помешательство

На смуглой коже виднеется сетка из голубовато зелёных вен. Словно змеи они обплетают руки и движутся выше. На коже Кэйи видно всю его перекручено сломанную судьбу. И это даже не про вены. Чужие пальцы проводят от кончиков пальцев до локтей, едва касаясь и вызывая стадо мурашек. Белое контрастом выделяется на фоне. Слишком ярко, слишком слепит. Шрамы на смуглой коже воспалённые, красноватые, словно никак не могут зажить. Шрамы болят и гноятся, из них вытекает жизнь. Они пекут от горячей воды и от солнечных лучей. От тепла им только хуже. Кэйа раздирает их, пытается убрать заразу которая не даёт ранам зажить, но не находит ее. Его руки в крови, его собственной, а на глазах пелена. Болит слишком сильно. Он бы рад излечиться, да только со временем понимает, что это ему не нужно. Что никому не нужно. Понимает, что страдание за маской привлекают похлеще пышной дешевизны и пустых слов вместе с высокой моралью. Кэйа кривит губы, и слизывает свою кровь, наполняя рот металлическим привкусом. Теперь его губы красные. Алые, словно что-то, что он хотел бы забыть. Светлая кожа в бледных шрамах. Они едва заметны, зажившие и светлые. Они практически не видны. Но Кэйа касается их, проводит пальцами очертания и не задаёт вопросов. Боится услышать их в ответ. Светлые шрамы лишь слегка натягивают кожу. Кэйа прикасается губами, не прося прощения, не искупая вину. Кроваво-красные шрамы не успокаиваются, бурлит кровь под ними. Из самых мелких выделяется сукровица. На самых крупных струпья сходят лоскутками. На смуглой коже красный выглядит аляписто, нелепо. На светлой было бы куда гармоничнее. На смуглой коже хорошо выглядит запекшаяся кровь. Темная, опасная, не его. Но выходит наоборот. Горячие раны целуют, обдают огнем — что удивительно, помогает. Воспалённые края затягиваются, сращиваются. Струпья исчезают. Сукровица не выделяется. Старые шрамы пропадают, новые не появляются. Каждый шрам — свое искупление. Каждый шрам — заживает, превращается в розовую свежую кожу. Каждый шрам убивает его старого и превращает в кого-то нового. Каждый заживший от тоски шрам. Белые пальцы оглаживают края. Кровь течет по венам. Кожа чиста, если смотреть с закрытыми глазами. Кожа чиста, если шрамы не бередить.

***

— Прости меня, — его пустую глазницу, оглаживают, прося прощения для себя. — Прощаю, — слова пустые, никому не нужные, лишь упокоение для вздыбленной души. — А ты простишь меня? В ответ тишина.

***

— Кэйа, ты раскалываешься, — говорит, говорит, говорит. — Кэйа, тебе нужна помощь. Слова, слова, слова. Помощь действительно нужна, но только не ему.

***

Видя конец этого мира Кэйа раздирает свою кожу, вырывает из груди сердце, чтобы оно не болело так сильно и прячет в горных льдах, где его никто не достанет. Так правильно. Думает он, стирая слезы со щеки. Так будет лучше.

***

Со временем зажившие шрамы вновь воспаляются. Со временем целебные свойства уже не помогают. Со временем уже некому их лечить. Смуглая кожа становится холодной. Кровь застывает в жилах. И раны больше не болят. В каждой истории один и тот же конец. В каждом варианте выбор только один. Кэйа забирает свое сердце и хоронит его рядом с красным, белым, самым дорогим. У него не должно быть чувств, не должно быть слез, но Кэйа плачет и кричит. Потому что конец всегда один. Сколько бы ни пытайся его поменять. Из старых шрамов течет черная кровь. Так выглядит действительно лучше. Смуглая кожа тоже становится черной. Вслед к ней и душа.