Нехорошая квартира

Блеснул свет новорожденной луны. Пробирается сквозь слои тюля и штор с изображением маков багровых. Ткань мятая от старости насыщенность красок потеряла давно; поношенные, отслужившие свои года занавеси. Убогие они, но продолжают с карниза свешиваться — снять жалко, красивые же. Ветром покачиваются робко и сквозь трение складок выцветших шепот уловить можно. Болтают они о своем — текстильном и непонятливом, года лучшие вспоминают и ностальгии придаются словно. Свет растекается полосами широкими по деревянному щитку паркета и заливается внутрь неровных вмятин. Спокойные и тихие линии кривятся резко и делают рывок вверх: прыгают на обои с изображением золотых лилий поверх геометрических полос; стены обшарпанные, ремонта требующие. Свет холодный распыляется по доскам трельяжа с тремя зеркалами чернеющими, что отражать реальность отказываются. Окрашиваются краской белой заваленные одеждой стулья, столик рабочий, поганый шкаф в углу, несколько навесных полок с редкими книгами и детскими фотографиями внутри рамок. Более в комнате ничего и не было — скромная обстановка в стиле советского аскетизма. — люблю я твой пылесборник на стене. Как же он правильно называется? Ах, да. Ковер. Точно-точно. Хороший такой, классный коврище. Коготь зарывается внутрь бархатного ворса и изнутри тормошит, словно дыру выцарапать пытается. Ладонью в сторону противоположную направлению начеса движет. Поднимается в воздух облако мелких песчинок — танцуют и кружатся в свете лунном, забиваются внутрь носовых проходов и изнутри слизистую раздражают. Чихнуть хочется. — Знаешь, вот смотрю долго на коврик и кажется, словно он оживает. Крутится, узорами завивается, и все такое. Залипаю жестко. Бывало подобное? Молчишь. Видимо нет. Ну и ладно. Тень по имени Вова продолжает бабушкин ковер мучить — убогий шедевр восточного стиля с уклоном в арабески песчаной Персии. Вышитые черными нитями узоры напоминают скрывшееся внутри бутона солнце. Он когтями темными глубже зарывается и между пальцев запускает расплетенные ворсинки. Ведет себя, словно кошка мартовская: царапает бахрому пушистую и скребет несчастное полотно. Раздражает и смеется гадко так, неприятно. Леша на боку лежит и все стену рассматривает, игнорируя чужое баловство. Моргает глазами уставшими и разминает пальцы на руке, придавленной сверху грузом гусиной подушки. Вспоминает день прошедший и ощущает внутри тепло разливающееся — хорошо на душе становится, празднично и легко. Мысли солнечные такие, граничащие с сентиментальными романсами. Он в улыбке скромной губы тянет и утыкается носом в мягкую перину, отдающую ароматом волос и птичьими перьями. — Ух ты, а это что сейчас такое произошло? Вова тут как тут. Леша не понимает искренне, как у него получается быть везде и одновременно нигде, видеть многое, подмечать и вовремя выкидывать разнообразные реакции. Размышлениями долгими предаваться не хочется. Он возле лица появляется — вплотную практически, щекой теплой касаясь куска одеяла. Глазами голубыми моргает и лыбится, как обрадованный мятным леденцом дурачок. — Эт ты улыбнулся, да? Огогошеньки, а я думал, что ты щищ бесчувственный. — Щищ? — Леша голову приподнимает и бровь тонкую гнет. — Да, щищ. — кивком подтверждает и жмурится довольно, голову в плечи втягивая. — Хороший такой, знаешь ли, щищ. — И что это значит? — А я сам не знаю. Взял и сказал. Получилось у меня такое, знаешь, хорошее и душевное щищ. — Вова смеется хрипло и ямочками очаровательными хвалится невзначай. — Слово мне очень это