помешательство

Милашка Донна не проснется этим утром. Её найдут в своей постели, неподвижную и бледную как снег. Милашка Донна не улыбнется больше. Её глаза закрыты и лицо закаменело. Милашка Донна не виновата. Просто так сложилась судьба. Так бывает. Милашка Донна даже не поняла что произошло. Это, наверное, к лучшему. А сэр Кэйа кивнет с сочувствием, прикроет глаза и уйдет. Его не касается чужое горе. У него есть дела поважнее. Сэр Кэйа зайдет вечером в таверну, закажет себе вина и будет пить. И ему никто ничего не скажет. Господин Дилюк проводит мрачным взглядом и вернется к работе. Людей немного, на улице дождь. Они оба молчат, знают, что произошло и молчат. Потому что слишком сильно погрязли в своих проблемах, жизни, страданиях. И Дилюк просто закроет глаза на все. Кэйа пьет бокал за бокалом, улыбается сам себе и смотрит. Смотрит на дождь за окном, на барда у двери, на Дилюка. И улыбается. Потому что чувствует себя на удивление хорошо. Ему легко-легко. Дилюк выпроваживает всех и подходит к Кэйе, хватает его за ворот рубашки и трясет. Не кричит, это не его. Но шипит хуже гадюки. Хватает за горло и душит. Стискивает шею руками, а потом отпускает. Выдыхает и уступает. Садится рядом и молча смотрит. Кэйа смеется, глядя на него. Кэйа смеется, глядя на мир перед собой. Такой глупый-глупый. Такой простой-простой. Кэйа уже давно не понимает, что не видит реального мира перед собой. Не понимает что руки его в крови. Он знает, но не понимает. И Дилюк смотря на него, тоже перестает понимать, где заканчивается та грань вымысла и начинается реальность. Кэйа такой сильный-слабый, грустный-веселый, глупый-глупый. Влюбленный идиот. Дилюк принимает его таким, упрямо поджимает губы, но не гонит от себя. Кэйа смеется ему в лицо. Смеется в лицо Джинн, Альбедо, Кли, Путешественнику и всем-всем. И ему верят. Не видят за улыбкой безумия. Не видят слепого помешательства. А Дилюк видит. Но закрывает на это глаза. Ведь так проще. Так правильно. Впрочем, он сам не знает, что тоже многое не видит.