мы увидимся.

***

я брал острую бритву и правил себя…

      Три рюмки уже опрокинуты на пол, а младший все ещё трезв. — Такое чувство, что передом мной не пятнадцатилетний мальчишка, а взрослый мужик, — бубнит Бумага, тут же ставя на стол новую порцию. — Так я же сказал двести грамм, — Чашейко ехидно улыбается, хватая голубоглазого за воротник, притягивая к себе, — это ты уже доливал.       В нос бьёт неприятный запах алкоголя, а Бумага понимает, что нихуя Владик то не трезвый.       Холодными пальцами проводит по шее, поднимаясь к подбородку, слегка надавливает, приоткрывая рот младшего. — Так можно? — все так же осторожен. Нельзя без разрешения.       В ответ его просто толкают на импровизированный стул, забираясь к нему на колени. — Конечно можно, — шепчет в самые губы, замолкая.       Уже тяжело дышит, закрывает глаза и мягко целует в скулу. В щеку. В нос. Наконец доходит до губ. Чувствует ладонь на затылке, улыбается. — Первый? — он имеет ввиду поцелуй, ведь Бумага то уже взрослый. — Как и у тебя.       Бумага ехидничает, тут же накрывая чужие, шершавые и сухие губы своими. Мягкими и сладкими.

я укрылся в подвале я резал…

      Горький и противный вкус водки, разливается во рту у старшего, отчего он невольно морщится, но не отстраняется.       Переходит с одной губы на другую, мнет, чувствует как Чашейко кусается и начинает кусать в ответ.       Языком пробирается в приоткрытый рот, встречаясь с чужим, податливым языком, переплетаясь и тут же расходясь. Проходится по коронкам зубов, по обоим небам поочередно, облизывая губу младшего, слабо кусает.       Оба понимают, что уже возбуждены, но не обращают на это внимания, наслаждаясь новыми ощущениями.       Чашейко отстраняется первым, проводя по своим губам пальцами, чувствуя, что у Влада встал.       Улыбается, вспоминая как заходил к нему после душа. Ещё в мирное время.       Тот всегда заигрывал с ним, а шутку конечно. Всегда приглашал посмотреть, как он будет мыться или что поинтереснее.       А младший всегда соглашался. И всегда уходил.       Оба всегда шутили. Оба всегда понимали, что шутят.

кожаные ремни, стянувшип слабую грудь…

***

      Но в каждой шутке есть доля правды, иначе командир сейчас не ерзал на коленях Бумаги, пытаясь унять накатившее возбуждение. — Блять, Влад… — шепчет русоволосый в шею младшего, — прекрати…       Конечно же он не прекратит. — Неужели не хочешь? — закидывает голову назад, резко опуская ее на плечи старшего. — Хочу, но ты же ещё… — Какая разница, если завтра мы все можем умереть? — Не говори так, — говорит парень, прижимая командира, как можно ближе, — пожалуйста, не говори так. Я этого не допущу, — утыкается носом в ключицы, согревает дыханием, — Я люблю тебя. — Что? — спрашивает младший, тут же отстраняюсь на расстояние вытянутой руки, — повтори? — Прости. Я люблю тебя. Я хотел сказать ещё тогда… Ну… на крыше, — слезы подступают, в носу начинает щипать, а на лице все равно дурацкая наивная улыбка. — Прекрати, — шепчет злобно, — прекрати так улыбаться. Ты не должен быть таким легкомысленным. — Почему? Почему? Ты не хочешь видеть мою улыбку? А если сегодня последний раз, когда я жив? — поднимает голову вверх, придерживая парня за талию, — а если завтра я умру? Ты же знаешь, что я… — Боишься? — спрашивает шатен, тут же прижимая Бумагу к себе, позволяя наконец перестать улыбаться и дать волю эмоциям, — знаю. Я тоже боюсь. — Я не за себя боюсь. У меня нет руки. Не смогли её восстановить. Я бесполезный. Нахуй я им нужен? — Замолчи. Ты не бесполезный. Не смей так говорить. — Это так. Я бесполезен. Что я могу сделать одной рукой? Повезло хоть правой. Все равно подстрелили. И правая теперь почти никакая, — пальцами сжимает талию мальчика, — что я могу ей сделать? — он не ждёт ответа. Он посто хочет выговориться. Хоть кому-то.       Отец Бумаги месяц назад был признан пропавшим без вести, а мать умерла при родах. Младший брат… А что он? Ему Юлька нравится. Думает вырастет и будет защищать. Конечно думает. Конечно защитит. Если конечно выживет.

