Не смотри в глаза безумию — они пылают чистотой

Les pensees qui glacent la raison

Мысли, парализовавшие разум…

Paupieres baissees, visage gris

Опущенные веки, серое лицо…

Protege-moi, protege-moi

Защити меня, защити меня

Le temps ou on avait rien fait

Время, когда ничего не было сделано…

Il nous reste toute une vie pour pleurer

Оно нам оставило целую жизнь для того, чтобы плакать…

Et maintenant nous sommes tout seuls

И теперь мы такие одинокие...

Protect me from what I want

Защити меня от моих желаний

Protege-moi, protege-moi

Защити меня, защити меня

Placebo – protége moi

Когда Игорь наконец его видит, холод сырых сизых стен будто просачивается насквозь, настолько Разумовский выглядит прозрачным в своей нездоровой худобе и изможденности. Знакомые черты еле угадываются за спутанными тусклыми волосами. На секунду он кажется призраком. Узником как Граф Монте-Кристо, хотя больше похож на брата Людовика из того фильма с Дикаприо — такой же дикий и безвинный. Как ребенок, забывший вид солнца, только помнящий, что оно где-то есть. Игорь так оглушен, что может лишь беспомощно смотреть как его подрагивающие пальцы тянутся к тонким прядям, осторожно убирая их в сторону, открывая лицо. Белое, с окровавленным ртом, растянутым в странном оскале. Будто тот стал зомби или вурдалаком за время прибывания в этом склепе, оборудованном под пыточную-лечебницу. Только глаза все так же испугано блестят, вопрошающе и разбито, как тогда, после зачитывания досье в его кабинете. И впервые это не злит. Руки по-прежнему действуют отдельно от мозга, и только когда большой палец скатывается вдоль прохладной впалой щеки к самому рту, желание стереть запекшуюся кровь затапливает изнутри, поднимаясь вязкой едкостью до языка, заставляя наклониться еще ближе в попытке не выглядеть угрожающе нависающим, становятся видны толстые медицинские нитки, исчезающие в поблескивающих ранах, стягивающие месиво вместо губ в "улыбку Джокера". Господи. Да что они здесь с ним делали? Он пытается что-то сказать, но горло сжимает, и в ответ на его невнятный хрип глаза Разумовского наполняются слезами, он растягивает губы дальше, заставляя подсохшие корки вокруг нитей лопаться. Этот дебил улыбается ему. Улыбается и плачет. — Тише. Тише, прекращай....ты меня слышишь? Не надо, сейчас что-нибудь придумаем. Получается вроде даже не грубо, только с каждым произнесенным словом Сергей вздрагивает, умоляюще мыча, тянется руками к израненному лицу. Остается только перехватить. У него явно истерика, и нужно успокоить, сфокусировать или отвлечь, только того уже сковывает нарастающей дрожью. Ситуация такая дикая до сюра, что Игоря выкидывает в уже почти забытое состояние детской оторопи, взгляд внезапно цепляется за клочки пуха, присохшие к одежде и волосам. Белые перья, измазанные кровью. На стенах и на полу. Мозг коротит от гребанной ассоциации. Звонкое эхо старой растерянности и отчаяния мгновенно растекается, заполняя изнутри, клин клином выбивая дурной ступор, заставляя сделать хоть что-то — схватиться за сведенные острые плечи, но даже это не помогает. Новые багровые дорожки прокладывают путь по подбородку, расчерчивают робу, змеясь по груди. Снова приходится вжимать его в себя, сначала аккуратно, стараясь не повредить лицо еще сильнее, потом наплевав, стискивая в фиксирующем захвате. Разумовского уже не просто трясет, под руками трещат мышцы и суставы. Прижать ладонь к острым лопаткам кажется сейчас дурацким, но единственно верным решением. Пальцы режет битым стеклом, и в противовес инстинкту изнутри ослепляет жаждой вцепиться сильнее, прижать выпирающие ржавой нажевкой кости, держать, держать, сдерживать, пока окончательно кожу не разрывает шипами, что увеличиваясь, прорастают всё дальше, сложенным кроваво-белесыми валунами возвышаясь на головой. Превращаясь в уродливые остовы сложенных крыльев. Сергей начинает мычать ему в плечо. Мучительно и на одной ноте, пряча лицо в ключицах. Если бы не зашитый рот, он бы орал. Футболка промокает в секунды, заставляя вздрагивать от неуместной щекотки, отвлекая от безумия, что творится буквально в его руках. Заставляя почти умолять. — Прости. Слышишь меня? Прости меня, прости, прости Шепча в его промокший затылок эту несложную мантру, он не в силах отвести взгляд, смотрит как острые закаменевающие сколы прорезают его ладони до костей. Их кровь смешивается, раскрашивая ткань, волосы, пол. — Если бы я мог, я бы не...