Военные косточки требуют пушечного мяса

— ... я собрался на войну.

— На какую войну?

— На какую-нибудь. Я давно не читал газет, но где-то же наверняка идёт война — не бывает, чтобы нигде не шла.

      Мир прогнил. Антон осознал это еще в детстве, когда его бросили родители, оставив на бабушку с дедушкой, а когда и те погибли – мальчишка четырнадцати лет попал в детский дом. В таких местах, как всем известно, подростки озлоблены на весь свет и на себя в частности, оттого и издеваются над теми, кто младше или слабее. Шастун был таковым. Его задирали, били, таскали за волосы и окунали головой в унитаз ровно до тех пор, пока он не подрос и не начал давать отпор обидчикам, а затем и вовсе подружился с ними.

«Есть люди, которые, приблизившись, обязательно оцарапают, близость начинается с трения, а издевка, как и презрение – кратчайший путь к сердцу»

      Они учились, ругались и дрались, но все равно оставались семьей. Самыми близкими людьми друг для друга, ведь другого выбора у них не было. Либо ты – либо тебя.       Как только компания парней выпустилась из детского дома, или самого настоящего инкубатора для заблудших душ, и получила возможность самостоятельно строить свою жизнь – они разбрелись кто-куда. Получить образование, работать, служить или скитаться – выбор был за ними. Шастун пошел в армию, ведь был годен, а продолжать учиться ему совершенно не хотелось. Это сложно. Жизнь сложная, особенно тогда, когда вечно жил коммуной, а теперь тебя словно выбросили на помойку по достижении восемнадцати лет. Сначала он пошел на обязательную военную службу, а затем продлился по контракту. К своим двадцати пяти годам – он дослужился до звания капитана, а затем ушел в отставку по собственному желанию, оставшись «на улице» без людей, связей и отношений. В то время, когда все его друзья нашли себе место в жизни или же погибли, как кому везло, он остался совершенно один. Все-таки его потрепала армия, которой он отдал огромную часть своей жизни и нервов. Он шел туда только потому что не хотелось поступать в университет, и остался, потому что не видел для себя лучшего исхода, кроме как служба.       Он вернулся в захудалую квартирку на окраине Москвы и совершенно поник. Ничего не радовало и не приносило спокойствия, о котором так часто твердили все люди вокруг. Ему уже 28 лет, а он ничто. Как и был «ничем» всю свою жизнь.       А самое противное – это заявление об отставке он хоть и писал «по собственному желанию», но такового у него не было, ведь служба – единственное, что придавало смысл его существованию. Он ничего не знал без военной выправки и устава.       Он совершил ошибку, возможно, самую огромную ошибку в своей жизни. Или она досталась ему просто по факту рождения? Отчего он такой, и почему все самое ужасное происходит только с ним? Инфантильно?

Возможно.

Но все люди не без греха.       Он служил слишком долго, чтобы остаться нормальным человеком. Он служил слишком долго, чтобы влиться в жизнь заново. Он служил слишком долго, чтобы найти себя в мире. И он служил слишком долго… чтобы не понять, что все это было подставой.       Его кинули в Сирию в 2016 году. На тот момент он уже служил семь лет, но никогда не участвовал в настоящих военных действиях. Ему просто повезло, что раньше не бросили куда-то, где войны никогда не завершаются, даже когда отметка доходит до значения «критическая».       Молодой парень принял участие в освобождении Пальмиры, получив ранение в ногу. Крови тогда было – хоть отбавляй, ведь попали прямо в бедро, но товарищ помог ему выбраться, получив пулю в лоб, когда оставалось всего несколько метров до спасительного вертолета, который доставил бы их в госпиталь. Шатен не сдался и сквозь сжатые зубы и горячую кровь, стекающую по ноге, помог другу вернуться на Родину, хоть и в гробу. Это не было обязанностью или необходимостью, ведь он сам был тяжело подбит, но все происходящее являлось делом чести.       Это все было в 2016 году, но сейчас – он обычный гражданский, с ПТСР и непрекращающейся тягой к курению. Три года назад он ушел со службы и до сих пор не понял, где отыскать самого себя. Метался от одной работы к другой, старался прокормиться и построить какие-никакие отношения, но все заканчивалось неудачей. Каждое телодвижение приводило его в начальную точку. Как в четырнадцать лет, когда он остался совершенно один.       Сейчас он гражданский, который взял в заложники людей. Сейчас он гражданский, который лишился смысла и разума. Которому ничего уже не важно и который больше не имеет чести.

«И еще неизвестно, где трудней: на войне быть или после войны жить»

