Не смотри в глаза безумию — они пылают чистотой

На следующий день все стало намного проще. Яснее. Кристально чисто. И абсолютно бесчувственно. Лучи осознанности не разгоняли клубящиеся ядовитым туманом ложные воспоминания и догматы, прозаично и велеречиво, как это обычно показывают в психо-триллерах, нет. Просто он проснулся иным. Не старой, будто сохраненной на серверах долговременной памяти версией - "Серый до", не новой формацией себя, блистательной в своей конечной полноценности, нет. Он просто был. Возможно все еще кривым, но сейчас, впервые за долгое-долгое время он ощущал себя собой — не больше и не меньше. Блистательное и невероятное ценное чувство. За это стоило выпить хотя бы корвалол, что так щедро разливали в этой богадельни. При попытки вспомнить лента памяти послушно и легко растелалась изнутри, все события и действа наконец сложились и упорядочились, будто никаких долгих месяцев, складывающихся в года мутной, нервирующей неопределенности, вьедающейся во все мысли и чувства, не было. Это должно было вызывать сильную реакцию: шок, изумление, хотя бы радость, но сейчас внутри был лишь штиль. Видимо, за последние годы тщательно скрываемой от самого себя неврастении внезапно захватывающий и изматывающий шквал эмоций стал его внутренней нормой. Безбрежная тишь, омывающая сознание изнутри, не оглушала пустотой. Если Сергей что и ощущал, то только слабое удовлетворение – тихий вестник уверенности – позволяющее всецело сфокусироваться на окружающим мире. А сфокусироваться нужно было давно: все тело ломило и ныло, будто его постоянно избивали, кожа головы зудела от пота, грязная рубашка у левого плеча натирала шею мокрым краем, должно быть слезы текли до самого утра, даже когда он отключился от усталости. Сейчас же глаза ощущались неограненными сколами камней, впопыхах вставленные в мягкую оправу глазниц. Решение впервые за свое бесконечное пребывание здесь самому позвать медперсонал вместо мучительного ожидания приходит внезапно, оставляя горькое осознание глубины своего делирия, что было еще вчера, ведь он даже не задумывался об этом, сколько бы плохо не было. Но голоса нет, высохшее горло только отдает режущей болью, теперь он видит как пересох сам. Кожа на руках почти болит, так сильно натянута, топорщится у ногтей и на костяшках богровой коркой, с лицом, по ощущениям, дела обстоят так же. И как он мог этого не замечать? Доползти до двери удается с пятой попытки, мягкий ватный пол гасит все его усилия, делая акт превозмогания пародийной нелепицей, и под конец он уже давится от клокочущего в глотке смеха, хотя внутри все еще царствует невесомость. То что еще вчера казалось нескончаемым круговоротом издевательств и унижений, сейчас только веселит ироничностью ситуации. Это правда какой-то абсурд, как быстро можно довести человека, лишив его базовых прав и возможностей. Как быстро сам человек может измениться, уверившись в этом, устав бороться, погрязнув в отчаянии и бессмысленности каких-либо действий?

***

Подошедшая на подозрительные звуки медсестра застает пациента особого изолятора номер шесть, скрючившимся и хрипящим на полу. Вместо привычного отсутствия реакции на окрик Разумовский С. В. резко затихает, ломанными движениями пытаясь выпрямиться, и впервые за время наблюдения этого опального гения Катя понимает, как он мог управлять компанией — такой строгий и цепкий у того взгляд, спокойное лицо вместо привычных гримас заставляет иррационально занервничать, хотя сейчас он по циклам приема просто физически не может быть буйным. Будто уловив ее опасливый ступор, Разумовский поджимает рот, криво заламывая брови в безуспешной пародии на миловидное лицо, медленно моргает и показывает мелко трясущемися пальцами на шею, что-то беззучно шепча. Приходится наклониться, чтобы расслышать удивительно вежливую и сложносоставленную для его состояния просьбу принести воды и вызвать лечащего врача. С этого расстояния видны его внезапно ясные глаза на фоне желтоватого от лекарств лица. Синие-синие. Как небо над Петропавловкой в ветреный день. Сейчас он словно весь красивее ярче, несмотря на безобразные красно-белые лохмотья вместо губ и колтун склеенных потом волос на голове. Нутро затапливает противная жалость впополам с горечью, вместо привычного отчужденного презрения, заставляя Катерину сжать крепче шприц в кармане и наконец отвести глаза, уведомить Разумовского, что сейчас все принесет. Взглянув напоследок, она видит как тот, привалившись к косяку двери, растерянно и вдумчиво глядя на руки, касается своих окровавленых пальцев, будто только сейчас заметил, а может и правда в себя пришел окончательно, чтобы доктора не говорили про.... Принеся воды и дав напиться, Катя ждет чего угодно, кроме вопроса о душе и распорядке дня. Рубинштейн будет в бешенстве.

