Нехорошая квартира

Случается иногда, что в груди происходит нечто странное: кажется, словно прорастаешь изнутри таежными цветами — скромными, но по-своему красивыми. Корни душистой медуницы сплетают воедино пузырчатые альвеолы легких. Белоснежными звездами ветрениц диких покрываются быстротечные сосуды и перекрывает отток теплой крови; камеры сердечные сокращаются с трудом под тяжестью бутонов фиалок и свежих хохлаток. Дрожью крупной тело покрывается, и с губ срывается хриплый кашель — освободиться от многолетников сибирских хочется. Не получается. Жаркие, огненные и скромные одуванчики накрепко сцепились с мышечными тканями. Посреди лимфатических узлов сады благоухающие разбили — превратились в опухоли. Разрастаются, останавливаться не желают. Давят стеблями нежными на аорту и реберные кости гнут. Умираешь медленно, но одновременно так легко становится — мысли облачные вьются далеко в небесных звездах. Голова дрянная чистой становится и светлой. Пульс учащенный. Неровный. Тахикардия. Пошатываешься и снуешь по городу с улыбкой глупой на губах покусанных. Дыхание быстрое. Сбивчивое. Тахипноэ. Смеешься и рисуешь на парте грифелем карандашным два имени с плюсом посередине. Знак равно в конце и сердечка символ. Наваждение непонятного происхождения. Толковый словарь Ожегова дает краткую трактовку — «любовь». Любить — это здорово и классно; позволяет ощутить себя вьющейся птицей, крыльями машущей над заснеженными покровами земли. Хорошо так, приятно дышится. Вольно. Любить — это быть лиричным и прозаичным, сентиментальным и чувственным до тех редких вещей, что касаются оболочки сердечной мышцы. Несколько странно. Непривычно. Любить — это слово сильное. Глагол несовершенного вида и переходного типа. Корень «люб», суффикс «и», окончание «ть». Лю-би-ть. Губы вытягиваются в трубочку на первом слоге и тянутся по лицу на втором; третий слог завершающий — кончик языка касается нижней десны. Мягкий знак вносит в произношение шипение. — Лю-би-ть. — шепчет под нос Леша и ясным взглядом смотрит в небо. — Лю-би-ть. Белые хлопья падают с серых облаков и приближаются к земле — медленно, совершенно неохотно и даже лениво. Ветра редкий порыв слипшиеся снежинки подхватывает и уносит в сторону черных полос шоссе, влепляет в стекла встречных автомобилей и небрежно размазывает по поверхности. Поток холодный меняет резко направление и усиливается. Дует за шиворот дешевой куртки и налегает на раскрасневшееся лицо, щеки жжет огнем и заставляет поежиться. Леша засовывает ладони дрожащие в продырявленные карманы и переминается нетерпеливо с ноги на ногу. Рассматривает кормушку, покачивающуюся на ветви ссохшегося дерева: внутри нее нахохлившийся воробушек греется и недовольно щелкает клювом, чирикает и прячется внутри коробки из-под литрушки апельсинового сока. Поделка неумелая и явно детскими руками созданная, но невероятно полезная. Леша невольно в улыбке ностальгической заливается — подобное в третьем классе на уроках труда изготавливал из пластиковых бутылок. Отец в то время практически не пил и помог птичий домик повесить перед дверьми общежития. Несколько дней прошло, и кормушку снесли. Управительница подъездом — старая бабка советской закалки — сказала, что нечего пернатых тараканов возле дома заводить, настоящих хватает вполне. Вредная калоша померла раньше, чем они с семьей переехали в хрущевскую двушку за центром города. Осень дождливая во дворе стояла. Маленький Алеша в тот день странное ощущение испытал: удовлетворение, граничащее с радостью и страхом одновременно. Завороженно пялился через оконное стекло на процессию и получил от разъяренной матери