нравится. Щищ. Наоборот если проговорить, то получится тоже самое. Щищ. Вот ты, Леша, истинный щищ. Тебя как не крути и не меняй, ты как щищ — остаешься прежним. Леша вздыхает и раздраженно отмахивается ладонью. — Бля, отстань от меня, пожалуйста. Дай поспать. — Да какой тебе сон, а? Расскажи, чего улыбаешься-то. — Вова головой покачивает медленно, словно змея околдованная. Заглядывает глазищами яркими в лицо и загипнотизировать хочет. Пытается на самом деле истину интересующую изнутри сковырнуть. — Не будь ты как щищ вредный. Ты вот мне никогда так не улыбаешься. Бука. Пугаешь меня порой, знаешь ли. — Ну, если даже тебя пугаю. — задумчиво произносит Леша и взгляд в потолок устремляет. — Пугаешь, вот правда пугаешь. — копна волос пепельных взъерошивается от кивков активных. — Страшный ты человек, Леша. Знаешь, как взгляну на тебя иногда и хочется под кровать забиться. — Прикольно. — Не сказал бы, но кому как. Ладно, что случилось-то у тебя? — А ты не знаешь? — Не знаю, честно-честно. Поговорить с тобой хочется, солнце. Скучаю без тебя сильно, а ты рассказать ничего не хочешь. Я же переживаю. Леша замялся. Говорить или нет — вопрос спорный достаточно. Кропотливый, рассуждений долгих требующий. Вести душевные разговоры о вещах терзающих ему не нравится — обжигался часто. Наболтаешь искренности и следующим утром чувствуешь в спине лезвие ножа; острый, пробивающий до реберных костей поцелуй металлической пластины. Тенью неприкаянной по коридорам и улицам извилистым шляешься. Смотрят пристально и любопытно. Ухмыляются. Отовсюду слышится шепот насмешливый: тайну вкусную смакуют и языками мокрыми вкладывают в уста друг друга. Смеются. Пальцем тычут. Заставляют ощутить изгоем — неправильной, разболтавшейся деталью цехового конвейера. Подтрунивают. Делают больно. Хочется плакать. Хочется исчезнуть. Хочется забыться. Ненавидеть хочется. Теперь стало все равно. Почти. Периодами сердце побаливает, и зашивается нитями невидимыми рот при вопросе банальном о самочувствии. Хладный пот паники накатывает и дышать труднее становится. Тремор легкий берет. Приходится врать. Непривычно, но затем стало жизни неотъемлемым куском. Леша правила игры усвоил на твердую пятерку с плюсом: научился на ходу строить лживые предложения и натягивать вымученную улыбку на щеки, ловко бравировал речью и уклонялся от колких тем. Маска на лицо давила и затылок стягивала. Неудобной и тяжелой казалась. Скинуть хотелось и обнажить себя настоящего, да только нельзя, если сломаться окончательно не хочешь. Голос хриплый после причащения помог истину раскрыть неприятную, и Леша в один момент понял абсолютно все. Разочаровался от выводов. Люди-то — это зверье злое, что прячется за картонными вырезками и старательно вырисовывает фломастерами добрые глаза. Сказал: «убей, или убитым будешь» и стих. Вовы слова эти были. Нежный шепот его иногда внутри головы проскальзывает: фразами обрывистыми кидается и старается разговориться, но выходит паршиво. Достать Лешу на расстоянии из своего убежища не может, и это спасает. Он раньше привычку дурную имел короткими фразами пугать до оледенения, но Леша привык быстро. Дергаться начал, оглядываться по сторонам и ожидать в любую секунду шипящее «не верь» или остервенелое «соври». Командовать все пытается, да только попытки его смешны — Леша сильнее и в хозяевах не нуждается. Вова своим существованием невообразимо несуразным раздражает до невыносимости. Моль поганая, которая внутри шкафа сидит и вместо пыльных лоскутов ткани питается нервными клетками. Бесит, но