Змеи

Оказалось, лампы могли быть не только яркими, но и громкими. Оказалось, тишина на самом деле — не звенящая, а клокочущая и немного синяя на вкус, когда живёт не снаружи, а внутри. Теперь вообще у многих вещей имелся вкус — светло-зеленая стена, на которую Оксана смотрела последние полчаса, например, была шоколадная, а руки, что её обнимали, походили на лавандовый чай. А вот ароматов больше не было: только металл — запах крови. Она отёрла руки о штаны в очередной раз, от этого движения заныли свежие мозоли. Кожа стиралась о ткань, а ярко-красный цвет с той никуда не уходил. Оксана — убийца. Сидела на две фаланги пальцев — в крови, по локоть — в чувстве вины и не знала, как его с себя смыть, как отскоблить. Глаза не различали лица и предметы — только оттенки цветов; уши не разбирали слова — приходилось слушать окружающих наощупь. Она теперь вся была неправильная, перекошенная, как разбитая котом любимая чашка, которую отказались выбрасывать, но склеить ровно не смогли. Функции её организма дали сбой, психика ушла в отпуск по беременности — собралась рожать ненависть к себе. А пока у нее было только полное горло вины, в которое она засовывала красные руки, только бы протолкнуть ком, что мешал кислороду доходить до лёгких. Единственное, что она действительно слышала будто сразу позвоночником, сразу мозгом — это чьё-то тихое «Дыши». И в ответ давилась тем комом, но дышала. Только из-за этого голоса, что никак не могла распознать. Или не пыталась. Он тоже оседал на языке цветами лаванды, но не красивыми, мелкими, а пластиковыми, как на кладбище. Оксана — убийца. Мир сузился до стены напротив, она снова почувствовала жжение на пальцах и зацарапала ими одежду. Её руки по запястья в крови. Важно было не это, но девушка никак не могла ухватить в голове хотя бы кончик мысли: почему имелось что-то важнее? Как не могла вспомнить, почему ей было больно и кого она убила. Моргнула, давая пересохшим глазам секундную передышку. Просто больно. Она не была ранена, животный вой шёл откуда-то из живота, но снаружи так и не оказывался — его поглощала синяя тишина. Этот круг продолжался уже какое-то время: в ней что-то росло, она пыталась зацепиться и понять это, синева разевала пасть. Росло, осознавалось, умирало. Разрасталось, понималось, поглощалось. Рождение, развитие, смерть. Цикл всего мироздания в масштабе человеческой особи. У неё внутри. Микрокосм в её душе. Парадокс, но боль не причиняла боли — просто была. Оксана смотрела на неё со стороны и всё хотела протянуть руку, чтобы потрогать. Однако не тянула, не трогала — боялась и в своём страхе тоже была виновата. Лёгкие перестали раскрываться, приятно закружилась голова. Так чувствуют себя космические тела, когда их засасывает в чёрную дыру? В ухе прозвенело «Дыши», и она впустила в рот воздух. Что было важно? Что она не помнила, пусть и чувствовала? Девушка была одинока, но почему-то не одна. Чайные, лавандовые руки обвивали её вот уже… сколько? Не знала. Много. Всегда? Да, они были всегда. Защищали её от кого-то, когда она сама вот не защитила. Оксана — убийца. Кого же убила? Или не спасла? Она была по плечи в крови, та — тёплая, вязкая. Почему-то бесцветная и не имевшая запаха. Всё пахло металлом крови, кроме неё самой — разве это не было забавным? Наверное, так люди сходят с ума. Только вот одна она бы не пошла, с ней остались бы эти руки, которые присутствовали вместе с едой, с горячим душем, с терпким алкоголем. Оксана всё запоминала, пусть пятнами, и не случалось такого, чтобы она шла куда-то, даже с ума, без груза на талии или предплечьях. Её держали так крепко, будто она падала. А вдруг она и правда падала? В себя, в боль, в синюю пасть тишины, в чёрную дыру. Как Алиса, которая бежала за кроликом и рухнула в нору. Кого она убила или кого не спасла? На языке не было имени — лишь шоколадный привкус светло-зелёной стены. Зато было лицо — тоже пятном. Это размытое нечто казалось красивее всего остального, а вокруг него были длинные тёмные волосы. Оксана потянулась вперёд, желая того коснуться, чтобы помочь себе вспомнить, почему было так больно, но не посмела и опустила руку. Ей нельзя — запачкала бы. Она сидела по ключицы в крови. И казалось, что ноющая тоска отпустила бы, синяя пасть захлопнулась, когда б она узнала эту бежевую кляксу среди тысячи абсолютно таких же. «Я не помню твоё лицо, но я знаю, что люблю тебя. Это единственное, что я теперь знаю. А ещё — тебя больше, наверное, нет? Поэтому я сломанная, неровная, неработающая. Ты забрала с собой всё живое, что во мне было, но это не сделало тебя живее. Почему? Должен же быть во вселенной баланс. Или его ты тоже с собой забрала? Отдай. Позволь миру быть без тебя. Позволь и мне дальше быть без тебя, потому что это нечестно. Ты не идёшь со мной с ума, я с тобой тоже в смерть не пойду. Мне нечего там делать, да и лавандовые руки меня не отпустят. Не разрешат… к тебе». «Дыши», — сказали на краю сознания, и она повиновалась. Оксана — не убийца. Лишь не-спасительница. Девушка выворачивала грязными пальцами душу наизнанку, чтобы посмотреть на ту со стороны, но внутренность так и оставалась внутри. Как лента Мёбиуса — бесконечность в чистом виде. Или души просто уже не было? «Её ты тоже