Ода Амнезии Чувств

Четверг. 30 ноября 2017 года.

Утро в этот день выдалось запоминающимся и недобрым. Первое потому что проснулся несвойственно для себя рано, второе – вовсе не по причине того что хорошо выспался, а, как на зло, из-за насморка и озноба. Нос заложило практически намертво, так что пришлось протаскивать воздух через оставшуюся незабитую пазуху. Несмотря на усилия, кислорода по-прежнему не хватало. Простуда нещадно морозила до мурашек и стука зубов друг о друга, так что надобность вынырнуть из-под уютного одеяла, чтобы добраться до полки с лекарствами и злосчастные капли, болезненно пощипывающие и обжигающие слизистую, совсем не прельщала. Состояние не улучшилось, даже когда развернулся на бок. Что ж, походу война с соплями сокрушительно проиграна. Кажется, из-за раздражающих всхлипов и нескончаемого шмыганья проснулся Денки, обеспокоенно приоткрыв слипшиеся от сладкого сна веки. Светлые ресницы чуть дрогнули, будто бы холодно было не только мне. – Что случилось? – рассеяно спросил он, садясь рядом и касаясь пальцами моего лба.– Температура поднялась? Сон как рукой сняло. Парень молниеносно вскочил и через несколько секунд уже стоял с термометром и сосудосуживающим, будто бы ночь напролёт готовился к эстафете по оказанию первой помощи, поиску и захвату медикаментов из пыльной коробки, задвинутой вглубь шкафа. Болели мы, как говорится, редко, но метко. К хвори нужно быть готовым всегда. Смиренно забрызгав спрей и послушно сунув под мышку градусник, я дотянулся свободной рукой до разлохмаченных светлых волос и погладил присевшего рядом Каминари по макушке, благодаря за заботу. Подсказывает мне интуиция, что весь сегодняшний день пройдёт как в тумане. Так происходит всегда во время сезона свирепствующего гриппа. Подкараулив, внезапный приступ кашля сбил с толку, не позволяя расслабиться. Я осмотрелся, привыкая к рассеянным лучам, струящимся из-под штор, схватился за протянутый стакан с водой, оставленный на прикроватной тумбочке. Своей предусмотрительностью Денки вынуждает меня улыбаться всякий раз, когда чувствую себя, мягко говоря, паршиво. – Кажется, сильно влип в этот раз,– просипел я. Дутые, точно зефир, лимфоузлы набухали за считанные минуты. Хоть бы это была не ангина... – Не то слово. Сейчас разведу раствор для полоскания и приготовлю горячий чай и куриный бульон. Лежи, отдыхай. Кстати, я знаю от кашля одно проверенное средство. Противное, но эффективное. Погоди, сейчас принесу. – Хорошо. Спасибо,– я рухнул на подушку, не желая что-либо сегодня делать, кроме как спать, обнимать Каминари и играть в приставку. Однако неплохо бы предупредить моего психотерапевта о том, что сегодня мне никак не удастся прийти. Благо, шаблон сообщения уже есть, не придётся самому ломать и без того забитую ватой голову. В дверном приёме показался блондин, снизу-доверху облитый тусклым солнечным светом. Платина мягко и ненавязчиво вплеталась в янтарь волос, становясь их сияющим продолжением. Он протянул мне ложку с тёмным содержимым, и я не особо охотно забрал её, трепетно касаясь веснушчатых рук, с упоением и любовью задевая фаланги пальцев, тем самым слегка смущая. Столько лет этой привычке, а он всё ещё теряется, будто влюблённый подросток. Наверное, это навсегда останется неизменным. Впрочем, сейчас не до этого. Нужно бы через не могу выпить это… – Ну, как самочувствие? – я скривился, откашлявшись в кулак. Настойка была горькая, с мерзким, жгучим послевкусием, остающимся надолго во рту. Цена ради выздоровления, конечно, не велика, но думать лишний раз про то, что вечером принимать ещё одну ложку, не хотелось. – Чем хоть ты меня лечить собрался? С таким ужасным вкусом я встану на ноги за два дня, только чтобы больше в этой дряни не было необходимости… – Прополис. В детстве меня всегда только им и лечили. Так, вот только не начинай! И не смей спорить, что тебе нужно собираться на работу, с этого момента ты на больничном! "Нельзя пропускать её, Денки, я ведь такой незаменимый, скоро прям в издательстве ночевать буду, а то как там они без меня!", – огрызаясь, он любил надувать щёки, делая вид, что обиделся, чтобы разжалобить моё доброе сердце. Я усмехнулся, нежно щипнув кожу, усеянную медными брызгами, затем аккуратно ткнув в курносый носик, задержав палец, который Каминари предприимчиво коснулся губами, обдав горячим дыханием. Настал мой черед, чтобы смущаться. – Я возьму отгул на целую неделю, так что не переживай. Всё свободное время уделю исключительно выздоровлению и тебе. – ... И ты даже не будешь причитать, что пропустишь два сеанса психотерапии? Ты меня удивляешь всё больше и больше. Мне нравится, оставайся таким всегда! – он широко улыбнулся, обнажая милые ямочки. Накрыв мои руки своими, маленькими и тёплыми, нежно потёрся лицом о ладони, прикрывая глаза, словно довольный кот. Такой беззаботный и очаровательный. – Что поделать, придётся, хотя очень жаль. Несмотря на твою поддержку, всё равно профессиональная помощь не помешает. Она хороший специалист в отличие от прошлых. Не везёт мне почему-то на них. Я просто... Много переживаю по пустякам и зацикливаюсь на глупостях. Что уж поделать, видимо, это уже черта характера, ха-ха. Ну, ладно. Давай лучше обсудим награду за то, что я послушно вытерпел твоё крайне мерзкое лекарство. Я, как минимум, заслужил сырок. – В холодильнике на второй полке уже ждёт тебя. А как максимум что бы хотел? – с озорным блеском в глазах спросил он, обняв за талию и прижавшись. Слабость потихоньку одолевала, поэтому я свалился плашмяком на кровать. Теперь полностью обессилен и в его власти. – А как максимум на выходных сгонять с друзьями в кино, а после устроить ночёвку, объесться пиццей и не спать до утра. Как тебе идея? – Выдумщик, поправься сначала! Так, а я, пожалуй, пойду, чайник скоро вскипит. Через пять минут вернусь. Если уснёшь, то постарайся не раздавить термометр,– он ушёл, растворившись в недосягаемом мире, где всегда самый вкусный чай и самые важные задушевные разговоры. Ну, а я ненадолго прикрыл глаза, совсем не заметив, как в итоге заснул. Надеюсь, градусник остался целым.

