Наизнанку

Арсения всегда заводила грубость в постели. У него просто был такой кинк. Когда они занимались сексом с Антоном, Шаст из показушно-грубого превращался в нежную зефирку, желающую зацеловать, заласкать, затискать своего парня. Антон боялся сделать ему больно, прекрасно понимая, что Арсу это, наоборот, нравится. Арсению нравился нежный секс, что вы, просто иногда ему хотелось воплощения своих фантазий в реальность. И пока настоящий, нежный, ласковый Антон был заперт внутри собственного тела, словно балерина-Максим в одном из своих клипов, грубый, жестокий, выдуманный старой ведьмой Антон был снаружи. Вообще такого Антона никогда не существовало. Его действительно придумала обиженная бабка, которая таким образом отомстила за «совращение» внучки. Никто не знал, как повернуть время вспять, как отменить проклятье или снять его. Ира со своими родителями ездила в Деревню ведьм, но бабки в доме не было, как и признаков её существования. Та будто исчезла. Жители деревушки говорили, что она уехала, и слава богу, потому что они уже не могли спокойно дожить своё время. Евдокии Степановны действительно не было нигде, и никто не знал, куда она пропала. Попов хоть и был настроен воинственно, ругаться каждый божий день по несколько раз на дню со своим парнем ему быстро надоело. Он правда устал от ежедневных скандалов, ругани, оскорблений. Ещё он устал от того, что заставлял голову постоянно работать на переработку получаемой информации. Он ни одного плохого слова за это время Шастуну не сказал. Язык не поворачивался, а мозг просто не умел так думать. Позов иногда приходил и обзывался на Шаста в ответ за Арсения. И пусть Дима ругался не всерьёз, но ему это тоже в какой-то момент порядком осточертело. Они несколько раз ходили в церковь. Будь это бесы, Антон бы брыкался, сопротивлялся, истошно орал, когда на него попадала святая вода при окроплении, кожа бы его плавилась, пузырилась. Но нет. Антон просто недовольно ворчал, мол, на кой хуй его притащили в эту обитель лицемерия и фанатизма. Антон даже побывал на исповеди. Вот только вместо соответствующей речи он высказал «своё» нелицеприятное и грубое мнение. Священник знатно прихуел, и Антона вывели под его же благой мат. Собственно, Дима и Арс были уверены, что прихожане, «имевшие удовольствие» наблюдать за этой сценой, были в шоке. В глубоком некультурном ахуе. Ира приходила пару раз в неделю, пыталась разговаривать с Антоном, выведать у него что-то, что, он помнил, было во время ритуала старухи. Шаст посылал её нахуй и говорил, что с ним всё нормально. Со временем Кузнецова перестала плакать от слов лучшего друга, ловила ответные сожалеющие взгляды Арсения, который видел в её глазах такое же сочувствие. Семейство Шастунов не видело Антона. Майя Олеговна бы не выдержала такой истории, хоть и предлагала отвести его к какой-нибудь гадалке. Арс и Ира не рискнули показывать парня его же родителям. Если он так обходился с ними, — двумя близкими и дорогими людьми, — что говорить о матери. Арсений всё ещё питал надежды на возвращение его Антона. Пока что он мог только пользоваться ситуацией. Не попробуешь — не попробуешь. Может, так настоящий Шастун начнёт вырываться из оков проклятия.