выгнать его не получается. Да и не хочется. Прижился уже. Леша, наверное, действительно сходит с ума и периодами общаться начинает. Эмоциями изнутри пожирающими поделиться хоть с кем-то. Друзей нет, но говорить хочется. Вова собеседник поистине чудесный. Выслушает без перебивания, прокомментирует словцом забавным и предложит несколько возможных вариантов решения ситуации. Последнее неизбежно склоняется к жаркому шепоту на ухо и горящими во тьме голубыми глазами — нетерпеливыми и жаждущими, голодными и не терпящими отказов. Он обняться предлагает и друзьями единоличными навечно стать. Зубами скрипит, как видит отрицающее покачивание головы, и ноздри дует. Миленько так, очаровательно красиво. Леша давно перестал на подобные выпады внимание обращать — это в некой степени забавой злой стало; потехой перед крепким сном и глупым развлечением с целью собственное эго пощекотать. Кажется, шутить так с глупой молью из шкафа не стоит, но Леше немного похуй. Поцарапает когтями доски раздраженно и успокоится на следующую ночь. Все стандартно. — Настю до подъезда провел. — Ух ты. — вскрик радостный слышится. — Ту самую, да? — Т самую, да. — Леша кивком слова подтверждает и позволяет себе улыбнуться скромно. Пальцами края одеяла пухового сжимает и в сторону взгляд уводит. — Мы с ней погуляли после пар. Отвел ее. Потом на крыше посидел. Покурил, подумал об всяком там. — Ой, да это не интересно. — лицо Вовы в складки возле носа собирается в подобии пренебрежительной эмоции. — Расскажи лучше, как ты там с ней. Ну, то самое. — Что то самое-то? — Ну. — бровями густыми играется, словно дурачок. Смешок невольный изо рта вырывается и по комнате разносится. — Ну-у-у-у. Сам все понимаешь прекрасно. — Не понимаю. — Ты такой щищ вредный, а. Понимаешь же все. — Вова головой в разные стороны крутит, а затем успокаивается. Расслабляется и вздыхает безмерно устало. Руками бока щуплые подпирает и склоняет макушку пепельную к плечам. — Чай пить звала? Шея длинная багровыми пятнами покрывается — жгучими и большими. Растягивается по загривку и облизывает уши, а затем переходит на щеки. Лицо горит нестерпимо и хочется в покрывало снега уткнуться. Охладиться немножко и в себя прийти. Леша с рвущимся дыханием справиться старается. Вздох-выдох. Плавно. Размеренно. — Не пил я с ней никакой чай. — Ну, а собираешься? — Блять. — взгляд стыдливый по серебристому вьюнку на подоконнике проходится. — Не буду я никакой чай с ней пить. Отъебись, моль. — Ну-ну. Ты-то с девочками чай никогда не пил, а значит в жизни упускаешь многое. Плохо. Вообще заметил, что ты чая не любитель: все кофе в одиночестве распиваешь, пока дома никого нет. — Вова усмешкой нахальной одаривает, и желание возникает нестерпимое промеж глаз вдарить со всей силы. — Бедное твое печенье. Ты его уже все искрошил. Пальцы-то не болят, кофеман? — Да пошел ты. — цедит сквозь зубы со спокойствием холодным и волосами взъерошенными взмахивает. Губы тонкие поджимает в полосу и отворачивается на бок, вздох, полный разочарования, слыша. — пиздуй обратно в свою Нарнию. Леша сопит обиженно и утыкается лицом в пыльный ворс настенного коврика. Разглядывает сквозь темень навалившую узорчатые завитушки в виде турецких огурцов и неверных геометрических фигур. Пальцем потрепанную бахрому мучает и успокоение в своем занятии находит. Представляет перед собой Настю любимую — девочку красивую и хорошую, которая ко всем старается с лаской относиться. Познакомились волей случая в очереди возле буфета и разговорились насчет слоеных