нагоняй. Заставила на коленях отмаливать грех за любопытство. Села рядом и просить стала беды страшные обойти стороной и не трогать семью. Леша впечатление небывалое поймал — не отпускает до сих пор. Снится временами прошедшее событие, да только роли меняются постоянно: он то в толпе небольшой себя обнаруживает, то главным виновником веселого события. Гвоздики алые перед глазами мигают, пахнет еловыми ветвями. Мрачно становится. Просыпается в поту холодном и спать до утра не может. Но об этом думать пока не хочется — голова забита совершенно другим. Сегодняшним утром страница календаря перевернулась на новый месяц. Февраль начался с хорошего знака: усатый дядька по второму каналу обещал замечательный прогноз погоды на следующую неделю; циклоны благоприятные движутся в сторону Западной Сибири, и дуют приятные ветра. Солнце теплое вылезло из-за пригорка и лучами светлыми коснулось до корок наста. Снег потихоньку тает, и асфальт в некоторых местах обнажился — дырявый, набитый разноцветной щебенкой. Ливневки с потоками водными не справляются. Слякоть под ногами чавкает омерзительно и просачивается сквозь тонкую подошву кроссовок. Леша за короткое время успел простудиться: нос соплями забился, горло неприятно сипит от попыток говорить долго; знобит утром; температурит вечерами до отметки тридцати восьми градусов. Приходится горьким парацетамолом пользоваться и дешевыми порошками от гриппа. Мать заставляет сидеть дома, но Леше похуй — гулять хочется постоянно и появляться на пороге квартиры лишь под ночь темную. Оказывается, что любить можно даже посреди заснеженного Новокузнецка. Город не кажется настолько ужасным и плохим, когда внутри сердца кроется высокое чувство; душа изнеженная волнуется, подкашиваются дрожащие колени от одних лишь мыслей влюбленных. Леша абсолютно все в своей жизни ненавидит, но радость ему приносит милая Настя с параллельного потока. Девочка хорошая серое существование окрашивает в яркие краски, и мир рядом с ней не кажется хуевым; злым и холодным пристанищем для зверья в людских масках. С ней хорошо и спокойно. — Ой, Леш. Ты давно тут стоишь? Она появляется неожиданно совершенно и скидывает с головы глубокий капюшон с искусственным мехом, свалявшимся от старости и собственной дешевизны. Улыбается невероятно мило, и неприятная погода на улице забывается в один миг; знобящийся грипп отступает ненадолго и прячется внутри ослабленного организма. — Да не особо. — Леша мнется неловко и с ноги на ногу топчется. Кроссовки дырявые слышимо хлюпают от талого снега. Носки промокли совсем — прохладно становится, но потерпеть пару часиков можно. — Привет, кстати. — Я не поздоровалась? Блин, сорри. Привет. Забылась, как тебя увидала. — хихикает и осматривает взглядом внимательным. — Как твое здоровье? Выглядишь, если честно, херово. — Заботишься? — Ну, типа да. Леша голову к небу серому задирает и улыбается добродушно. Ощущает, как сердце отбивает ритмичный танец об поверхность кривых ребер. Волнуется и засовывает подрагивающие ладони в карманы куртки. Облизывает искусанные губы с кровоточащими корками и кусает жилки на щеках. Он заботу во всех проявлениях не переносит: не верит банально в существование подобного чувства; оно лицемерным кажется и неискренним — опыт горький научил людям не верить, но Настя вновь стала приятным исключением из правил. Внутри голос хриплый проносится и заставляет дернуться испуганно. Вова изнеможенно шипит и теряется в глубинах сознания. Кидает краткую команду: «соври». Леша едва заметно макушкой качает и вздыхает ветра встречного аромат — пахнет гарью, оттепелью и автомобильными выхлопами. Запах знакомый