Вторник. 13 декабря 2017 года.

Хворь отступила. Наконец-то можно вдохнуть полной грудью зимний, морозный воздух, сполна прочувствовав холод и свежесть, и шумно выдохнуть, очищая голову от лишних мыслей и любуясь клубящимся паром, чем-то напоминающим дым, только воздушнее, задорнее и белее. Объёмное кучевое облако красиво расслаивалось на тонкие ленты, оставляя после себя рассеивающийся шлейф. То мерцали согретые внутренним жаром капли воды, прежде чем осесть на землю и застынуть. Я наполнил лёгкие до конца, дунув на замёрзшие даже в перчатках руки. Особо не помогло, но захотелось сделать так снова. Зимой часто тянет на какую-нибудь детскую глупость: упасть в липкий снег, оставив как следствие след, бросить в кого-либо снежок или нарисовать что-нибудь на нетронутой машине, воображая, что это самое подходящее место для творчества. Жаль только, что, как правило, вечно куда-то торопишься, обделяя вниманием внутреннего ребёнка. А ведь ему так тоскливо и одиноко в замкнутом взрослом мире. Ну вот, опять задумался о всяких глупостях, когда хотелось бы о чëм-то серьёзном. Я ведь так и не решил, что со своей личностью делать дальше: принять, как должное, отсутствие воспоминаний или продолжить поиски себя настоящего? С другой стороны жизнь наладилась и мне вполне комфортно, так зачем что-то менять? Мои друзья приняли меня таким, какой я сейчас, да и Денки влюблён чуть ли не безусловно. Мне бы простить самому себе отсутствие памяти... Тело прошибло разрядом. Так вот, что мне нужно, вот, что меня тяготит! Не утраченная личность, а непонятно откуда возникшее чувство вины, навязанное долгом всё вернуть, как было когда-то. Мне бы прекратить корить себя в случившемся, над которым я не властен, и принять нынешнюю реальность. Всё оказалось так просто, а я бесконечно гонялся по кругу за чем-то надуманным. Боже мой... Нужно почаще бывать на прогулках в гордом одиночестве. Какой же ты глупый иногда бываешь, Ханта! Уверен, сегодня что-то изменится. Нужно поскорее добраться до клиники, пока решительный настой подгоняет вперёд. Думаю, меня уже заждались. Да и я, честно признаться, уже соскучился по беспристрастным комментариям и особой атмосфере, царившей в уютном, светлом кабинете…