язычков. Тихий Леша свою натуру замкнутую отбросил и диалогу о вещах глупых отдался целиком. Он и не заметил даже, как оказался сидящим с ней за одним столиком возле окна. Болтали о всяком: ерундовых передачах по телевизору, несбыточных мечтах о поступлении в Кемерово и тяжелой студенческой жизни. Оказалось, что она учится на повара-кондитера и выпекает самые вкусные пирожки во всем училище. Следующим днем принесла плетенки с яблочным вареньем. Леша мучное не приветствует, но все с чаем черным выпил — совести остатки дряблые не позволили отказать. Леша однажды любил и ему это не понравилось: послевкусие расставания оказалось горьким и липким. Разбитое сердце пахнет дешевыми сигаретами и промозглым ветром, дождем холодным и сырыми листьями в городском парке. Сливается узлами ненависть, бессилие и лающая тоска — спать ночью не дает и спокойно дышать днем. Полностью занимает пространство раскроенных мыслей. Экспериментировать с собственными чувствами желания не возникает, но Настя особый случай. Она сама по себе отличимая, словно не такая, как все остальные девчонки. Леша искренен в безразличии к собственной жизни, но рядом с ней режим абсолютного похуиста держать включенным не может. Совести осунувшееся лицо заглядывает в глаза и смотрит пристально, осуждающе. Нельзя ей плохо делать. Нельзя. Оберегать нужно. Любить. Леша в людях разочаровался давно — это манекены серые, чья жизнь бессмысленна и беспощадна; холодные, отчужденные и злые животные с человеческими масками. Ненавистны. Тошнотворны. Одинаковые по своей природе разрушающей и убогой. Настенька на фоне мрачных лиц и серых панелек выделялась, словно игривый блик солнечного зайчика — поймать хочется ладошками, прижать к себе и не отпускать. Внутри нее проплывает лазурное небо с белоснежными облаками, и цветут сиренью благоухающие сады. Она искренняя, настоящая и безмерно добрая. Светлая. Внутри него заметенные бархатом снега перекресты дорог и дым промышленных комплексов. Он лживый, фальшивый и безмерно злой. Темный. Леша — мотылек бескрылый, который на огниво яркое тянется. Он ее тепла набраться хочет и стать лучше. Надеется, что Настя поможет. Спасет. Полюбит в ответ. Леша слышит за спиной знакомый голос и оборачивается ошарашенно. Вскидывает тонкие брови ко лбу и раскрывает испуганно рот. Перед ним во всей красе Настенька любимая стоит. Низенькая, слегка пухлая и с незамысловатым пучком на голове. Покачивается с носка на пятку и улыбается, словно не смущает комната с драными обоями и черными зеркалами. На ней любимая юбка в клетку и простецкая футболка. Домашняя такая, заспанная слегка. Воплощенная в реальность мечта. Колготки темные бедра туго обтягивают, и на них бликами серебристыми лунный свет играется; внимание притягивает и взгляд жаждущим делает. Сердце трепещет в томной и пленительной неге. Предвкушающей. Голодной. Настенька хихикает звонко и прислоняет аккуратные пальчики с черным маникюром к аккуратным губам. Прикрывает сияющие глаза пушистыми ресницами и игриво подмигивает подкрашенными бровями. Медленно подходит к кровати и коленом матрас продавливает. Скидывает черную резинку и волосы шелковистые распускает — пахнет спелыми фруктами и летом. Она пряди вьющиеся за ушко забирает и склоняется ближе. Дыханием теплым щеки опаляет и продолжает улыбаться. Настоящая. Не иллюзия и не бредовый сон. Коснуться хочется. Обнять и прижать. — Привет, Лешенька. Пустишь меня в кроватку погреться? Голос ее — тоненький, высокий и невероятно нежный. Хрипит. Картина идеальная рушится и