и родной приводит мысли в порядок. — Я немного заболел, кажется. — с хрипением произносит и взгляд пристыженный отводит в сторону. Настя на короткую секунду вскриком недовольным оглушает замкнутый в кольцо хрущевок дворик. Любопытные бабки возле скамеек прогнивших заинтересовано поворачивают завернутые в платки головы. Выжидающе молчат, а затем взрываются переливистым шептанием: снова поганому поколению бесстыдников-безбожников кости перемывают. Да и похуй. — И какого хрена ты тут находишься, Губанов? — Ну. — Что ты нукаешь? — Хотел тебя увидеть. Вот и все. — Леша робко с носка на пятку перекачивается и ощущает, как по щекам растекается густой сок румянца. — Мне на улице лучше, чем дома. Все окей, правда. — Ты таблетки пьешь? — Ага. Аспирин там, парацетамол вроде. Порошки всякие. — ласковое внимание заставляет сердце всколыхнуться. Непривычно чувствовать себя любимым и нужным. — Не переживай. — Точно? — Точно-точно. Нормально все, говорю же. — носком кроссовка прочерчивает на снегу полосу снега и зевает лениво. Ребро ладони проходится несколько раз по раскрасневшимся крыльям носа. — Лучше скажи куда мы сегодня: до топольников или металлургов смотаемся? — Идти долго. Мне сегодня нужно дома к шести часам быть, сорри. — Случилось что? — Приезжает кое-кто. — Понял. — Леша шмыгает и подтирает грязным платком текущие сопли. Температурить снова начинает, и по-хорошему стоит принять таблетки с горячим чаем, но ему не до этого. — ладно. Давай тогда до ермачки смотаемся и обратно. Недалеко совсем. Настенька выглядит невероятно расстроенной: опускает уголки губ в печальной улыбке и брови крашенные нахмуривает, поникшей становится и тихой, совсем незаметной серой мышкой. Леша не дурак, догадывается сразу — случилось у нее нечто плохое настолько, что больше нет сил счастье корчить. Сердце сжавшееся холодной кровью обливается. Хочется быть рядом: прижать крепко к себе и пригладить ласково шелковистые волосы, пальцы в объятьях крепких переплести и успокоить горячим поцелуем в лоб, коснуться нежно и получить в ответ взгляд яркий, искрящийся надеждой. — Дома что-то? — невзначай бросает Леша и нащупывает в кармане пачку. — Ага. — наблюдает отрешенно, как пустая упаковка летит в подтаявший сугроб. Зажигалка дешевая — с ободранной этикеткой — несколько раз чиркает. Заедает. Бензиновый огонь ладони греет, в воздух вздымается никотиновый дым, клубится над головами и, подхваченный ветром, ускользает прочь. Пеплом химическим покрывается легочная ткань. Жжется нестерпимо язык, слюна горечью вбивается в небо. — Ты в себя вдыхай, а не наоборот. Леша хорош лишь в паре занятий: во лжи и злой любви портить замечательные вещи; облапливать темными пальцами светлые фонарики и оставлять на них грязные разводы. Прививать людям дурные привычки под своим руководством — это плохо, но прикольно. Важным себя ощущаешь и значимым, словно влияешь на жизненные процессы человека. Вовочки сладкое мурчание изнутри греет душу и глушит визжащий голос совести. Говорит тихо: «молодец» и вновь исчезает на затворках сознания. Леша спокоен и холоден — не видит ничего ужасного в подобных поступках, глаза закрывает на правду. — Спасибо. — кивком отзывается Настя. Курить не умеет совершено, но пытается настойчиво. Получается с каждым разом все лучше и лучше. Вздох делает. Кашляет глухо и стучит по пуховику в области грудины. — Так, да? — Почти. Ничего, научишься еще. Пойдем, а то замерзнем. Новокузнецкие дворы одинаковы — тоску нагоняют и ностальгию по ушедшему детству. Возле подъезда Насти в бездумном порядке понатыканы самодельные лебеди из старых покрышек. Краска старая на них облупилась, слезла