Не смотри в глаза безумию — они пылают чистотой

Первая неделя две? три? после трехминутного лицезрения Разумовского сливается в вихре жадных вспышек и выкриков, похвалы и оскорблений, беготни по инстанциям с бесконечным переправлением отчетов. Это напрочь выбивает все мысли о степени безумия, вины и ответственности. Игорь еле замечает течение времени, так как совсем не спит, некогда, нужные даты исправно бубнит Дубин, и его присутствие Гром тоже особо не фиксирует — они ночуют где придется, постоянно пересекаются в коридорах и перед кабинетами, в толпе перед очередным слушаньем — а, нет, это уже о Юле. Она мелькает на переферии сознания яркими париками, блеском острых ногтей и сотнями угроз-требований-просьб-увещеваний: «Игорь, расслабь лицо, нас снимают не для тюремного альбома.» «Гром, если ты через пятнадцать минут не будешь свежим, отпрятным, вежливым и в меру грозным, все погорим!» «Майор, проспись уже, иначе привяжу к кровати. Да, своей, если потребуется! В твой клоповник я больше не сунусь.» Ее хриплое шипение скорее успокаивает как ворчание большой сварливой кошки, что была у его бабушки, так что когда на очередной упрек, Игорь, не отрываясь от перепроверки кипы налоговых деклараций Vmeste, бездумно выдыхает: «Тише, Буся, не серчай», он даже не особо сопротивляется принудительному сну в запертой маленькой спальне Димы. Только вот когда жжение усталых глаз омывает первый всполох сноведения, тягучий и сизый, тут же трансформируясь в удушающий дым, сознание молниеносно выплевывает из глубин стертую добела причину его не желания засыпать. Разумовский горит, нет, уже тлеет, отравляя пространство дымовой завесой, и только яростные алеющие угли вместо глаз делают его демонически живым. По бокам зациклена ретроспектива вариаций боя в кабинете — теперь можно еще четче расмотреть насколько дикой и отчаянной была их драка, как все рисковали. Он не хочет это видеть. Реальность послушно смаргивается, и вот его обступает блаженная темнота. Тело наконец расслабляется, мягко покачиваясь на поверхности густой чернильной бездны. Волны ласкают, успокаивают, ведут тонкими пальцами по плечам, почти робко спускаются к груди и ниже. Игорь даже с закрытыми глазами знает, какая эта кисть — бледная, сухожильная, сильная. Он — уставший до свинцой ломоты в костях даже в пространстве сна, голова тоже чугунная, и сейчас ему абсолютно наплевать, что будет дальше. Волны накатывают сильнее, опаляя жаром затылок, сплетаясь в упругие нити, огибают шею и плечи сзади, вторая рука проходится меж лопаток и уверенно впивается в волосы у основания, запрокидывая тяжелую голову назад. Это уже не особо приятно, но словно пытаясь сгладить грубость, тьма шелковисто мажет по лбу — раз, второй, потом веки, линию носа и наконец плотно устелает рот. Тонкие рыжие пряди щекочаще задевают щеки. Рыжие? Мысль вспыхивает как спичка, как сера — и тьма загорается кровавым заревом прямо за спиной Игоря, трещит безумным колким смехом, переплавляясь в жесткий кевлар, перья, лаву, в него. Икры обжигает острой болью, вынуждая упасть на колени, но голову бережно ловят всё те же прохладные пальцы. — Игорь, Игорь, пожалуйста…нет! Что ты с ним сделал?! Разумовский кличет звонко, исступленно, испугано, низко склоняясь, будто хочет заслонить его от бушующего пламени самим собой, и полы его вычурного халата накрывают как саван. Но даже они растекаются багрянцем и золотом, плавятся от огня, прикипая к коже и одежде, сжимая в обжигающем капкане, заставляя хрипеть от боли. — Я? Это ты, посмотри, что ТЫ ДЕЛАЕШЬ. Нечеловеческий рев наполняет воздух, вздымая новые потоки магмы, она неумолимо смыкается вокруг них, наступает все ближе, но Сергей не обращает внимания. Закостенев, он в ужасе смотрит на тварь за спиной Игоря, а потом опомнившись, пытается сорвать разьедающие ленты, что как лава опаляют плоть до черного камня. Нет. Это кевлар. Чем больше Разумовский освобождает тело, царапая ногтями грудь и бока, тем больше проступает проклятый костюм, горящей смолой цепляясь за пальцы, опутывая их, превращаясь в перчатки. — ....я не хотел....Я не хотел этого! Нет! Я не убийца! Дымящиеся руки поворачивают его голову, лаского лажась на щеки и виски, прижигая волосы к коже, бескровное лицо напротив — растрескавшаяся театральная маска ужаса и раскаяния. Сергей отчаяно вглядывается, пытаясь что-то найти и одновременно показать без слов, его трясет так сильно, что хочется прижать пылающее тело к себе, чтобы успокоить. Секунду они смотрят в глаза друг другу, и эта липкая обреченность, замешанная на обоюдном непонимании и отчаянии, связывает их сильнее смоляных уз. Почти-близость. Игорь даже забывает о твари позади. Синие испуганные глаза на миг заслоняют собой все пространство, гася пожары. И ему уже не больно. Руки на лице опять ощущаются как лесной ручей, успокаивая ожоги. Рыжие пряди снова мажут по щекам, когда он склоняется совсем близко, чтобы... Когтистая лапа впивается до мяса в поясницу, вспарывает спину до самого затылка, отрывая, жадно подтаскивая к себе еще ближе, сжимая в тисках цереп в явном намеке на безраздельное внимание. И на миг, пока глаза не застилает черный каскад жестких, сочащихся той же смолой перьев, Игорь видит Монстра. Огромного, пылающего, пятнающего все вокруг себя вязкой чернотой. Непобедимого. А потом его поглащает тьма. — ОН БУДЕТ НАШ, УЖЕ НАШ. ИЛИ СГОРИТ ИЗНУТРИ ДОТЛА. Сергей кричит, сжимая его в объятии, пытается вырвать из под гнета твари. Огромные крылья схлопывается вокруг них подобно клетке. И теперь кажется, что он был лишь приманкой для...

Теперь они Его.

Связанные.

Плененные.

Навсегда.

Игорь выныривает в реальность одним слитным рывком, но боль продолжает прожигать каждую мышцу. Мутным взглядом цепляется за блеск перепуганных карих глаз. Пчелкина стоит в дверях, замерев почти в таком же позе, что и Разумовский, когда смотрел на монстра. Шум крови в висках утихает, и глухой скулеж пробивается на передний план. Юля осторожно подходит к нему, медленно кладя ладонь на лоб, другую на грудь и тихо-тихо просит подышать с ней на счет. Игорь закрывает глаза и пытается успокоить тело. Постепенно спазм горла и челюсти проходит, и он замолкает. Теплые пальцы легонько гладят его по животу, и мозг прошивает мысль: не так, не те. Господи Сил хватает только на то, чтобы прохрипеть, что все в порядке, и тяжело перевалиться на бок, лицом к стене. Больше глаза он не смыкает. А через два дня, услышав сочное обсуждение коллегами "Психа-Разумовского", которого уже перевели в специальное учереждение и наверняка припарируют на благо науки, мрачно идет к Прокопенко. Требовать официальный допуск в лечебницу.