и тончайшая талия — чаще всего находящаяся в обрамлении рук Намджуна. Хосок вёл курс современного танца на отделении хореографии и имел свою танцевальную студию. У Хосока была светлая двухкомнатная квартира. У Хосока самые гармоничные отношения и самый комфортный парень — преподаватель с отделения фотографии, с которым можно попить кофе во время совместных перерывов. Бонусом ещё идут бесплатные профессиональные фотосессии. Идеально. Всё идеально. Чонгук прекращает смаковать своё горе и поднимает голову, упирается подбородком в столешницу. Нет, всё-таки не стоит забывать об одном — Хосок и Намджун тоже люди и не всё у них идёт гладко, просто справляются они со всеми проблемами стойко, спокойно и уверенно. И не стоит винить их в том, что у Чонгука в последнее время не выходит ровным счётом ни-че-го, а конкретно этот день медленно, но уверенно разваливается по кирпичикам. — Ладно, — выдыхает наконец Чонгук, привлекая к себе внимание. — Думаю, из-за того, что я буду голодать, конспекты у меня в рюкзаке не материализуются. Перед парой предупрежу профессора о том, что забыл лекции дома. — Видишь, ребёнок взрослеет на глазах, — одобрительно улыбается Намджун, двигая ближе к Чонгуку тарелку с шоколадным пирожным. — Стоило только тебе появиться на горизонте, и вот уже в голове Чонгука появляются умные мысли, — беззлобно, но ревностно поддевает Хосок, аккуратно сдувая со своего кофе несколько градусов. Они как супружеская пара, родители, которые сравнивают — кому из них с большим рвением ребенок адресовал банальное «я люблю тебя». Спустя пару глотков кофе и пару съеденных кусочков шоколадного пирожного Хосок убирает одну руку под стол, впрочем, как и Намджун. Чонгуку со своего места не видно, но он точно знает — Намджун и Хосок крепко держатся за руки. Когда двери кафетерия пропускают внутрь Юнги и Тэхёна, прячущих также сплетённые пальцы в кармане Юнги и держащие в свободных руках стаканчики холодного кофе, Чон напрягается. Тэхёну он, без сомнения, рад в любое время суток. Да и Юнги нельзя назвать плохим человеком, плохим другом. Скорее — наоборот. Вообще-то Юнги идеален. В самом неидеальном, но правильном смысле слова. Юнги заканчивает третий курс музыкального, подрабатывает диджеем в местном клубе, читает грубый андеграундный рэп и пишет нежную лирику для своего парня, которого совсем немного боготворит. Когда-то Юнги мог похвастаться нетронутой тёмной шевелюрой. Но высветлил волосы до блонда и покрасился в оттенок голубого, едва не лишившись волос и вовсе. Такой глупый героизм. Но склонённые друг к другу пепельно-голубая и пепельная головы смотрелись так, будто изначально задумывались самой вселенной. Наблюдая эту картину, Чонгук мог с уверенностью сказать — шансов вклиниться в неё у Чимина не было. И именно из-за него Чон проецировал в душу некоторые неприятные чувства по отношению к Юнги. Но Чонгук не позволял им брать над собой верх. Это было бы неправильно. Поэтому Тэхёна и Юнги встречает широкая и абсолютно искренняя улыбка Чонгука в дополнение к улыбкам Намджуна и Хосока. — Доброе утро! — занимая своё законное место за общим столом, светится Тэхён. Может быть, даже буквально — зачастую на Ким Тэхёна можно было смотреть, только прищурив глаза. На этот раз огромная белоснежная рубашка в тонкую полоску, светлые джинсы, вьющиеся пепельные волосы и звезда в мочке уха преумножали свет. Но по большей части это была заслуга фирменной квадратной улыбки. Юнги зеркалит. — Доброе утро. Не ведитесь на эту улыбку, Тэхён готов вылить на вас всё своё недовольство профессором Каном. Голубой пепел, чёрно-бело-бежевые джорданы, простая белая футболка, объёмные спортивные штаны и сукадзян на плечах, расшитый тигровыми лилиями. Расшитый руками Тэхёна. Чонгук готов выть от того, насколько его хёны прекрасны во многих смыслах, пока Юнги садится рядом. Тэхён сразу же пускается в пространные жалобы на преподавателя истории костюма — за его надменный взгляд, особую дотошность и умение отвечать на каждый заданный студентами