Без...

Осенний Лондон пахнет по-особому: эта лёгкая разливающаяся горечь, предощущение зимы, странное замирание ежедневного течения жизни. Осенний мягкий цвет застилает всё вокруг. В это время хочется бродить по паркам, забывая который сейчас год и даже век. Леди Хеллман стояла на террасе поместья Хеллман Холл и пила терпкий чёрный чай, укутавшись в плед. Сад, разбитый вокруг замка, стремительно рыжел и погружался в меланхолию. С моря дул промозглый ветер, принося тревожность и туманы. Леди стояла без… причёски, косметики на лице, умопомрачительного наряда, возвышающей шпильки, тёмных очков, перчаток, затейливого головного убора, без выражения злобной надменности в голубых холодных глазах и сарказма в уголках губ. Она была просто женщиной, разменявшей полувековой рубикон. Одинокая, опустошённая, потерянная, застывшая. Слуги замка словно мыши, прячась по углам, шептались, перекидывая сплетни из одних ртов в другие. Леди слышала, прекрасно слышала. Да и без них она всё понимала и чувствовала. Это была преждевременная старость. Ранняя осень. Обратная сторона элегантной блистательности. Кто же знает, что происходит там, за кулисами великосветской жизни? Да всё, как обычно, всё как у людей, только иногда ещё хуже, много хуже. Обычных людей не принуждают к династическим бракам. Не принуждают к рождению детей. Не принуждают к жизни красивой, но без любви. Не принуждают улыбаться против воли и уважать только за титул, гоняться за титулом и играться в приёмы и рауты, веруя больше чем в библию в родословную и воспитание. Леди Хеллман пришлось так жить, она не выбирала, за неё выбрала принятая условность игр определенной категории людей, что посчитали себя особенными. Она была красивой пешкой в красивой партии династических аристократических уз. Дорогой бриллиант в дорогой оправе. Но люди не бриллианты, им положено жить не в идеальных для драгоценностей условиях, а в обычной человеческой любви, в заботе и искренности. — Ты ему только роди наследника и всё, а дальше живи как хочется. Советы от тётушек, сестёр, кузин, матери. — И мы так жили. Что плохого в том, чтобы быть баронессой фон Хеллман? Твой муж богат и знатен. — Мой муж стар и уродлив… В нищете и рабстве нужды или в рабстве золота и условностей, одинаково в рабстве, но выйти замуж и родить всё же пришлось. Всячески откладывая ужас супружеского долга, но пришлось. Через больно, через не могу и не хочу. И вот бледная, больная, похудевшая от постоянного токсикоза леди Хеллман узнала… — Барону стало плохо. Барон во Франции. Барон едва дышит. Домой барон приехал лишь для того, чтобы быть похороненным в родовом склепе. Одна с ненавистным плодом, что подрывал здоровье и днём, и ночью, молодая вдова фон Хеллман решила быть хитрее всех. Формально родив наследника — она становилась владелицей дома и состояния мужа. Но про то, что наследник мог не выжить… Страшная мысль. Страшная и жестокая. Нелепая. Но впереди желанная свобода и целая жизнь, полная возможностей. Леди Хеллман слишком молода, слишком молода и красива для того, чтобы посвятить себя будущему ненавистному ребёнку. И вот теперь, много лет спустя, леди Хеллман жалела, жалела обо всём. Ни детей, ни мужа, ни друзей — никого — одна пустота старого замка и блеск бриллиантов в полумраке тайников, зависть родных, ненависть конкурентов. Осенние дни пахнут по-особенному — они пахнут смертью и тоской. Звонок телефона разбудил полумёртвое сонное царство. — Ваша светлость, вас ждут на приём в эту пятницу. — Да, я буду. Вспышки камер выхватывают уже совсем другое лицо, другую баронессу фон Хеллман. У этой всё хорошо: она богата, известна, знатна, авторитетна, она влиятельная бизнес-леди, она главный кутюрье страны. Она ходит на высокой шпильке, и в холоде её голубых глаз угадывается высокомерная надменность и насмешка. Она фыркает и презирает, она даёт интервью прессе, где расписывает сколь прекрасна её жизнь, сколь успешен модный бизнес. И ей все верят. Иногда даже она начинает верить в это. Ведь надо же верить хоть во что-то?! Хоть в белую кость, хоть в дизайнерскую трость, хоть в собственную избранность, хоть в гениальность. Но снова холодные стены старого замка, снова осень, снова одиночество и лишь горячий чай распаляет угасшее нутро. Всё бесполезно. Вся жизнь бесполезна, бестолкова, безрадостна. Успех? Победа над конкурентами? Хвалебный отзыв в газете? Очередное приумножение капиталов? Очередное очарование мужских глаз? Очередные зависть и ненависть от женщин? Ничего не радует. Всё мёртво. И лишь знание, что где-то возможно ещё жива та, которую она выносила под сердцем за долгие мучительные девять месяцев. Та, которую она повелела унести, избавиться, слава богу, что не убить. Лучшие детективы, ищейки, информаторы. Да, жива, здорова и даже живёт в Лондоне, учится в колледже. Без макияжа, без эпатажа в простых безразмерных штанах, бесформенной куртке, серая, под стать осеннему небу, в парке возле дома в непрестижном квартале стала появляться женщина неопределенных лет. Она тихо сидела на лавочке, иногда кормила голубей, иногда читала газеты или книгу и жадно выглядывала предмет своих исканий — молодую высокую стройную рыжеволосую девушку. Цветущая весна — боль ножом по сердцу. Похожа. Тот же вздёрнутый горделивый нос, та же походка, та же улыбка на очаровании влажных губ, тот же голубой лёд глаз. Но только эти глаза были счастливо сияющими звёздами, пылающими, жгучими. Иные голубые глаза смотрели потухше, но всё ещё вожделенно. Заговорить? Нет сил. О чём говорить? О жизни без? Баронесса и так видела, что без пошло на пользу. Что бывшая горничная сделала неродному ребенку всё то, что по идее должна сделать любящая мать родному. Они были счастливы. В дешёвой двушке с собакой. Счастливы. От окон их квартиры веяло теплом. Из окон их квартиры пахло уютом. И так каждый вечер. Одна приходила сидеть на лавке, наблюдая чужое счастье, а другая размашистым шагом шла из колледжа домой. — Хм, девушка! — Да? Юный открытый взгляд опалил, заставив сжаться сердце. — Вы не могли бы мне помочь? — Конечно. — Мои часы встали. Не подскажете который час? Самая тупая, наитупейшая из просьб. Самая банальная. Примитивная. Но как? Как ещё заговорить? И вообще смелость заговорить. — О, — она улыбнулась, отодвинув левый рукав куртки. Баронесса знала имя, катала на языке и боялась произнести вслух — Эстелла. — Половина седьмого. — Большое спасибо, — неловкая улыбка в надежде, что это не выглядело фальшью. — Не за что. И упорхнула, снова упорхнула в своё безмятежное счастье. А липовая старушка неопределённого возраста, помявшись на месте и яростно выкинув скрученную газету в урну, прошла пару кварталов, пока не увидела укрытый под сенью деревьев седан премиум класса. Сев на заднее сидение, она сняла аляпистый платок и достала сигареты. — В поместье.

