Я не знаком с этим местом.

Пепел. Невесомые струйки ускользали сквозь зазоры его стальных перчаток. Словно время, скользили меж пальцев, не оставляя следа. Избранная Нежить наблюдала за этим уже... сколько? Время здесь текло иначе. Горсть за горстью, он подбирал серую пыль с выжженной земли, сжимал кулак – и вновь смотрел, как прах уходит в ничто. Чего ждал? Мысль возникла туманно, как отголосок давно забытого сна. Ждал ли, что пепел задержится? Воспламенится? Превратится вдруг в нечто твердое, вечное – в алмаз? Он не знал. Знание было роскошью для его рода. Знало лишь его существо, насколько он схож с этим пеплом. Жизнь Нежити - Цикл. Один и тот же монстр. Один и тот же человек. Одно и то же лезвие, входящее в плоть. Снова. И снова. И снова. Бесконечный танец на краю Пропасти. Его жизнь – не алмаз. Не пламя. Она – этот прах. Поднятый. Зажатый. Ускользающий. Падающий обратно в безликую серость. Бессмысленный труд. Легче, конечно, чем идти сквозь кровь и боль. Но труд. Пустой. Обезумел ли он, ища изменения в неизменном? О, да. Безумие было единственной данностью в этом проклятом круговороте. У людей были имена. Семьи. Мечты, превращавшиеся в пепел лишь однажды. У него... не было даже собственной души. Лишь гниющая оболочка. Лишь руины, что когда-то звались домом. Лишь эхо величия, погребенное под слоями праха. Что делать с бесконечностью? Ничего. Эмоции давно выжжены дотла. Остатки – лишь холодный пепел на дне того, что когда-то могло быть сердцем. Обугленные осколки личности. *** Тишину ночи разрезал звук, чуждый и тихий – голос, родившийся где-то в глубине шлема, сквозь века молчания. — Не... понимаю. Паймон, парящий над котелком, дернулась, словно ужаленная невидимой иглой. — М-м? Что такое? — Ее голосок прозвучал неестественно громко в внезапно сгустившейся тишине. Даже Люмин, обычно погруженная в проверку снаряжения, оторвалась от мешков. Ее взгляд скользнул к фигуре у костра. Он сидел неподвижно, как изваяние, закованное в латы, почерневшие от времени и чего-то еще, более мрачного. Поза его говорила не о благородстве, а о непомерной тяжести – голова низко склонена, плечи сведены под незримым грузом, все тело словно тянулось к теплу костра, как к последнему прибежищу. Забрало, темная щель в стали, было неотрывно обращено к языкам пламени. Пламя... Оно было неправильным. Обычным. Без того леденящего душу отзвука Первого Пламени. — Костёр... — голос из шлема прозвучал снова, тише шелеста пепла, но с нотой глубочайшего, безжизненного недоумения. — ...не работает. — ...Ээ? — выдавила Паймон, ее огромные глаза округлились от полного непонимания. Люмин перестала копаться в вещах, ее взгляд стал пристальным и изучающим, впервые за долгие дни пути всерьез зацепившись за этого молчаливого спутника в истлевших доспехах.