я....этого не должно было с тобой случиться... Оправдания сыплются жалким сбивчивым шепотом, но вопреки всему, имеют силу. Разумовский замирает. Затихают и скрежещущие, булькающие звуки. А потом он начинает смеяться — Игорь? Он даже не сипит, выдох опаляет руки Грома, а под пальцами прокатывается вибрация вдоль тощей шеи. Глаза блестят темной лесной заводью. Не голубые? Игорь не моргает, затихая, всматриваясь в лицо напротив, все еще не отошедший от отвратительно яркого недавнего кошмара, так некстати вспыхнувшего перед глазами, стоило ему шагнуть к тонкой растрепанной фигуре, съежавшейся у стены, пока он оглушал медбратков. Шагнуть и увидеть абсолютно целую спину в той самой робе с торчащими сероватыми в полутьме позвонками. Он приваливается к стене, не опуская рук, под оглушающий набат пульса, закрывая собой тщедушное тело, остатками мозга прикидывая, сколько секунд им это даст в случае чего, пока всë его естество корчится в стремлении оказаться еще ближе. Потому что на фоне шероховатых плохо загрунтованных кирпичных стен заострившийся от худобы, слабо тянущий его за грудки на себя человек так сильно напоминает тот образ из перекромсавшего его до основания видения, что начинает теснить в груди. И становится так плевать на то, что времени почти нет, место просматривается с трех точек и испуганный Разумовский может устроить ему и себе кучу проблем, если начнет шуметь, так что нужно как можно скорее его запихнуть в боковой коридор и все нормально объяснить. Игорь чувствует гулкие медленные удары сквозь слои ткани. Они струятся вместе с теплом прямо в его центр ладони, проникая в кровоток, растекаясь изнутри все дальше, сворачиваясь в глубине, накрывая тяжелым душным одеялом сердце. Дыхание выравнивается. Зрачки пульсируют в такт. Сейчас, в естественной полутьме они кажутся ядрами звезд, догорающими в бурлящей воде. Быстрая полоса света на миг тушит их, прокатываясь по стене, и это должно ослабить натяжение, но оно лишь небрежно схлопывают кислород, высасывая всё пространство до единственной точки — медленно катящемуся вверх острому рифу кадыка под тонкой гладью идущей рябью, поблескивающей от влаги кожи... Соберись Нужно сконцетрироваться хоть на чем-то обыденном Он чувствует спертый стылый воздух. Тепло, ритмично выдыхаемое в пространство между ними. Как пряди сильно отросших волос безжизненно стелятся по его рукам. Совсем не щекотно не как во снах, как выжженная на солнце трава в конце июля. Разумовский с усилием сглатывает, плотнее вцепляется в больничную форму на его предплечьях, сам придвигаясь к нему, и уже более уверено шепчет. — Ты здесь, ты... Реально здесь, Игорь. Снова? Шепот срывается, сначала взвивается испуганным кличем, под конец фразы падая бездыханным эхом. Горько — Я не знаю, что тебе могло привидеться за это время, но я тут впервые, пришел посмотреть как тебя тут устроили.. и нормально поговорить. Под конец звучит уже не так уверенно, зато честнее и мягче. Взгляд Разумовского в ответ тоже смягчается, становясь глубже, темные глубокие воды, он весь расслабляется, слегка обвисая в держащих его руках, поднимает голову, опираясь затылком о стену. Столь открытая поза ощущается парадоксально естественно, с учетом того , что при прошлой встрече эти же руки впечатывали его во все вертикальные и горизонтальные плоскости, пытаясь выбить всю дурь. — Я слушаю. И спасибо, Игорь, я правда тронут твоим вниманием. Голос тихий и гладкий, не смотря на периодически хрипящее горло и это все звучит чистой издевкой, но то как он смотрит — прямо, не моргая, внимательно и спокойно, уверенно, но не давя — тушит дымящееся уязвленное внутри, готовое выплеснуться и обжечь в ответ. Ситуация вдруг оборачивается совершенно другими тонами, будто Игорь втихую пролез к своей ненаглядной в женское крыло общежития, и теперь стоит и ждет дозволения приступить к горячему, робея от ее уверенности. Дурацкая ассоциация разбивает странный морок, заставляя наконец отстраниться и сосредоточится на изначальном плане. Поговорить. Им нужно поговорить.