кусками стеклянными падает на пол. Разбивается с дребезжанием оглушительно громким и огорчающим. Разочарование на языке ощущается горькое, и паутины лживой сеть тело сковывает. Леша назад резко поддается и спиной сгорбленной к стене прижимается. Взгляд поднимает — злой, холодный и отчужденный. — Падла блять. Настя лицо удивленное делает и губы пухлые приоткрывает, обнажая ровный ряд верхних зубов. Моргает испуганно большими глазами и ахает, растеряно отходя подальше. Зайка солнечная обескуражена. Забавно. Тело женское дрожью покрывается, и тушь черная с ресниц грязными разводами стекает. Плачет, бедняжка. Не жалко совершенно. — Ты почему меня оскорбляешь, Леша? — выдавливает жалостливое и во всхлипах слюнявых утопает. — Потому что ты, Вова, настоящий долбаеб. — он глаза закатывает и руки на груди складывает раздраженно. — Да все, харе. Заебал. — И как понял? — Я твой голос из тысячи узнаю, моль ебаная. Шутник, блять, хуев. Настенька меняется и успокаивается резко. Задирает край мятой футболки и небрежным, грубоватым движением стирает остатки расплывшейся косметики на лице. Бубнит недовольно под нос неразборчивое предложение и жмет друг к другу подушечки указательных пальцев. Невинная, блять, принцесса. — Ну, а почему бы и нет? — Потому что нет. — Злой ты, Леш. Невероятно злой и бесчувственный. — девичьими губами, окрашенными в помаду розовую, голос мужской произносится. — Мне такое не нравится. — Мне тоже многое не нравится, но я молчу. — А я говорю. — Молодец, что говоришь, но мне похуй. — Как и всегда. Равнодушие твое меня убивает. Фальшивая Настенька пораженно осаживается на пол и вздыхает — глубоко и безмерно тоскливо. Тихонько сопит носом и вытирает запястьем остатки слюней. Короткие ноги прижимает к груди и голову на колени кладет. Смотрит перед собой сиротливо и веки прикрывает. Волосы растрепанные по тонким плечам струятся нежно, плавные изгибы шеи обрамляя. Спадают на спину худую. Пряди шелковистые в свете молодой луны утопают, мерцают упавшими звездами. Завораживающе, невероятно красиво. Дыхание сводит. Леша влюбляется во второй раз. Сердце сильно ласки желает. И Вова это чувствует. Раскрывает широко глаза, опасливым голубым светом подсвеченные. Вскидывает женской головой и усмехается громко. Искривляет губы в привычной манере — дурной и недоброй. Притворяться хорошим надоедает; оголяется, представая настоящим. Ползет медленно и шепотом теплым комнату наполняет: — Почему ты такой жестокий, Леша? Отчего ты так ко мне относишься плохо? Я тебе не хочу никакого зла, а наоборот — счастья желаю, чтобы ты улыбался каждый день. Не грустил никогда и не злился. Ты этого заслуживаешь, но не позволяешь тебе хорошо сделать. Скажи мне, почему? Фальшивая Настенька возле кровати на колени садится и смотрит глазами большими снизу вверх. Губы аккуратные поджимает в тонкую полосу и голову склоняет к плечу худому. Ладони тянет и проскальзывает возле лица Леши, но коснуться не может — хочется, да разрешения не дают. — Я ради тебя все готов сделать, а ты мне не разрешаешь. Смотри, как унижаюсь перед тобой. Неужели тебе меня не жалко? — Не жалко, моль. Снова ты начинаешь. Отстань от меня. Дай поспать. — Ты не спать хочешь, а кое-что другое. — лицо в улыбке довольной плывет, и глаза томным огнем загораются. Пальцами края клетчатой юбки задирает и сокровенное оголяет. Бедрами покачивает маняще и смехом хриплым уши наполняет. — Вот это тебе нужно, Леша. Я знаю. Мысли твои только этим и заняты. Хочешь? Дам. Будет у тебя столько Настенек, что ты устанешь