***

Его грубо опрокинули грудью на стол в кухне-гостиной, раздвинув ноги и раздев почти до гола. Арсений был возбуждён, почти до предела. Его смущало только одно знание того, что Антон сидит позади него на стуле и смотрит, как Попов сам растягивает себя пальцами. Член Арса был неприятно прижат к столешнице, подушечки пальцев мягко оглаживали припухшие края входа, иногда массируя. Он только что растягивал себя двумя пальцами на радость Шаста, выступающего сегодня в виде зрителя этого эротического спектакля. С момента его возвращения из той злосчастной деревни они ни разу не занимались ни сексом, ни любовью, и Арсений уже изнывал от тоски по любимым рукам, но другой Антон никак не хотел совращаться. За некоторое время до того, как Арсения нагнули, кудрявый парень прижал его к стенке, схватив за горло, и стал угрожать тем, что трахнет и бросит одного, как и должно быть. Арсений пропускал его слова мимо ушей, хоть те и норовили задеть его за живое. Его Антон так бы не поступил и тем более — не сказал бы. Но его это так возбудило, что справиться с жаром по всему телу, с рвущимся наружу стоном, с горячим и приятным спазмом внизу живота он просто не смог. Сопротивляться такой силе и грубости было просто не в его компетенции. — Раз ты так хочешь быть выебанным, ладно. Шастун отпустил горло своего парня, на секунду вжав его головой в стену, и отошёл к столу. Отодвинул для себя стул, сел напротив стола на расстоянии метра и хлопнул себя по бёдрам. Арсений тут же на негнущихся ногах подошёл к нему и уже хотел было опуститься перед прекрасным подонком на колени, как тот вдруг зарычал (у Арсения задрожали ноги от такого) и приказал развернуться спиной. Попов дышал тяжело и надрывно, не зная, что с ним будут делать. Хлёстко шлёпать по ягодицам широкой сильной ладонью? Слишком пошло и неинтересно. Вылизывать долго и медленно, то приближая к оргазму, то отдаляя от него? Он нетерпелив для такого. Связать его и постепенно доводить до грани, так и не дав кончить? Жестоко и унизительно. Антон поступил совершенно неожиданно даже для своего нового амплуа. Он заставил его открыться. В прямом смысле. Под руководством Шастуна Попов спустил джинсы вместе с бельём, задрал футболку и лёг грудью на стол, еле дыша. Он не знал, к чему всё это приведёт, но ему было жуть как интересно, что с ним сделает эта версия Антона. Арсений утром мастурбировал, растягивая себя пальцами, был чист, так что со стеснением можно было справиться, и возникновение каких-либо казусов не прогнозировалось. На столе уже стоял лубрикант, ранее поставленный Арсом на поверхность кухонной мебели, дабы убрать в комод возле дивана в зоне гостиной, но Антон, увидев бутылёк смазки, прижал его к стене. Видимо, намёки Арсения были слишком очевидными. Он дотянулся до смазки, щёлкнул крышкой, вылил на пальцы вязкую жидкость, растирая её и согревая в ладони. Одной рукой отодвинул ягодицу, открывая себя во всей красе. Налитый кровью член прижимался к холодной столешнице, постепенно её нагревая. Неприятное ощущение, но будоражащее нутро. — Растяни себя пальцами, — хрипло продиктовал Антон, прочистив горло по окончании фразы. Арсений не видел, тем не менее, он знал, что Шаст сжимает пальцами до боли собственные бёдра, чтобы не дёрнуться или не встать. Чтобы устоять и не трахнуть, как законченное животное. Арсений послушался, вторую руку поднося ко входу, покрывая его смазкой, размазывая лубрикант и по расселине. Указательным пальцем он обвёл анус по краям, после — аккуратно и медленно проник внутрь. Его лицо раскраснелось, румянец появился от возбуждения и нужной заполненности. Это всё ещё были его пальцы, только вот теперь у него появился один-единственный нужный зритель. Театр импровизации, на спектакле в котором зрители задают ситуации и действия актёрам. Всё было именно так. Глубже. Чуть ускоряя темп с течением времени, Арсений трахал себя пальцем. То ли