и начала выцветать. Инсталляции убогие кроме слез и безутешного смеха ничего хорошего не вызывают. Леша первым ступает по узким проталинам и взглядом отрешенным проходится по окружению. Сжимает между пальцев тлеющий бычок и небрежно кидает в сторону летнего палисадника. Вдоль кривых бордюров припаркованы чудеса российского автопрома: грязные, запыленные и обнесенные коркой тающего снега. некоторые с разбитыми ветровыми стеклами, а другие с истертыми колесами, поднятые на скрипящие домкраты и разнесенные местными вандалами. Возле переполненных мусорных баков собаки бродячие гнездо вьют. Роются в выпавших мешках влажными носами и рычат агрессивно при появлении человека. Леша невзначай шаг замедляет и прикрывает собой испуганную Настю — нечего ей бешенством болеть. Они обходят помойку стороной, и псина злобная скулит громко, когда натыкается мордой на иглу использованного шприца. Зимой темнеет быстро. Вдоль проспекта с мягким звоном включаются фонари — столпы бетонные с приваренным кверху светильником из побитого стекла. Вспыхивают поочередно и окрашивают рыхлые сугробы грязным лимонным светом. Падает медленно снег: накрывает центральный проспект белым одеялом и мешается с чернильной слякотью. — Надоела эта каша под ногами. — Ага. Сквер встречает убогим памятником в виде бронзовой отливки головы очередного советского умника. Взгляд металлический гордо устремлен на скосившееся здание городской поликлиники с деревянными окнами. Наверное, по замыслу архитектора это должно быть пафосным напоминанием о великом прошлом. Смешно. Рядом несколько скамеек расставлено с исписанными маркерами подлокотниками. Урн нигде нет — бумажки с газетными ошметками повсюду валяются и, гонимые ветром, шуршат над землей. — Моль твоя как поживает? — неожиданно спрашивает Настя и улыбается, натягивая на ладоши шерстяные варежки. — Моль? — он вскидывает тонкие брови и голову вопросительно склоняет к плечу. Смотрит рассеянно — моль-то у него одна, да и та под грифом секретности находится. Холод сибирский кусает за щеки, но сердце от волнения бьется настолько быстро, что это становится незаметным. — Моль, да. — кивком подтверждает и смеется. — Ты чего такое лицо-то скорчил? Кошка твоя. Ну, как она поживает-то? — А, точно. Леша пренебрежительно фыркает и с силой пинает стеклянную бутылку с остатками водки на дне. Звенит громко, прокатываясь по вычищенному асфальту, и ударяется об основание скамейки. Трещинами покрывается и разбивается. Звук нервы напряженные успокаивает и мысли в порядок приводит. Глаза закрывает. Вместо темноты привычной видит домашнее животное ростом метр с семидесяти сантиметровой кепкой: облезлое полностью, только на голове кусок серой шерсти остался; задницей ползает по полу и когтями острыми царапает настенный коврик, визжит по ночам и вместо мяуканья предпочитает раскидываться непонятными «щищ», пытается навязчиво забраться в кроватку и клубком свернуться в ногах. Кошечка дома называется Вовочкой, а для остальных Молью. Выговориться хотелось и поделиться эмоциями по поводу нового соседа, но только так, чтобы не посчитали за сумасшедшего. Так и появилась легенда о раздражающем питомце, живущем в шкафном ящичке. Леша вновь обманул, но не жалеет совершенно — разговоры порой забавными получаются. — Успокоилась? — невзначай интересуется Настенька и рассматривает проходящую мимо семейную парочку. Тащат тяжелую коляску с плачущим ребенком внутри. — Да не, каждую ночь орет. — губы в усмешке колкой растягиваются. — Мурчит и обои дерет. Заебала уже. — Нельзя так про кошку говорить. — Можно, поверь — это ебанутая кошка. — Инстинкты же. Она себя не