***

— О, снова вы? Звонкий, словно колокольчик, молодой голос вырвал из странного мира полусонных грёз. Поднять взгляд от книги и сделать удивленный вид было сложно: — Добрый вечер! Как зовут это очаровательное существо? — баронесса кивнула на отвратительного вида дворнягу. — Это Дружок, — ответила знакомая незнакомка, чьё запретное имя жгло язык. — Какая прелесть. Прелесть тем временем оскалила зубы и немного порычала. — Дружок, ну как тебе не стыдно, — пристыдила пса хозяйка, отчего тот поджал хвост и сделал виноватое выражение морды. — Это ничего, он просто боится, — улыбнулась извечная заседательница на лавке. — Наверно. Мы ведь все немного боимся незнакомых? — не то спросила, не то произнесла с утверждением девушка. — Приятного вечера. — И вам того же. И всё. И снова невыносимая боль. Играть из себя тут блаженную дуру, а там великосветскую тварь и везде одинаково быть фальшивой и при этом настоящей. Тут без косметики без всего наносного, только с тем, что было от природы, там без себя природной, но сделанной с ювелирной точностью — идеальной женщиной для идеальных снов об идеальном счастье. Заговорить в третий раз было проще и тяжелее, ведь карман отягощала маленькая коробочка. — Как ваши дела? — О, как всегда, отлично, — улыбнулась девушка. — У меня для вас есть подарок. — Подарок? Что вы не стоит. — По правде говоря, это не совсем подарок, — баронесса вынула из кармана коробочку и вложила её в руки собеседнице. — Что это? — нахмурилась девушка, вынимая кулон с красным рубином. — Я не могу этого принять. — Дело в том, что я не дарю. Это принадлежит вам с рождения, — вдруг внезапно серьёзным голосом с проблеском металлических нот, ответила старушка. — Если не верите мне, то отнесите это вашей матери. Её ведь зовут Кэтрин? — Да, отку… Девушка встревоженно посмотрела сначала на женщину, чьи мягкие черты лица не вызывали отторжения или желания как можно скорее завершить беседу, а затем на кулон. — Прощайте, Эстелла. С этими словами женщина неопределенного возраста спешно поднялась и ушла, оставив молодую женщину недоумённо смотреть ей вслед.