готовился к члену Антона, то ли выступал сольно. Он пока не знал, да и знать-то не особо хотелось. Так даже лучше. Всему своё время, пусть и время для него сейчас абстрактно и неощутимо. Арсений вытаскивает палец, оглаживая припухшие края пульсирующего входа. Хочется ещё, и он со стоном облегчения проникает внутрь уже двумя пальцами. Это всё похоже на какую-то пытку. Только он собирается приподняться со стола, чтобы обхватить свой член, как слышит строгое «Лежать!». Арсения Попова бьёт крупной дрожью. Ему плохорошо настолько, что ноги почти не держат. Свободной рукой он просто цепляется за край столешницы, стараясь удержать себя на месте. Если он умрёт от возбуждения прежде, чем член его парня окажется в нём, то это будет на совести Шаста, Иры, её бабки и её родителей, которые вынудили её поехать месяц назад в Деревню ведьм. Третий палец Арсений добавляет, уже не ощущая себя в пространстве. Мир для него сужается и замирает, он совершенно теряется в реальности, не сдерживая ни одного вздоха-стона-вскрика, почти не прислушиваясь к звукам позади себя. Он и не смотрит, практически забыв о существовании зрителя. От резкого скрипа ножек стула по кафельному полу Арс вздрагивает, но не останавливается. Антон это замечает и даже хвалит его: — Хороший мальчик. Арсений прислушивается, пальцы внутри не двигаются, рука уже онемела, он сгибает пальцы внутри, давя на простату костяшками, и его подбрасывает на столе от приятных до закатившихся глаз ощущений. Джинсы на коленях мешаются, в футболке слишком жарко, хотя отопление давно отключили. Ему нужно раздеться, вытащить пальцы, заменить их членом и, наконец, прочувствовать это всё совершенно по-другому. И нужно срочно, прямо сейчас, сию секунду. Антон снимает кофту и швыряет её на пол, тут же принимаясь за собственные брюки. Расстёгивает пуговицу, вжикает молнией и вылезает из широких штанин. Он дрочит. Арсений слышит звуки шлепков кулака о яйца. Он уже настолько в преддверии оргазма, что, если Шаст кончит ему на задницу, то он и сам взорвется в экстазе. Но вся эта мастурбаторская экзекуция продолжается недолго. Шастун убирает руку Арсения, вытаскивая из него его же пальцы. Тот прислоняется горячим лбом к прохладной поверхности обеденного стола. Устал. Вымотался. И всё ещё неудовлетворён в должной мере. Антон стягивает с него джинсы с концами, самостоятельно и очень заботливо поднимая ноги парня, избавляя его от мешающегося предмета. Через пару секунд он также бережно поднимает Арса над столом, снимая футболку. Прохладный воздух квартиры гулял по его коже, вызывая мурашки по всему телу. Антон кладёт Арсения обратно, берёт смазку и выдавливает себе на ладонь, смазывая сначала расселину и вход, после — добавляя ещё лубриканта — свой член. — Ан-Антон! — задыхаясь верещит Арсений в непонятном страхе. Когда Шаст был ещё в себе, они вместе проверялись и отказались от презервативов. Он вообще не был брезгливым в отличии от Арса. Но сейчас складывалась другая ситуация. — М-м? — Презерватив! Арсений не хотел о таком думать, но мало ли что. В таком «характере» от Антона можно было ожидать чего угодно. И как бы Арсений не пугался измен со стороны своего (всё ещё) парня, такое развитие событий было бы логичным. Попову было больно от одной только мысли об этом, однако утешал себя тем, что это всё ещё не его Антон. Колючее чувство в грудной клетке от этого не уменьшалось и не исчезало. — Ни с кем. Ждал тебя. Кажется, Арсению этого достаточно. И пусть голос Шастуна звучал грубо и насмешливо, Арсений чувствовал в этих словах нежность и любовь. Он не сдастся просто так. Если надо будет, он будет эту нежность выгрызать зубами из него. Его настрой чуть не сбивается слезами и паникой. Он тут же приходит в норму, ощущая, как Антон приставляет головку ко входу, медленно проникая внутрь, хватая руками парня под ним за талию, чтобы насадить быстро и глубоко. Арсений за собственным