контролирует. — замолкает на секунду задумчиво. — У нее течка просто. Леша не выдерживает и прыскает смехом — громким, заливистым и дебильным. Представляет, как лысая кошечка-Вовочка задницей трется об косяк двери и ходит на четвереньках, выгнув поясницу, хвостом длинным вихляет и подзывает погладить пониже. Ебанистика настоящая, но невероятно смешная. Редкие прохожие оборачиваются и взглядом недоуменным одаривают. В голове голос слегка обиженный появляется. Вовочка произносит тихое: «не смешно» и исчезает. — Нет смешно, пиздец. — руку в кулак сжимает и прикрывает искривленный в хохоте рот. — Блять. — Не смешно. — повторяет уже Настя. — Ее нужно стерилизовать, либо отнести к коту. — Да все, успокоился. Просто смешную историю вспомнил. — Леша смахивает с уголка глаз выступившую слезку. Смахивает небрежно и шмыгает сопливым носом. — Ну, что я могу сказать: идея хорошая, но нереальная. Во-первых, хуета пушистая из комнаты не вылезает, а во-вторых, она других не признает. Такие дела. — Тогда купи ей капли. — Капли? — Ага, чтобы желание перебить. Она плечами пожимает равнодушно, а Леша изо всех сил держится от очередной волны громкого веселья. Замечает валяющуюся неподалеку резинку использованного презерватива и глотает рвущийся из горла сиплый смешок. — Не поможет. — цедит сквозь зубы и старается отбросить из мыслей образ катающегося по полу Вовочки-кошечки. — Моль слишком огромная, чтобы с такой хуйни вырубиться. Тут надо серьезнее брать. — Например? — Герыч. — Ты такой придурок, Губанов. Она злится очаровательно. Складывает на груди руки и дует пухлые губы. Красивая. Леша взгляд опускает на выбивающуюся из-под шапки копну шелковистых волос и ладонь раскрасневшуюся поднимает. Тянет вперед, а затем обрывает себя неожиданно. Раздумывает недолго и ласково поправляет пряди за ушко. Заботливо накидывает сверху капюшон и завязывает шнурки в узелок. — Вот так, а то ты совсем замерзла. — тихо бормочет Леша. Поперек горла встает сухой ком, тело дрожью волнительной покрывается. — Да, пошли скорее, а то скоро шесть. — румянец на щеках от смущения, либо мороза жгучего. Первое скорее всего. — Слушай, тут горячие бутерброды неподалеку продают. Вкусные очень. Может, возьмешь? — И сколько они по цене? — Рублей семьдесят, вроде. — Семьдесят? — Леша долго по дырявым карманам куртки шарит. Рыскает, подцепляет пальцами оборванные нити и хмурится. Вытаскивает наружу связку ключей и грязную мелочь. — Бля, денег нет с собой. Прости, тут только на проезд хватит. Не смогу тебя угостить. Сейчас вообще с финансами проблема жесткая — степуху порезали. родаки карманные перестали давать. — Сочувствую. Ну ладно тогда. — Настя вздыхает расстроено. — Пойдем тогда скорее. — Пошли. В желтом свете фонарей кружатся крупные хлопья снега, очерчивают невидимые узоры в воздухе и ложатся ровным слоем на замусоренный асфальт. Танец их успокаивает и невольно приковывает взгляд. Морозить начинает. Подошва кроссовок ломает кости выпавших снежинок. Они хрустят громко и приятно ласкают слух. Небо — беззвездное и огромное — сгущается чернильными красками над головами; оно пугает собственной пустотой и непроглядной тьмой. Взгляд поднимаешь и осознаешь собственную никчемность на фоне бесконечного космоса. Загоняешься невольно. Они болтают о ерунде всяческой и не замечают, как доходят до знакомого двора. Подъездная дверь — деревянная, покосившаяся и обклеенная объявлениями — раскрывается от холодного порыва ветра. Ржавые петли скрипят сиротливо, нарушая тишину засыпающих панельных домов. — Ну, дошли вроде. — Дошли. — Настя носом воздух студеный поглощает и выдыхает клубящийся пар. Светлой