пить с ними чай. Настеньки, Дашеньки, Алиночки и прочие. Все получишь. Вова на пол оседает и царапает короткими ногтями матрас. Хватает пододеяльник и тянет на себя, скидывая ненужную тряпку с кровати. Голосом девичьим внутрь мыслей лезет и вещи говорит противные — грязные и невероятно пошлые. Помыкает, подзывает и манит откровенно. — Ну давай, пусти меня к себе. — Иди ты нахуй. Мне не тело нужно, а любовь. — Тебе кажется. — Не кажется, моль ебаная. Вали в свой шкаф. Тенор нежный нетерпеливость приобретает, нервозность и раздраженность. Злится откровенно от бессилия собственного и сквозь зубы сцепленные мычит. Комната мрачнеет, и холодом веет из форточки приоткрытой. Сплющенные тени танцуют в лунном свете и по команде не озвученной обхватывают силуэт женский. Обнимают накрепко и туманом угольным рассасываются. Вова снова собой становится — дураком с пеплом в волосах, щенячьими глазами, бровями взлохмаченными и припухлыми губами с белеющей линией шрама. Смотрит волком и молчит. Леша прикрывает пальцами рот и прыскает усмешкой язвительной. Головой качает в разные стороны и еле сдерживается от смеха. Придурок из шкафа забавный — развлечение полуночное, которое ничего, кроме жалости, не вызывает. Тварь потенциально опасная, да только бесполезная: промелькивает шепотом возле мыслей и пугает иногда своим присутствием. Беспомощный. Леша привык давно и перестал бояться собственную моль в шкафу. — Успокоился? — Давай дружить. — Вова не унимается и шею короткую вытягивает, словно птичка певчая. Сжимает между кулаков одеяло опрокинутое и заботливо возвращает на кровать. Приглаживает складки смятые. Хорошенький и мирный, да только притворный. — Давай вместе будем, а? Ты да я. Вместе и навсегда. Лучшие друзья. — Пошел вон. — Ты мне только скажи, как тебе лучше сделать и я сделаю. — продолжает настырно и проскальзывает коленями по полу дощатому полу. — Пусти меня к себе в сердце. Ладони жмет друг к другу и к груди пустой подставляет. — Прими меня. Голову склоняет и потрясывает волосами серебристыми. — Разреши мне. Шепчет тихо и губы едва заметно приоткрывает. — Позволь сделать жизнь лучше. Молится. — Сделай своим. На Лешу. Глаза раскрывает — искренние и любовью наполненные. Надеждой тлеющей. Руки вытягивает просящие и коснуться божества своего хочет. Шепотом умоляющим наполняет изнутри и повторяет все: «Прими. Прими. Прими». Отмахнуться нельзя и не хочется. Внимание приятно сердце греет. Нравится. Леша нос горделиво вскидывает и вниз смотрит с презрением лоснящимся. Чувствует себя прекрасно. Великолепно. Классно. — Согласен ты, Леша? Вова улыбается с добротой и моргать прекращает — пристально и внимательно наблюдает за каждой эмоцией на лице чужом. Пошевелиться боится и момент вожделенный прогнать. Навязчивым голосом лезет в голову и отгоняет нить холодного рассудка. Надавливает на болезненные точки с хирургической точностью и ловко оперирует чувствами, мыслями, стремлениями и мечтаниями. Невероятно хитрый и скользкий ублюдок. Порой с ним бывает действительно сложно. — Пошел ты. — Пойдем вместе со мной. Ладони все раскрытыми держит, и на них между бороздами неглубокими проскальзывают капли холодного пота. Волнуется. Губы наминает нервозно и кусает зубами до крови. Чувствует солнца восходящие лучи. Новорожденный месяц луны скрывается за перьями бардовых облаков. Тени вокруг сереют и растворяются в золотистых пустотах выглядывающего из-под горизонта небесного тела. Настенные часы пробивают пять утра. Опоздал. Вова вздыхает разочарованно и откидывается