Не смотри в глаза безумию — они пылают чистотой

Вениамин Самуилович Рубинштейн с первого взгляда вызывает у Сергея неясные опасения. Он замечает свои закаменевшие белые пальцы, сжимающие нижний бортик стола, только когда скашивает глаза, избегая прямого контакта с этим пугающе льстивым улыбчивым лицом. Знакомое чувство из полузабытого детства удивляет — такое всегда бывало при виде нехороших взрослых — озноб, холод в ладонях и желание быть как можно тише, незаметнее. Сережа всегда слушался и не отсвечивал. Лишь один раз, он не сделал шаг назад, когда было надо, ради мелкой девочки, которую было почему-то удивительно сильно жаль. Итогом стали самые отвратительные пол часа в его жизни: пара мерзких касаний старого педофила, по жизни прикрывающегося меценатством и депутатской неприкосновенностью, напряженная работа мозга вплоть до крови из носа, и липкий, тошнотворный парализующий страх — именно он заставил собраться и дать отпор ублюдку, словами, хитростью, тактом и самой гадкой ложью из всех, что доводилось ему тогда придумывать. После, стоя в душе и ожесточенно кромсая тупыми украденными ножницами длинные волнистые пряди, которые до этого Сережа берег и гордо отращивал, не слушая насмешки ребят и причитания нянечек, он дал себе обещание — своему злому бледному отражению с горящими от слез и ярости глазами: | всегда скрывать дорогое от чужих | | никогда не подставляться ради кого-то | | выходить победителем из любой ситуации | |стать тем, кого никто не посмеет касаться | Он заклинал самого себя, как змею, до тех пор, пока с каждым произнесенным шепотом приказом отражение не начало меняться: глаза темнели, тело, ходившее ходуном, успокаивалось, а рот растягивался все шире и шире, пока Сережа не понял, что скалится. И смеется. И замахивается прямо на себя. Мария Павловна потом еще долго выспрашивала, тревожно хмурясь, как такое большое толстое зеркало могло расколоться от удара упавшего торшера, но Сережа повторял свою версию столько раз, чтобы самому в нее поверит. —…ергей, Сергей, а как вас по батюшке? Голубчик, вы меня слышите? Приходится разжать сначала челюсть, потом кулаки — мышцы тянет болью, видимо надолго он отлетел в воспоминания, раз даже вечно выжидающий как библейский Змий, мозгоправ начал нетерпеливо крутить ручку меж пальцев, не отрывая тяжелого масляного взгляда за бликующими очками. — Нет у меня батюшки, Вениамин Самуилович, а то что в документах написано — детдомовские нянечки придумали в честь одного певца, говорили, на него похож был. Складная речь дается нелегко, он скорее выплевывает слоги, но Рубинштейн в ответ на на это расплывается в такой широкой удовлетворенной улыбке, что любое чувство социальной неловкости за себя утихает под натиском другого — жгучего, застилающего глаза и заставляющего яростно расправить плечи, переключающего хрип на шипение. — А что тебя так веселит, Добрый Доктор Айболит? Судьба бедного, всеми забитого ребенка? Как неэтично с твоей стороны, после всего, что мы тебе рассказали… Он чувствует как рот расползается в безумном оскале, но искренний, нездоровый восторг на лице врача и его потяжелевшее звучное дыхание окончательно кидают в колодец памяти, запечатывая в нем лавиной клокочащей ненависти. Следующее, что он ясно ощущает — сдавливающие его руки: кто-то держит мертвой хваткой запястья и плечо, сжимают шею и челюсть, напирают сзади, фиксируя корпус и ноги. Во рту горько и сухо, будто порошка насыпали, а сгиб локтя остро жжет от свежих уколов. Когда зрение возвращается, Сережа понимает, что находится опять в своей камере, две медсестры и трое санитаров обступают со всех сторон, и его сейчас опять будут поковать в смирительную рубашку. Лица вокруг все еще расплываются, но даже так видны страх, злость и ... что-то странное. Они держат его как бешенную псину, быстро и нервно затягивая ремни, хотя все, что он сейчас может — вяло стараться ощутить тело, переломы и растяжения надо выявлять сразу после отключения, это он усвоил. Когда лицо и шею начинает холодить воздух, становится понятно, что все это время слезы непрерывно текли по щекам, пропитывая воротник. Медсестра по имени Люба, вдруг наклоняется чуть ближе, пока остальные заканчивают с креплениями к поручням кровати, и в ее больших карих глазах на миг мерещится то же выражение, с которым его в детстве каждый раз обнимал Олег после проишествий — сожаление, решительность и страх. Она быстро, хоть и неуверено, поправляет его волосы, открывая нормальный обзор и потом первая отходит к двери с поджатыми губами. — Может ему воды? Ее тихий голос заставляет всех замереть, но вскоре старшие с недовольным видом теснят ее в коридор, выговаривая за излишнюю простосердечность. Когда замок лязгает под громкое "…еще чтобы он захлебнулся в рвоте! Его же всегда тошнит после подавителей, забыла?", и громкие голоса сменяются неясным шумом, смешиваясь со звуками набегающих на камни яростных волн, Сергей делает единственное, что может. Закрывает глаза и пытается как можно четче представить душный полумрак под стеганным одеялом, горячие жесткие руки, что обнимают его поперек груди, и теплое касание воздуха к затылку и шее, да бубнеж про ледышку, заставляющие что-то в груди остро сжаться, а потом ощутить это — расслабление кровавой пружины, в которую превратилось все его нутро за длинный день.