улыбкой вдруг озаряется личико. — А ты знаешь, что скоро праздник? — И какой же? — Четырнадцатое февраля. — указательные пальчики друг о друга потирает и носком ботинка ворошит снег. Смущается, и это заметно. — Ну, понял? — Понял-понял. — Леша кивает по-доброму и взглядом добрым одаривает. Сердце биться начинает резво, и волнительной дрожью тело покрывается. — Ну, значит будем праздновать? — Будем. Объятья ее крепкие и невероятно теплые. Настоящие. Разница в росте ощутимая — приходится склониться. Леша руками робко оплетает талию и утыкается сопливым носом в плечо. Шмыгает тихо и глаза закрывает, отдаваясь ощущениям. Спокойно так, хорошо. Уютно. Она пахнет летними днями и спелыми фруктами — сочными яблоками, грушами и румяными персиками. Вкусно. — Не хочется домой. — расстроенно шепчет Настя и неохотно отстраняется. Поворачивается к дому и рассматривает мигающую лампочку в окне на третьем этаже. Нагоняет тоску. — Вообще не хочется. — Ты об этом не думай. — Леша не слушает и думает о мягком шелке чужих волос, нежности аккуратных ладоней и бездонной красоте голубых глаз. — Вот и все. — Постараюсь. — врет крайне неубедительно. — Хорошо. Завтра гулять выйдешь? — Не могу, извини. — Семья? — Типа того. — Ну ладно. — тянет уголки губ в хорошей улыбке. — Тогда до встречи. — Да, давай. Лечись. — руку поднимает и машет. — Пока. — Пока. Она кидает на прощанье взгляд тоскливый и безмерно печальный. Пропадает в темноте старого подъезда с лопнувшей лампочкой на потолке. Дверь скрипучая с громким хлопком следом закрывается и звуком резким пугает уснувшего в кормушке воробья. На сердце приятно. Вместо привычной пачки сигарет в кармане нащупывается лишь пустота. Леша раздраженно чиркает дешевенькой зажигалкой и глаза закатывает — курить хочется невероятно сильно. Горло осипшее садит, и легкие требуют привычную горечь пепла. Он разворачивается и плетется по направлению к своему дому. По пути натыкается на ночной ларек: несуразную постройку в виде коробочки с облицовкой из синих металлических пластин по боку; вывеска с названием «дары Кузбасса» выглядит обшарпанно, покосилась и грозится свалиться в снег; три широких витрины целиком обклеены этикетками всевозможных сладостей и пустыми бутылками из-под различных напитков; рядышком пошатывающиеся алкаши шляются и на опохмел друг у друга просят. Бесят. Леша скидывает капюшон и аккуратно отряхивает с плеч рыхлый снег. Волосы взъерошенные поправляет и несколько раз стучит по стеклу. Слышится недовольное ворчание по ту сторону и скрип деревянной табуретки. Окошко небольшое приоткрывается, свет приглушенный пуская наружу. — Чего? — Лариса Васильевна, здрасьте. — он наклоняет голову и пальцами раскрасневшимися обхватывает узкий подоконник. — Ты, Леш? — Я. Лицо старческое в улыбке доброй расплывается, и между глубоких морщинок проскальзывает знакомая тоска. Женщина эта — бывшая медицинская сестра районной поликлиники, которую за ненадобностью списали на свалку. Многолетний опыт работы не помог — сокращение не щадит никого. Она всю свою жизнь провела в кабинете педиатра и детские болячки его наизусть знает. — Ну ты чего, Леш, не болеешь? — Не, не болею. — проговаривает уверенно. — А вы? — Живу пока, и хорошо. — Лариса Васильевна смеется хрипло, а затем громко кашляет в хлопковый платочек. Капельками крови обрамляет вышитые яркими нитями цветы. — Ты чего пришел? — Папа просил сигареты купить. — Папа? — Ага. — кивком подтверждает. — Закончились они у него опять. — Ну, понятно. — без вопросов лишних «бонд» в красной упаковке протягивает. — И кириешки еще с ветчиной можно? — Можно конечно. Держи. — Ага, спасибо. Сколько? — Сто