шипением, переходящим в стон, слышит, как резко втягивает носом воздух Шастун. Непередаваемое ощущение власти над его телом пьянит. Он словно под кайфом, кричит от каждого грубого и резкого толчка. Амплитуда увеличивается, Арсений скребёт ногтями по столу от неприятного ощущения того, как его член зажат между животом и столом. Это хоть и добавляет остроты… и всё же. Антон его действительно трахает. Наказывает за весь этот месяц вертлявости, за то, что постоянно провоцировал. Антон озвучивает каждую причину за каждым последующим толчком. От быстрых движений смазка громко хлюпает, тела шлёпаются друг о друга, кожа к коже. Арсений млеет от этих соприкосновений. Вот, чего ему так не хватало. Широкие ладони Антона мягко оглаживают его бока в каком-то неведомом поощрении. Этими же ладонями его слегка отодвигают от края стола, освобождая его член. Арс облегчённо выдыхает, хрипя. Сорвал голос. Ну, может, слегка, если учесть его крики. Шаст кладёт ладонь ему между лопаток, с силой прижимая Арсения грудью к мебели. Тот давится стоном, больно ударяясь плечом о дерево. Антон шипит что-то вроде «И-з…» и мигом замолкает, убирая руку с талии и кладя её на член парня. Попов чуть ли не плачет от счастья. Только за полчаса он столько всего услышал и распознал, что просто не может не бороться за своего любимого человека. Головка члена Антона попадает по простате, когда он меняет угол проникновения, и Арс дёргается, желая повторить. Антон всё понимает без слов, также вдавливая его в дерево, и ещё раз проезжается по предстательной железе. Арсений кончает без поступательных движений по члену, дрожа всем телом. — Блядский боже… Твоё тело просто создано для того, чтобы трахать. Попов слышит совершенно иное, уже погрузившись в сладостную посторгазменную негу. Антону недолго осталось, это заметно по его сорванным с темпа толчкам, по сбитому дыханию и ритму, по хриплым тихим стонам. — Смысл любить просто отпадает. Арсений замирает под ним, Антон тоже, в изумлении глядя перед собой на бледную спину с россыпью веснушек и родинок. Причём резко, будто обжёгся, и теперь напуган до смерти. Арсений слышит его колотящееся громкое сердце. Сердце у Антона Шастуна большое и тёплое. Он бы никогда так… какое блядство… Арс не дышит, ждёт, что будет дальше, собираясь вырваться из крепкой хватки и сбежать куда-нибудь подальше от этого чудовища. Как он мог так сказать? Разве… разве… Почему это всё происходит с ними? — П… Пр-р… с-с… Слёзы наворачиваются на глаза Шаста. Он борется с самим собой уже целый месяц, Арсений это видит и лишь пытается помочь. И сейчас он хочет помочь, несмотря на душевные раны и терзания, чтобы вернуться обратно, чтобы всё было как прежде. Настоящий Антон потихоньку, по крупицам проклёвывается обратно, но проклятая натура заставляет его сжать зубы и не позволяет договорить, оборвав на полуслове. В этот же миг он выходит из напрягшегося тела и кончает. Удовлетворения Антон не получает. Добрый, нежный и милый парнишка бьётся внутри в истерике и слезах, пытаясь вырваться наружу. Бьёт кулаками по стеклу, хочет вернуться. Он застрял в этом теле, а бабка выволокла наружу какого-то демона. Они ложатся спать рано, отвернувшись друг от друга. Арс шепчет, что любит его, тот делает вид, что не расслышал. Грудная клетка обоих заходится в беззвучных рыданиях. Антон очень хочет ответить, что тоже любит, но слова просто не выходят из его рта. От усталости он проваливается в сон, видя ту самую ночь, когда старуха проводила ритуал. Арсений выжидает какое-то время и тихо плетётся в ванную комнату. Запирается изнутри и садится на холодный пол, отпуская скопившиеся внутри эмоции. Он больше не читает то сообщение, но помнит его наизусть, помнит каждую буковку, каждый знак препинания. А ещё он сильно скучает. Очень. Как бы его не заводила грубость в постели, его нежный любимый мальчик никогда таким не был и в обычной жизни.