***

Первое, что он услышал,– высокий тон аппаратов, ритмичный, низкий и успокаивающий писк, словно чей-то едва различимый шёпот, заверяющий о том, что всё хорошо, боль, вцепившаяся челюстью в помутневший рассудок, уже позади. Ресницы в нетерпении задрожали, но слипшиеся веки так и не пожелали раскрыться для того, чтобы жадно впиться в непривычную обстановку и поглотить в необъятную червоточину расплывшихся зрачков успевший стереться из памяти дневной свет. Давно позабылось, что это значит – светло. Что-то не так, неправильно. Вокруг слишком тихо: ни единого звука, ни безумной канонады автомобильных сигналов, ни оглушающих криков ужаса, разрывающих сердце, ни смрада горелой плоти и гари. Из примечательного и необычного – аромат спирта, стерильности и бинтов. Запах, оседающий тяжестью в лёгких, обычно присущий и обитающий исключительно в больничных палатах, во владениях несчастья, страданий и притона последней надежды. Осознав это, Денки, захваченный в тиски паникой, попытался подорваться с места, почувствовав, как в груди болезненно закололо, а из вены выскользнула игла, нарушая тем самым замкнутую капельную систему. Он, пробираясь сквозь тернии неподатливых, затупившихся мыслей, догадался, что вставать ни в коем случае нельзя: трещины в костях, нещадно растянутые связки и сухожилия, взявшиеся толстой коркой раны и грозные синие гематомы немилосердно саднило и жгло. В ушах оглушительно зазвенело, будто от удара по голове. Казалось, сумрачная тьма, стоящая перед глазами, сгустилась сильнее. Да и множество проводов не позволило бы даже слегка приподняться, из-за чего любое движение напоминало судорожные подёргивания. Парень зажмурился от неприятных ощущений, на этот раз крайне осторожно, подвинув затылок обратно на съехавшую подушку, напоминающую мягкое облако. Как давно он в последний раз мог себе позволить такую роскошь, как удобство? Да и вообще, если он чудом выжил, то как это возможно? В воображении скомкано пронеслись нелицеприятные воспоминания: море крови, хаос, гул где-то высоко-высоко над головой, разрывающиеся небо и плотная завеса раскалённой пыли. Душно. Взрывоопасно. Несравнимо сейчас с практически идеальным беззвучием. Но почему-то на душе всё равно кошки скребут, хотя обстановка благоприятная, да и сопрано кардиограммы ненавязчиво намекает на то, что всё давно прекратилось. Он где угодно, но только не посреди дороги, пропитанной алым кипятком. И теплота, разлившаяся под рёбрами, возникла вовсе не из-за обезумевшего огня. Прервав грузные, неполноценные обрывки рассуждений, в палату вошла медсестра, принеся с собой лёгкий шлейф коридоров и накрахмаленного, отглаженного халата. Стало как-то спокойнее. Теперь он не одинок, хоть и не видел того, кто проник вместе со сквозняком, скользнувшему вдоль линии роста волос, едва касаясь кожи. Каминари постарался повернуть голову и произнести хотя бы невнятный звук, чтобы привлечь внимание, но из трахеи вырвался только сиплый хрип. Что-то мешало, и это вовсе не липкий ком застоявшейся мокроты – нечто твёрдое и объёмное, вставшее вдоль хрящей широкой окружностью. Заговорить невозможно, голос – лишь сотрясение неподвижного воздуха, беззвучный, свистящий и хрупкий, будто хрусталь. В горле сразу же засаднило, точно замучила невыносимая жажда, как только парень чуть приоткрыл высохшие губы, собираясь задать один из множества вопросов: "Что происходит?", "Где я?", "Как я попал сюда?", "Какой сегодня день?", "Как долго я уже нахожусь здесь?" Шаги, смягчаемые резиновыми тапочками, затихли, медсестра остановилась в ступоре, не веря своим глазам: чудо всё же произошло. Живой, молодой мальчик, получивший тяжелейшие травмы вновь способен самостоятельно дышать и без стомы, сердце отчаянно стучит, наращивая пульс и разгоняя застоявшуюся кровь. Серость лица тронула контрастная тень румянца, слишком неестественного на болезненной бледности впалых щёк. – Д-доктор! – первое, что смог разобрать блондин, когда слова отделились от нескончаемого звона в ушах. Ему захотелось прижать ладони к вискам и сдавить, только чтобы заглушить невыносимую распирающую боль, но руки не двигались, онемели, взявшись льдом. Вместо костей – застывшее море. Во мраке пронеслись тени, отовсюду шёл гул невнятного разговора, звуки сливались в шипение, поплыла рябь, точно круги по водной глади, вспыхнули искры приглушенного света и тут же померкли. Каминари чувствовал, как к нему прикасаются, как железные инструменты пробираются глубже под кожу, как тонкие и острые иглы вонзаются в тело, вкалывая жгучий жидкий огонь, но защититься от мутных силуэтов, окруживших кольцом, невозможно – конечности совершенно не желали подчиняться и двигаться, а мышцы ныли, будто их стянуло множеством нитей, пришивая к постели и вдавливая усилившейся гравитацией. Он понял, что проиграл. Его жизнь – хлипкое натяжение, отступишь на шаг – разорвёшь. И всё же усталость оказалась сильнее воли, и юноша, на грани потери сознания, вновь заснул, пока врачи рьяно боролись с подкрадывающейся смертью. Старушка знала, что её черед ещё не пришёл, однако с интересом наблюдала со стороны, дыша в спину и опаляя могильной стужей. На мгновенье сознание прояснилось, в голове, отражаясь рикошетом от коры мозга, пронеслась чья-то мольба: "Слышишь, Денки, ты должен выжить!" "Интересно, кому принадлежит этот голос? Такой красивый и почему-то знакомый",– подумал он, прежде чем пропасть в пустоте.