твое имя давно, стало другим…

— Я люблю тебя. Больше всех на свете. Пожалуйста, запомни это. Прошу тебя. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится.       Бумага взрослый. Взрослый и разбитый. Покалеченный жизнью. Он тоже хотел, как все. Провести выпускной, признаться в любви, спать весь день. Он хотел. Хотел, но не получилось. Не получилось. — Так ты ещё и волосы обрезал, — шепчет Бумага, перекладывая руку на короткие волосы, — знаешь же, что они мне нравились… — слабо улыбается, тут же стирая улыбку с лица. — Мне тоже твои руки нравились, — шепчет, пытается пошутить. Выходит как всегда хуже некуда, но что есть, то есть.       Они стоят молча ещё пару минут, прежде, чем Чашейко берет Влада за руку.

глаза навсегда потеряли свой цвет…

— Скажи честно, — смотрит прямо в голубые глаза, цвет которых отчётливо отражает луна, — ты хоть раз представлял меня без одежды? — спрашивает, распологая ладонь Бумаги на своей груди, — только честно.       Бумага краснеет, но ответ не заставляет себя ждать. — Представлял, — с трудом проглатывает вставший в горле ком, отводя взгляд. — Хочешь увидеть меня без неё? — перемещает руку подчинённого ниже, проводя ей по торсу. — Хочу, — отвечает старший, после чего оказывается прижат к одной из стен. — Так сделай, — заговорчески улыбается, вновь заглядывая в манящие глаза.       Желание поднять мальчишку на руки, тут же отпадает, поэтому он просто обнимает его за талию, начиная напевать какую-то мелодию.       Шаг, шаг, шаг, четыре. Шаг, четыре. Шаг, поворот на месте. Шаг. Стоп. Шаг назад. Поворот на 360°. Мальчик оказывется в крепкой хватке, но висит в воздухе. Улыбается, той самой, счастливой, белоснежной улыбкой, которую так любит Бумага, подхватывающий парня, притягивающий к себе.

пьяный врач мне сказал: тебя больше нет…

— Мы же с тобой не танцевали на моем выпускном, — шепчет в самые губы, оставляя мимолетный поцелуй, перемещаясь на щеки. — На моем станцуем. Обязательно станцуем, — запрокидывает голову назад, позволяя мягким губам прикоснуться к шее.       Оба знают, что друг у друга первые. Обоих это смущает. Но оба этого хотят.       Еле заметные красные пятнышки появляются на острых ключицах, пока в мыслях голубоглазого всплывают все более постыдные фантазии. — Я люблю тебя, Влад, — шепчет слишком тихо, позволяя стонам шатена заглушать его голос.       Опускается ниже, осыпая поцелуями грудную клетку и ребра. Осторожно толкает мальчика на кровать, прислушиваясь к всхлипам. — Что-то случилось? — отрывается от своего занятия, берет ладошку младшего в свою, поднося к губам. — Продолжай, — тихо выдыхает, — прошу, продолжай.       Он не хотел казаться в глазах Бумаги именно таким, ведь боялся признаться даже себе в том, что в его голове уже несколько лет нет места никакой учебе, никаким друзьям. Все его мысли от и до заполнены парнем, возвышающимся над ним.

пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел…

— Уверен? — сжимает ладонь ещё крепче, выводит младшего из транса. — Я люблю тебя.       Приближается к губам, осторожно целуя. Обжигает дыханием, заставляя покраснеть даже кончики ушей, зажмурить глаза.       Первым отрывается Бумага. Проводит пальчиками по щеке, стирая прозрачную слезу, опускается к скуле, вырисовывает причудливые узоры на ключицах.

в комнате с белым потолком…

      Обхватывает розовый сосок губами, языком обводя алеющий ореол. Целует, начинает кусать, оставлять алеющие следы.       Короткие ногти цепляются за волосы, а рот жадно ловит катастрофически нехватающий воздух.