***

Надежда всё ярче и горячее теплится в груди Арсения, когда Антон в третий раз за два дня пытается что-то сказать на человеческом языке, на шастуновском, на нежном и на языке любви, правда, его попытки разбиваются каждый ёбаный раз. Голубые глаза Арсения загораются каждый раз, не тухнут, если не получается. Он настроен серьёзно и всячески старается помочь, вытащить горячими щипцами из Шаста хорошие слова и действия. Попытки пока были тщетными, но это пока! По большей части они молчат рядом друг с другом, и это уже большой шаг для Антона. Ира приходила вчера поговорить, и Арс выдвинул ей свой план. Нужно съездить в дом к бабке и найти какие-то зацепки. Очевидно, что она проводила ритуал, в ходе которого обратила Антона. И сейчас наступило время действовать. Они сорвались на выходных, заперев Шаста дома с едой и игровой приставкой. Майя Олеговна даже пыталась нормально поговорить с сыном, к сожалению, у неё тоже ничего не вышло. С того момента она разговаривала исключительно с Арсением, изо дня в день выпытывая у того, как у них идут дела. «Маленькими шагами, Майа Олеговна, зато уже есть успехи! Он у нас сильный и добрый мальчик, он и сам вырывается из оков, и я хочу ему помочь». Майа Олеговна откопала у себя какие-то старые «руководства» по гаданиям. Таро, расклады на обычных картах, нумерология, хиромантия. Они выяснили некоторые значения карт, только и всего. Никаких описаний ритуалов. Чёрная магия потому и называется чёрной. Все выходные Ира с Арсом провели в том скрипучем пустом доме. В багажнике машины Антона удачно валялся лом. Нахуя ему лом, никто не знал. Спрашивать было бесполезно, огрызнётся ещё. — Эй, Арс, глянь, — они через пару часов собирались уезжать. Двухдневные поиски ничего не дали: ни зацепок, ни результатов. Видимо, Ира что-то заметила только сейчас. Кузнецова в этот момент находилась в спальне бабки, осматривала дурацкий круглой стол, что стоял посреди комнаты. — Что там? Я ничего не вижу. Девушка провела пальцами по столу, чувствуя гладкие тёмные бугорки. Арсений пригляделся к мелким пятнышкам. — Похоже на воск. Вероятно, чёрные свечи. Ира выбежала из спальни в кухню, парень слышал, как та шумела дверцами и ящиками, роясь в вещах Евдокии Степановны. Брать тут было нечего. Сундука с приданым не было, остались только банки с сушёной чепухой, но ему было на это плевать. Кузнецова прибежала обратно с целой коробкой чёрных свечей, перевязанных между собой алыми нитями. Она с детства помнила наказы бабушки: голыми руками не прикасаться к ритуальным предметам. Никогда. Энергетика может передаваться, а возможно и то, что хозяин вещей мог заговорить собственность, чтобы другие не крали. Арс потянулся пальцами к свечам. — Не трожь! Мало ли сглаз какой навела на чужаков, — шикнула она, прижимая короб к груди. Арсений цокнул, закатив глаза. — Хуже уже не будет. — Ирочка? Ира обернулась к входной двери на голос. Вздрогнула скорее от неожиданности, нежели от страха. На пороге стояла женщина за пятьдесят с милыми и мягкими чертами лица, низкорослая, полная. Седые волосы были убраны в гульку. Девушка расслабленно выдохнула. — Добрый вечер, Нина Николаевна, — она поздоровалась с женщиной, которую тоже знала с детства. — Ты какими судьбами сюда снова? Евдокия так и не появлялась. Старушка прошла в дом, обходя каждый предмет мебели, стараясь не касаться одеждой или кожей. В этом был смысл. Нина Николаевна обратила внимание на коробку в руках Иры. — Я не к ней, — отрезала, поджав губы. — Вы пришли сюда за…? — Увидела машину во дворе, пока шла с поля. Подумала, что родители твои приехали Евдокию искать. Снова. Она же не вернётся больше. Это и ежу понятно. Решила сообщить об этом на всякий случай. Старушка фыркнула, подходя ближе. Голос у неё был приятным, хоть и старым. Арсений, стоявший всё это время в дальнем конце кухни, ощущал, как от этой незнакомой ему женщины исходит что-то мягкое и приятное, будто он разговаривал с Майей Олеговной. — Что там у тебя? Нина Николаевна подошла ближе и заглянула внутрь коробки. Распознав ритуальные свечи, она покачала головой. — Что у вас случилось? Арсений представился