забрала? Сколько всего было моего в тебе, что ты украла? Это тебе должно быть стыдно, а не мне. Ты ушла туда, откуда не возвращаются, просто бросила меня, выпотрошив до дна, раздев догола. А я всё ещё люблю тебя, знаешь? Может быть, именно за это и люблю. Представляешь? Может быть, просто едет крыша. А я не хочу её догонять, Алён, не хочу. Мне уютно в клокочущей синеве и смирительной рубашке чайных рук. Вдруг они спасут меня, как я тебя не смогла спасти, а, Алён? Тогда ты отпустишь меня?» «Дыши». В ответ Оксана лишь качнула головой: не сейчас. Сначала она зубами должна была выгрызть себе спасение, иначе дальше дышать бессмысленно. «…А что такое «Алёна»?» Бежевое пятно в недрах памяти обрело мягкие углы и принадлежавшую её возлюбленной красоту, на которой всегда отдыхал глаз. «Я тебя знаю. И люблю. И тебя больше нет. Но это ничего, я могу любить тебя даже так, хочешь? Буду жить, чтобы любить тебя бесконечно. Хочешь? Ты только скажи, как тебя зовут, напомни, каково твоё имя на вкус». Девушка резко набрала в грудь немного воздуха, чтобы заговорить вслух впервые за неизвестное количество часов: — Алёна. Это твоё имя — Алёна. Я помню. Объятия ослабили, перед взором выросло новое пятно телесного цвета. В этот раз — настоящее. По старой схеме: выросло, было познано и… не умерло почему-то. Наоборот, даже подало голос. Тот самый, лавандовый, заставлявший её функционировать: — Почти. Я Ляся. Ты меня видишь? — Вижу, — кивнула она слабо, всматриваясь в узкие прорези глаз подруги, будто впервые. — Как долго ты со мной сидишь так? — Третьи сутки, — чужое лицо засветилось чем-то абрикосовым, отдававшим запахом бензина. Радостью, может? К ушам начали возвращаться и другие звуки: за светло-зелёной стеной кипел чайник, громкая лампа на потолке на самом деле лишь слегка потрескивала. Вторая девушка, не похожая на потерянную — живая до тошноты — шумно дышала ей в щёку, а где-то вдалеке был слышен незнакомый мужской голос. Нет, не совсем мужской. Высокий. — Кто там? — Оксана указала пальцем в нужную сторону и, вдруг потеряв ход мысли, замерла: руки были чистыми. Чуть покрасневшими, с объемными мозолями на пальцах, но без привычного железного цвета. Переведя взгляд на Гимнастку, она насилу протолкнула комок поглубже в горло. Алёна ведь умерла из-за неё, так куда же делись следы? Голос вернулся не сразу. — Ты смыла кровь? — Давно уже, — хмыкнули в ответ, — но всё никак не могла победить твоё желание тереть ладони, — девушка увидела на Лясином лице отражение собственной вины, словно обе они были причастны к трагедии, и попыталась улыбнуться, чтобы поддержать. Та продолжила: — Ира привезла игрушку Актёра, чтобы шантажировать. Уж не знаю, о чём они разговаривают, но она никого не пускает. Синяя тишина раскрыла пасть, но, вместо того, чтобы откусить очередную часть её души, выплюнула наружу чужие-родные глаза погибшей. Потускневшие радужки покойницы светились от яркой, но непонятной для неё эмоции, и просили о чём-то. Она никого не убивала. Пока — нет, но никогда ведь не поздно… — Я хочу, — сама даже удивилась взявшимся из неоткуда силам, показательно начав вставать. Ноги онемели ещё пару часов назад, но Ляйсан, не размыкая кольца рук, встала с ней и помогла не упасть. Вместе они прошли туда, откуда доносились голоса. Комната была небольшая, по-жёлтому душная. Неизвестный ей мальчик сидел на стуле у батареи, к которой был прицеплен наручником за одно запястье. Змея стояла над ним, держа в руке пистолет, но ничего угрожающего на бежевом пятне лица той не было. Неестественно чистая рука Оксаны выцепила чужое оружие, почему-то не встретив сопротивления. Все замерли, пытаясь предугадать ее дальнейшие действия, лавандовая ладонь осталась невесомой тенью на плече, но всё же не отпускала. Не давала упасть. — Твой Актёр убил женщину, которую я люблю, — она прицелилась туда, где по расчётам должен был находиться лоб. Этот мальчик ответит за того, кого любил. А он любил. Девушка нутром чувствовала в нём то, что держало в плену её саму. — Менеджер, ты что творишь! — Ира кинулась к ней, но порыв перехватила Гимнастка. — Оставь. Ей это нужно. Пусть делает. — Да она его убьёт, блять! — Не убьёт, — заявил голос с теплом. Ляся снова стала абрикосовой. «Почему? Это было бы честно. Зуб за зуб и прочая хрень. Пусть его мужчина почувствует то же, что и я». Но ведь эта синева тишины… такая страшная, такая глубокая. А если у того не было рук, которые не позволили бы упасть? Тогда она прикончит сразу двоих одним выстрелом. Только вот Оксана не убийца. Она лишь не спасла. На её локтях и запястьях не осталось крови. Забрать две жизни за одну — это несправедливо. Оружие опустилось само, то мягко забирали обратно. Шаг, второй, третий — девушка нависла над лицом, рассматривая чужие глаза со вкусом тёмного, чуть горького пива, и прошептала так, чтобы остальные не слышали. Это послание было только для него: — Искренне желаю, чтобы он тоже любил тебя. И чтобы всегда был рядом. Потому что остаться жить дальше без души — худшее, что можно представить. — Спасибо, — вдруг так же тихо ответил мальчик. — Мне жаль. Девушка развернулась и почти упала в лавандовые объятия, позволив оставлять себя на плаву. «Вытащи меня, Лясь. Спаси меня, как я её — не смогла».