Россия, 2020 год

- Ты оглох что ли? Лицом в пол, а руки за голову. – властно говорит Шастун, тыкая в мужчину подле себя винтовкой. - Хотя бы жену с детьми отпустите. – начинает было заложник, но по его голове больно проходятся прикладом. - Прости меня, мужик, я сам этого не хочу. Я никому не наврежу. Честно. Просто нужно немного потерпеть, лады? – шепчет Антон, чуть пригнувшись, а затем поднимает глаза на женщину, что забилась в углу помещения в обнимку с детьми, - Бери телефон. - … - она молчит и не шевелится. - Давай, я знаю, что он у тебя есть, - снисходительно бросает Шаст, усаживаясь в кресло, - Один звонок.       Женщина расцепляет хватку вокруг своих малышей и судорожно пытается отыскать телефон в карманах. Тот поддается не сразу. Но уже через минуту оказывается в руках. - Кому звонить? – сипит она из-за непрекращающихся слез. - Служба спасения – 112. Скажи, что тебя держат в заложниках.       Женщина кривится, якобы говоря: «Все было так просто?» - Мне нужно связаться с ними, по-другому они, к сожалению, не поймут. Я не убиваю гражданских, - проговаривает Антон, но осекается, - Не убивал…       Она зажимает дрожащими пальцами экран, стараясь разблокировать телефон, но влажные следы от слез не дают это сделать, то и дело заставляя телефон вибрировать, из-за того, что отпечаток не считывается. Спустя долгие секунды, которые, казалось, длились целую вечность – она набирает нужный номер и слышит протяжные гудки в трубке. - Оператор 112, что у вас случилось? – слышится из динамика, и у женщины на секунду перехватывает дыхание, она глядит на захватчика с опасением и рвано выдыхает, глазами прося позволения ответить. Шастун, все так же сидя в кресле и держа на прицеле хозяина семейства, кивает. - Меня зовут Оксана Суркова. Живу по адресу: Десеновское поселение, деревня Яковлево, частный сектор, дом 9. – в трубке стук пальцев по клавишам, - Со мной мой муж и двое маленьких детей. – старается как можно четче говорить девушка, искоса глядя на Антона, - Нас.. Нас взяли в заложники. Требуется полиция. - Скажи, что я вооружен и мне требуется их главный, - хрипит Шаст, поднимаясь с насиженного места, когда слышит, как на обратной стороне что-то бегло говорят, - Клади трубку. - У него оружие и он требует начальника. – повторяет Оксана и тут же сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа.       Шатен выхватывает телефон из хрупких женских рук и, замахнувшись, бросает его на пол. Вещица отлетает словно игрушечная, а Суркова зажимается еще больше, снова притягивая к себе детей, те чуть взвизгивают, но мать старается их успокоить, поглаживая по темным кудрям, пропуская пряди волос между длинных пальцев. - Ты ведь знаешь кого ты взял в заложники? – подает голос мужчина, все так же утыкаясь лицом в пол. Антон усмехается и присаживается на корточки около него. - Иначе и быть не может, господин полицейский, - шепчет он, - Если сделаешь хоть одно лишнее телодвижение – я не посмотрю на свои принципы. Это тебе так, на будущее.       Шастун пресытился. Ему уже двадцать восемь. Он достаточно знает и понимает не меньше, чем кто-либо другой. Он пережил достаточно, чтобы судить и себя и других, особенно, когда у него просто не существует другого выхода. А еще он прекрасно знает, что ему аукнутся все его действия и бездействия тоже. Он готов к любому исходу, ведь совсем запутался. Потерялся и в мире, и в самом себе. И если уж смерти быть – так нужно умирать с музыкой и, желательно, чтобы это было не чем-то сопливым в стиле поп-идолов, а скорее рок-н-ролла.       Он подходит к столу, куда уже успел бросить сумку с парой пистолетов и патронами к ним, и критически осматривает помещение, заостряя внимание на дороговизне убранства комнаты. Мраморный пол, светлые обои с узорами из позолоты, камин, что наверняка строил не сам хозяин, складывая кирпичик за кирпичиком, а сила, которую он нанял для работы над жилищем. - С каких пор полицейские зарабатывают так, словно они политики? – щурится Шаст, обращаясь к главе семейства. - Подарили, - плюется мужчина, держа сцепленные руки на затылке. - Понимаю, - кивает Антон и откладывает винтовку в сторону, перед этим сняв магазин, достает из закромов семнадцатый глок, - Знаешь, что меня раздражает больше всего в мире? - То, что на тебя не обращают внимание? – язвит мужик. - Нет, - смеется Шаст, а затем снова принимает хмурое выражение лица, переключаясь, словно по щелчку пальца, - Такие свиньи, как ты. Жена, ребятишки, дом – полная чаша. Но ты же мразь на самом деле. Твои мальчики знают, чем их отец зарабатывает на жизнь? Под кого он стелется и кого нагибает ради того, чтобы купить им сраные кораблики, м? - Леша – хороший человек! – выпаливает женщина, не желая мириться с тем, что говорят о ее муже, - Он – прекрасный отец и муж. - А Леша не рассказывает деткам сказки по ночам о том, как вяжет людей на улицах и обвиняет их в преступлениях, которые они не совершали? – тянет Антон, - Или, может, как закидывается наркотой, или как трахает женщин на стороне, потому что жена не дает? – шипит шатен.

«Что опьяняет сильнее вина? Женщины, лошади, власть и война»

      Но ответа ни от женщины, ни от мужчины Антон не слышит, потому что снаружи доносятся крики полицейских сирен. Яркие красно-синие пятна слепят через окна, и Шаст прикрывает тяжелые шторы, оставляя лишь небольшой зазор. А затем отходит от стекол на достаточное расстояние, чтобы четко видеть задний двор и при этом захватывать вниманием людей, которых он только что унижал, тыкая лицом в самые низменные человеческие качества. - Начинается. – хмыкает он, - Привет, красавчики! - выкрикивает шатен так, чтобы снаружи можно было его услышать, - Поиграем?