небрежно на пол. Поджимает ноги длинные под себя и раскидывает руки в стороны. Сопит громко и снова хорошим становится, покладистым. Леша усмехается снисходительно и садится на край кровати. Натягивает на ноги вязаные носки и потягивается, лениво зевая. Спать хочется, но это ничего — душ холодный и горечь дешевого кофе проблему решат. Родители сейчас проснутся и будут собираться на заводскую смену, а значит есть возможность несколько роликов для ютуб-канала записать. — Ты тут долго лежать будешь? — Мешаю тебе, вредный щищ? — Мешаешь. — Исчезну скоро, потерпи. Сказать хочется, что холод твой меня восхищает. — Вова голову слегка приподнимает и хмыкает. — Но скажи мне, солнышко, а что же с тобой станет, если девочка твоя окажется плохой? — Такого не случится. — с сомнением произносит и волосы непослушные ладонью приглаживает. — А если случится? — Ебать тебя не должно. Леша подцепляет свисающий со спинки кровати махровый халат и небрежно накидывает на подрагивающие плечи. Холодом веет. Взглядом касается оконного стекла, покрытого белоснежной изморозью: узоры ледовитые завиваются в чудные цветочки и изгибы линий. Красиво. Домашний вьюнок на подоконнике мурашами покрывается. Оживляется и черешками незаметно дергает, листья поганые к Вове тянет. Выкинуть нужно определенно. — Не трогай. Он хорошенький, нравится мне. — словно мысли прочитав, произносит Вова и устремляет взор на чахлые лианы, свисающие на чугунную батарею. — Сциндапсус пиктус. — Чего блять? Ты сюда решил своих друзей пригласить? Я тебе сейчас полынью по жопе настучу. — Сциндапсус пиктус — это малышок мой в горшочке. Не трогай его, Леша. Не смей. Вова с вздохом кратким среди лучей солнечных растворяется бесследно. Прячется внутри шкафных полок с старой одеждой и засыпает до следующей полуночи. Не попрощался и напутствующего слова на последок не сказал. Видимо, действительно обиделся. Ну и похуй. Леша с кровати неохотно слезает и шаркает тапочками по скрипучим доскам с редкими вмятинами. Подходит к зеркалам и разглядывает собственное лицо с разных углов: щетинка некрасивая прорастает и прыщи подростковые лезут на лоб. Последнее крайне плохо — придется, видимо, вновь садиться на жесткие гормональные. Вздыхает разочарованно и расческой с металлическими зубьями проводит по волосам спутавшимся. Укладку из стороны в сторону тормошит и смеется, когда копна прядей объёмом обрастает. Башню напоминает. Прикольно. Леша себя симпатичным ощущает с подобной прической, да только без химического лака с ней долго не проходишь. Родители дверью входной хлопают громко и щелкает ключ в металлической скважине. Пахнет свежей яичницей и поджаренными сосисками — мама расщедрилась и решила оставить вкусный завтрак. Улыбка невольная на лицо попадает, и радостью сердце обрастает. День начался замечательно, продолжится и закончится не менее классно. Предвкушение невероятно хорошее и счастливое. Леша подобного чувства давно в своей жизни не испытывал: ограничивался мрачной тоской и понурым душком. Планов сегодня много, а самый главный пункт — это встреча с любимой Настей после пар. Перед тем, как на кухню отправиться, Леша проскальзывает взглядом на домашний вьюнок. Солнца свет багровый осторожно касается побегов увядшего плюща в коричневом горшке и пробегает вдоль промерзлых стеблей. Лиана уродливая на грани смерти находится, и ухаживать за ней желания не возникает — это дело гиблое и бесполезное. По-хорошему выкинуть нужно, да только теперь нельзя. Это Вовы любимчик главный. Нежный его и хороший цветочек зла.