вопрос ответами длинною в лекцию, или даже больше. Наличие двух молодых преподавателей за столом никого не смущало, была одна только сплошная уверенность — дальше стола, дальше их компании эти жалобы не уйдут. — Мы потому и задержались, — добавляет недовольно Тэхён. — Последний уточняющий вопрос пришёлся ему особенно по вкусу, даже звонка с пары не услышал. Я бы прибил студента, честное слово, если бы это был не Чимин. Тэхён бросает взгляд в сторону Чонгука, и Чонгук наживку заглатывает. — Ему это интересно и нужно для итогового проекта. Так что Чимина можно понять. Кстати, где он? Хосок растворяет улыбку в кофе. — А ты угадай. Остался после пары поговорить с профессором, а потом — покурить. Тэхён закатывает глаза — понятное дело, недоволен, не одобряет. Чонгук хмыкает — если бы только Тэхён знал первоначальную причину, по которой Чимин сжигал свои лёгкие до состояния цветочного пепла, действительно прибил бы. И Чона иногда, да прямо вот в этот самый момент, так и подмывало рассказать обо всём Тэхёну, сдать Чимина, не оставить ему выбора. Чтобы Тэхён предпринял что-либо, хоть что-нибудь, у него обязательно получилось бы справиться с бесами друга, вправить ему мозги. А у Чонгука на это попросту не находилось сил или они так легко разбивались о стену упрямства. Но обещание, данное Чимину, не позволяло этого сделать. — Ну, вот, стоило только вспомнить, — подаёт голос Намджун, сидящий лицом к одному из входов в кафетерий. И Чонгук не понимает, к чему это было вообще сказано, ровно до тех пор, пока не ощущает затылком лёгкий удар, а следом на стол прямо перед ним ложится толстая тетрадь на кольцах с, кажется, бесконечным количеством закладок на страницах. Рядом оказывается толстая книга в твёрдом переплёте — на обложке пара, мужчина и женщина, в старинных национальных ханбоках. — Будешь мне должен, — звучит сверху вместо приветствия, а следом Чимин опускается на стул рядом с Чонгуком. — Ты мысли читаешь что ли? К тому же на расстоянии… Чонгук не договаривает, а, листая свои лекции, как-то совсем рассыпается. Ничего особенного, но его только что спасли от морального изнасилования на следующей паре. Чимин спас. — Что-то вроде того, — Чимин улыбается глазами. — Я проснулся, увидел беспорядок на твоей половине, заметил тетрадь и вспомнил, что у тебя сегодня любимая пара, — Пак обозначает в воздухе кавычки. — Ты же постоянно трясёшься над этими лекциями. Только давай так, в следующий раз, если что-то забудешь, напиши мне. Это позволит сократить мои логические размышления и будет оперативнее. — Хорошо, — медленно проговаривает Чонгук. Он почему-то совсем не подумал попросить о помощи Чимина, которому сегодня по счастливой случайности было ко второй паре. Но не только это внезапное и простое решение проблемы окончательно выбило Чона из колеи. Чимин. И это всегда он. Быть в него влюблённым — сама по себе задача не из простых. От Чимина тянет только что выкуренной сигаретой. Торс Чимина сковывает атласная чёрная рубашка с воротником, какой бывает у классических японских кимоно, а по ногам струится лёгкая чёрная ткань свободных брюк с завышенной талией; аккуратные, тёмные пряди, спадают на лоб; в ушах лениво поблёскивает серебро. А ещё вчера вечером этот второкурсник дизайнер не мог совладать со своими волосами, в домашней олимпийке и спортивных штанах поедал острую лапшу в минимаркете. Как так можно? И от Чимина, который успел завести с Хосоком разговор на локальную тему, этот прицельный взгляд Чонгука не скрывается. — Что-то не так? Или ты так сегодня подвисаешь целый день? Чонгук часто-часто моргает, успевает перехватить ободряющий взгляд Намджуна и вдруг решается. Но только после глубокого успокаивающего вдоха. — Чимин-хён, разреши пофотографировать тебя. Хосок замолкает на полуслове; Юнги отвлекается от своего планшета, на экране которого виднеется программа для создания музыки; Тэхён застывает со стаканчиком айс-кофе в руках — морозит, наверное, дико; Намджун выжидающе молчит, но по лицу видно — доволен, дело