десять рублей. — Ничего себе. — он от удивления присвистывает громко. Достает из задних карманов джинсов пятисотенную купюру и кладет на поднос. — Дорого вышло. — Ну, а чего ты хочешь-то. — Лариса Васильевна задумчиво мелочь пересчитывает и в ладонях грязные монеты перекидывает. — Кризис сейчас. Сигареты видал сколько стоят? Восемьдесят рублей за штуку. Папе своему скажи, чтобы курить переставал — это для здоровья и кошелька вредно. — Да был бы в этом смысл. — вздыхает горько и сдачу забирает. — Он все равно слушать не будет. — Это да, старичье не разубедить. Хорошо, что ты не куришь. — И не собираюсь. Мерзко. — он хмыкает и пальцем в сторону показывает. — Вон, подружка моя курит спокойно, а я на дух этот запах не переношу. Рядом с ней постоял и провонял весь. Блевать хочется, если честно. — Понимаю. Одежду беги стирать скорее, а то так и будешь пахнуть. — Да вот и бегу. Спасибо большое. Хорошего вам вечера, Лариса Васильевна. Леша несколько метров проходит и заворачивает в знакомую подворотню. Останавливается возле решетчатых ворот и копошится в кармане. Слышится тихий скрежет пластиковой зажигалки. Посреди темноты загорается тусклый огонек новенькой сигареты, и тени пугливо забиваются по пропахшим сыростью углам. — Охуенно. Он потягивает ноздрями дым и растягивает губы в подобии довольной улыбки, ощущая расползающийся по легочной ткани пепел химических соединений. Блаженно смакует оранжевый фильтр и тихо хрипит от горечи, застрявшей посреди осипшего горла. Стоит недолго возле стены и выходит в родной двор. Леша голову к черному небу задирает и хмыкает язвительно. Ощущает, как на затылок надавливают ремни любимой маски и туго фиксируются в районе висков. Врать не нравится, но приходится — жизнь нехорошая заставляет. О Насте думает. Они про семью не говорят никогда — это болезненная тема; ноющая и зудящая рана, белесым шрамом выбитая на поверхности чужого сердца. Настя обо всем на свете болтать может, но не о происходящем внутри хрущевской двушки. Фамильными секретами делиться ей не хочется, а Леша и не против — похуй как-то, своих проблем хватает с головой. Нагружаться и загоняться лишний раз желания не возникает. Леша многое любит: гулять с ней по вечерам и держаться за ручку, представлять мякоть теплых губ, покрытых слоем клубничного бальзама; , обнимать возле подъезда на прощанье и мечтать о том, как здорово будет раскуривать вместе сигареты после нудных пар. Настя вносит в серую жизнь краски — яркие, красивые и сочащиеся солнечным светом. Она добрая, и рядом с ней невероятно хорошо. Леша перестает думать о собственном существовании — однообразном и убогом, — не задумываясь о том, какие цвета он дарует самой Насте. Плевать как-то. Леше-то хорошо и ей, видимо, тоже — иначе бы не общалась. Наверное, мыслить подобным образом неправильно, но он с собой ничего поделать не может и не хочет. «А ты по настоящему любишь, или тебе просто кажется?» — однажды спросил Вова. Заставил поразмыслить и позлиться. Вместо ответа получил плюшевым медведем по голове и угрозу избавиться от сраного вьюнка на подоконнике. «Девочку и ласку хочешь потому, что скучно», — следующей ночью огласил вердикт Вовочка и ушиб голову об прилетевшую в лицо подушку, набитую гусиными перьями. Поганая моль умеет раздражать и бесить. Но согласиться с ним отчасти можно — говорит, кажется, правду. Ну и похуй. — Лю-би-ть. — задумчиво произносит Леша и бросает сигаретный бычок в рыхлый сугроб. — Лю-би-ть. В конечном итоге в Новокузнецке больше заняться нечем — остается лишь курить, страдать и любить; жить святыми добродетелями, испорченными российской действительностью.