с правом на надежду…

      Стягивает с себя майку, а с Чашейко штаны вместе с боксерами.       Распологается между ног младшего, разводя их в стороны, обхватывая член губами. — Стой, — шумно выдыхает, оттягивает за волосы, — давай я.       Меняет их местами, становясь коленями на холодный пол.       Снимает с Бумаги штаны, пальчиками проводит по вставшему члену, который давно сочится смазкой.       Целует. Целует. Целует. Снимает боксеры, целуя головку. — Прости, если тебе не понравится… я никогда не делал минет раньше, — опускает голову, скрывая стыд, который сейчас испытывает. — Люблю тебя, — шепчет старший, тут же прислоняя ладонь ко рту, прикусываю пальцы, ведь сухие, но такие мягкие губы, плотным кольцом сжимают член.       Проворный язык скользит в такт движениям головы. Смачивает, расстягивает момент.       Насаживается глубже, не отстраняется, несмотря на то, что очень хочет, ведь рвотный рефлекс подавляет с трудом.

в комнате с видом на огни…

      Расслабляет горло, позволяет Бумаге толкнуться в горячее горло, расположить теплую шершавую ладонь на затылке, задать направление.       Голые колени начинают дрожать, стираются, но эти ощущения.

что-то совершенно новое.

с верою в любовь…

      Бумага любит.       Любит искренне и по-взрослому. Пытается заботиться и обезопасить от всего.       Он никогда не хотел, чтобы на его мальчика ложилась такая ответственность, но он искренне верит в то, что Чашейко справится, ведь его мужеству позавидовал бы каждый.       Размышления приходится прервать, ведь вязкая жидкость заполняет горло, язык в последний раз скользит по члену, после чего холодный, напряжённый воздух обволакивает плоть.       Чашейко проглатывает сперму, опускаясь на задницу, протирает губы кулаком, поднимает глаза и спрашивает: — Ну как? — голос хрипит, а горло болит, но это не такая уж и проблема.

я ломал стекло, как шоколад в руке…

— Ты прекрасен, — шепчет Влад, присаживаясь на колени рядом с младшим, — правда прекрасен.       Целует в висок. — Влад… — берет старшего за руку, опуская глаза в пол, — я хочу… немного другого…       Холодные пальцы поглаживает ладонь изнутри, а зрачки сужаются. — Я хочу, чтобы ты… — секундное молчание прервалось грубым тоном, — я приказываю, чтобы ты… боже, как стыдно… — Чтобы мы занялись, — спрашивает Бумага, намекая на запретное для подростков слово, — любовью?       Пальчики Чашейко сильнее давят на пальцы голубоглазого. — Да.

Я резал эти пальцы, за то что они…

      Шатен лежит на кровати, ерзая под румоволосым, не находя себе места, руками упираясь в грудь. — Уверен? — хочет провести ладонью по щеке, но осекается, понимая, что тогда потеряет точку опоры. — Уверен.

не могут прикоснуться к тебе…

      Пальцы вынуты, что означает готовность мальчика к дальнейшим действиям. — Я вхожу? — тихий, ласкающий голос в самое ухо. — Д-да… — шепот. Дрожащий, томный.       Бумага подаётся вперёд, губами прикасаясь к шее, чтобы хоть как-то сгладить боль.       Тихий и болезненный стон срывается с искусаных губ. — Потерпи немного, — входит глубже, давая привыкнуть.       Бедрами, Чашейко подаётся вперёд. — Не томи.

я смотрел в эти лица и не мог их простить…

      Тихие стоны заполняют ветхий домик, стоящий вдали от города, ударяясь о стены, разбиваясь на мелкие частички, разлетаясь в воздухе.       Рычание, наполненное напряжением, скрип старой кровати, которая вот-вот станет щепками.

за то, что у них нет тебя, но они могут жить…

      Русоволосый обессиленно падает на кровать рядом с Владом. — Люблю тебя, Влад, — целует в висок, наконец закрывая глаза. — Я тоже тебя люблю, — осматривается по сторонам, накрывает обоих одеялом, — спокойной ночи.