сдвинулось с мертвой точки. А вот Чонгук не доволен. Ни разу. Зато Чонгук может себя поздравить — Чимина он выучил на «отлично». Темнеет и без того тёмный, карий взгляд, губы поджимаются в тонкую полоску, Чимин склоняет голову набок — совсем незаметно, но тёмные пряди скользят по лбу. Чонгук уже не представляет это, а видит. И становится немного жутко — от того, с какой точностью Чимин оправдывает все его опасения. — Нет. — Но ты даже не подумал над этим. Однако, вопреки всем опасениям, Чонгук не пасует, а только распаляется. — У нас был разговор об этом, я говорил, что не люблю фотографироваться. — Я помню. Но попытаю удачу ещё раз. — Зря. Чимин не зол, но, как обычно резок, точен и немногословен в отказах. Как будто бы у Чонгука нет даже малейшего шанса. — У меня в конце учебного года выставка, я должен сдать несколько портретов и хочу, чтобы это были твои портреты. Чонгук не замечает, как обращается всем корпусом к Чимину, как начинает нервно теребить края смятой толстовки, не замечает, как молчание за столом, выходящее за рамки их разговора, обретает нервность — скорее всего, каждый из сидящих желал убраться из кафетерия подальше. Зато Чонгук прекрасно замечает нахмуренные брови, пальцы, сжимающие стакан кофейного рафа, и некоторую растерянность Чимина. — Да почему именно я? Тэхён хорошо получается на фото, Хосок тоже. Может быть, Юнги согласится или Намджун. У нас буквально не компания, а модельное агентство, — отшучивается Пак, и какая-то треснутая улыбка поддевает его губы. И, может быть, Чонгуку следует отступить прямо сейчас, ведь отказ получен, а насильно заставлять кого-либо фотографироваться у Чона нет абсолютно никакого права. Но почему-то весь образ сидящего рядом Чимина, все его слова подталкивают к другому. — Потому что, хён. Потому что ты восхитителен настолько, что я хоть сейчас могу сделать твоё фото и сдать его Намджуну. Вряд ли Джун-хён рискнёт его не одобрить. — Ох, — то ли удивлённо, то ли растерянно выдыхает Юнги и тут же спешит склониться к уху не менее удивлённого Тэхёна. — И как давно Чонгук… — Тише-тише, — но Тэхён пальцами свободной руки прикрывает губы Мина. Тэхён явно не готов ответить на неозвученный вопрос или оторваться от разворачивающейся перед ними сцены. Явно не такими взглядами должна была закончиться простая просьба о фотографии.***
Пока у Чимина в голове, разрываясь, звучат набаты, а в груди упрямо поднимается знакомое и ненавистное чувство. Чимин не задыхается, но чувствует, что в любую секунду может потерять над собой контроль. И виной всему не только Юнги, хотя вот он, сидит, полноценный и наполненный в своих чувствах. Проблем внезапно добавил Чонгук. Чимин внимательно вглядывается в лицо Чона, за недовольством скрывая неприятие и полную расшатанность. Также как и вчера Пак отыскивает в концентрации на Чонгуке точку своей опоры. Блестящие, будто свежие каштаны, глаза, волосы, кажется, так до сих пор и не проснулись — на Чимине их позднее возвращение не сказалось, зато на Чонгуке отыгралось за двоих. Мешковатые штаны снова в неспокойных складках — Чон часто-часто подёргивает ногой под столом. Только почему сегодня Чонгук выглядит совсем не как ребёнок? Зачем бы ему говорить такие слова? Когда разволновавшийся Хосок пытается вклиниться в установившуюся тишину и просит Чимина хотя бы подумать, Пак облизывает вдруг пересохшие губы: — Чонгук, если тебя не научили должным образом реагировать на отказ, который дан чётко и понятно, то у меня для тебя плохие новости. Зрительный контакт прерван, Чимин утыкается взглядом в корешок книги по истории костюма — прямая, равнодушная линия. На лице Чонгука застывает тень. — Прости, хён, если надавил на тебя. «Опять извиняешься», — маячит в голове. Но Чонгук не оставляет времени больше ни для единой мысли. — Я пойду. Не хочу, чтобы меня морально изнасиловали за опоздание на пару. Пирожное и любимый мятный чай остаются нетронутыми, Чон прижимает к груди лекционную тетрадь и практически бегом покидает изрядно опустевший кафетерий.