***

— Как вы относитесь к гипнозу? — Отрицательно, Венимамин Самуилович. — Вы выглядите лучше, тверже голос, что-то изменилось? Вы что-то вспомнили? — Нет, просто, видимо, лекарства наконец подействовали, спасибо вам, доктор. Рубинштейн смотрит с замаскированным замешательством. Он же не может быть удивлен, что ему стало лучше? Приходится напрячся, чтобы сохранить видимую расслабленность позы. Над этим нужно будет подумать позже. Не смотря на ощущаемую легкость сознания, новые мысленные потуги даются тяжело, психодиагностические тесты все больше путают, затуманивая логику, наводняя стелющимся стылым туманом неуверенности. Сейчас это чувствуется очень четко, почти физически. С каждым новым ответом доктор хмыкает все более гулко, фиксируя взглядом каждое его движение, каждый вздох. Остается только крепче вцепляться в обманчиво намертво прикрученный стол – будто специально недотянутые крепления создавали "звуковой детектор", паля неосознанные шевеления со всеми потрохами. Да дышать на счет, когда-то это помогало при ранних приступах тревоги, потом он уже не помнил, не хотел, не видел смысла, очень много "не", приведших его сейчас сюда. Так что терпи и дыши. Терпи и дыши. Дыши и терпи. Ты все сможешь.

***

Вечером ему приносят на две новые таблетки больше. Принимать не хочется, но рядом с медсестрой нетерпеливо переминается самый грубый из санитаров, что заходят к нему, будто ожидая бурных действий. Это тоже кажется странным, даже подозрительным. Меньше всего сейчас ему нужно, чтобы на смену безумию, пришла паранойя, но чем больше он обращает внимание на окружающий его уклад этого остовного царства, тем больше кажется, что им заведует Дракон Он выпивает всю воду, просит еще, глядя из под челки, сжимая плечи и судя по презрительно скривившемуся верзиле, его удается поддерживать максимально жалкий и безвредный вид. Когда медсестра со вздохом выходит из палаты, тот резко шагает к нему, и Сереже даже не приходится имитировать судорожный рывок в сторону, будто у него есть силы отползти, тем более вскочить. Санитар наклоняется совсем близко, хватая его за шиворот и выдыхая гнилостным перегаром, щурится, разглядывая его, щелкает языком и ухмыляется в довольном оскале: — Думаешь, мозги заработали и сразу такой умный стал? Вертеть нами вздумал? Даже не пытайся, пока тебя крыло как последних наркош, доктор строго настрого запретил тебя трогать, но теперь, теперь птенчик, поблажек не будет... Он встряхивает его на каждой фразе, пока взгляд алчуще мечется по лицу, спускается по волосам к шее. И в первый раз за это время Сережа понимает где именно он оказался, и чем такие места хуже и опаснее тюрем. Когда приходит медсестра, ритмично помахивая полупустым стаканом в такт шагам, ублюдок уже стоит, скучающе подпирая плечом косяк. Руки трясутся будто назло, выдавая слабость и тела, и духа. Только проскользнувшая тупая мысль "не брать стакан, чтобы не показать им какой он..." заставляет на чистой злости подняться и взять долгожданную воду. Она горчит, напоминая слабо разведенный корвалол. Этой ночью его впервые за неделю накрывает кошмаром, душащие путы не-его воли пытаются завладеть контролем, нашептывая отравляющие ложные воспоминания, смешиваясь с его яростью и болью, вторя им. Изнутри поподнимается багровая волна, оглушая смутно знакомым, как отзвук мелодии из полузабытого детства, чувством бескрайней силы и злого веселья, и в этот раз Сережа ныряет ей навстречу, идя наперекор нарастающему клокочущему страху, не отгораживаясь, не пытаясь подавить. И просыпается. Медленно и муторно. Осознавая себя обездвиженно лежащим на кушетке в кабинете Рубинштейна.