женщине и выпалил всё как на духу, не упомянув только то, в каких отношениях они с Антоном состоят. Женщина сочувствующе вздыхала и качала головой. У неё было лицо знающего человека. Они жили в этой дурацкой Деревне ведьм долгие десятилетия, постоянно третируемые бабкой-чернокнижницей, которая никак не могла успокоиться. Женщина аккуратно забрала короб и положила на стол. — Она почти всех так проклинала. Со своими картами никогда не расставалась, делала подклад, когда наводила порчу на людей, причём так незаметно, что никто и найти никогда не мог, пока не стало поздно. Ира вымученно простонала, уперевшись лбом в плечо Попова. Он напрягся. Неужели его нежного мальчика не спасти? — И что нам делать? — Для начала перестать рыться в её вещах. Вы всё равно не сообразите, что нужно предпринять, чтобы избавить вашего друга от несчастья. Старушка поднялась со стула, на котором сидела, пока молодые люди рассказывали историю своей трагедии. Осторожно взяла коробок в руки и убрала в сервант. — Я так понимаю, вы нашли чёрные свечи и предполагаете, что она их использовала, верно? Молодые люди кивнули. — Вам нужно найти подклад в вещах вашего друга. Если были свечи, то, скорее всего, она делала заговор на картах. Поищите у него карту. Он молодой? До тридцати лет? — Да, — отозвался Арсений, тоже поднимаясь с места. Им надо ехать. Времени может уже и не быть. — Значит, ищите карту с валетом. Я думаю, она будет чёрная. Не спрашивайте, почему, как и зачем. Вам эти знания ничем не помогут и ничего не объяснят. Скажу вот что: обычно Евдокия противопоставляет. А судя по тому, что вы мне тут рассказали, то это так. Купите белые свечи и заговорите их, перевязывая зелёными нитями, желательно хлопковыми, толстыми и прочными. Заговор я вам напишу. Нужно находиться в одном доме с юношей. В полной темноте на столе выкладываете эту карту, что найдёте. Вокруг неё зажгите четыре свечи, пятую нужно держать в руках. Не капайте на карту воском. Читаете другой заговор, спокойно, тихо, со всем желанием всё вернуть, а потом…

***

Дочитав заговор, что был написан на бумажке бабушкой в машине, Арсений тушил свечи по очереди пальцами. Из центра стола на него смотрел пиковый валет. Неделю он искал в вещах Антона эту злосчастную карту, принёсшую им обоим столько бед и хлопот. Неприятная карта. Он не трогал её голыми руками, надел резиновые перчатки и спрятал подальше, чтобы ночью совершить ритуал. Оставшейся в его руке свечой он выводил рисунок крест-накрест над пиковым валетом. Три раза. Потом с другой стороны тоже три раза. В спальне спал Антон, видя долгие и беспокойные сны. Это было нормально для момента снятия проклятия. Борьба, самая настоящая. И внутренняя, и внешняя. Стряхнул жидкий белый воск в чашку, чтобы не капал. И также затушил пальцами. Антон провёл в лихорадке несколько дней. Он не спал, ворочался, мёрз либо горел. Его разум был где-то далеко, и вряд ли он вообще что-то соображал, пока Попов корпел над парнем. Иногда Шастун приходил в себя, но только по нужде. Ира говорила, что так и должно быть. Тогда в отключке Антон провёл несколько часов, сейчас ему нужно больше сил и энергии на восстановление. Справиться с проклятьем сильной ведьмы тяжело, но вполне реально, так что нельзя отчаиваться. Любовь, надежда, вера, Арс, помни об этом. Арсений над ним сидел днями и ночами, тихо плача над любимым человеком, молясь за него так, как не молятся в храмах. Он устал и тоже бы хотел набраться сил. Нет. Ему надо держаться. Он должен собраться. Ради Антона. Который просыпается только к следующему вечеру, бодрый, немного бледный, но в здравии и с облегчением. Шаст трёт заспанные глаза, смотрит на Арсения и выпаливает: — Я люблю тебя. Шёпот. Ровный, мягкий, полный нежности и искренности. Такие банальные три слова, но сколько всего в них вложено. Сколько мук и разочарований, сколько чистого извинения за всё, что было сказано и сделано, и всё, чего не было. Сколько раскаяния, сколько надежды и сколько любви. — Я помню, — Арсений улыбается, шмыгая носом и вытирая бегущие по щекам слёзы. Он помнил. Он ждал. Он любил в ответ и заботился. И, конечно, он скучал.