***

Денки сидел, старательно выводя забавные крючки вместо букв ослабшей рукой. Утомление сокрушало лишь от попытки удержать среди трясущихся пальцев карандаш, приходилось уговаривать и тело и разум не бросать в дальнейшем ещё пригодившуюся тренировку для развития мелкой моторики. Бумага стерпит косые, рваные, сильно наклоненные и безобразные, но главное – сносно читабельные слова. Не стоит лишний раз волноваться на сей счёт. Он уверен, раньше его почерк был очень красивым. Уставшая медсестра склонила макушку, стараясь понять написанное. Денки мучила совесть: неловко было тратить время девушки, у неё и без того огромное количество пациентов, требующих внимания и заботы. С другой стороны не ждать же возвращения голоса для того, чтобы спросить, как он здесь оказался. Юноша, томясь в ожидании, отвёл взгляд. В потускневшем янтаре замерцали первые осознанные печальные искры. Погасли космические огни, оставив после себя остывшие метеоры. Тоска по прошлому навалилась на плечи, притягивая к промёрзшей земле, пока за окном бурлила буйная на события жизнь. Люди сновали кто куда, спеша или беззаботно прогуливаясь возле древней, кажется, столетней больницы. К своему удивлению, он вспомнил её облик внутри и снаружи: выцветшие бледно-розовые стены, квадратные, доисторические окна, скрипучий потолок, некрашеные каменные лестницы и темно-медная, облезшая краска на перилах, особенный запах, присущий зданиям прошлых веков. От любования мирной жизнью и невесёлых раздумий отвлёк спокойный, хорошо поставленный голос. Денки дрогнул больше от удивления, нежели от испуга. – Вас доставила в стационар скорая помощь. Вы были без сознания, а после впали в кому на две недели. Состояние было крайне тяжёлым, но в конечном итоге нашим врачам удалось его стабилизировать. Вас навещали ваши друзья. Они спрашивали о каком-то молодом человеке, попавшем вместе с вами в аварию, но я, к сожалению, не владею о нём никакой информацией. Говорят, он накрыл Вас своим телом, благодаря чему уберёг от ожогов. Каминари кивнул, поджав губы, с трудом сдерживая скопившиеся слезинки во внутренних уголках. Ресницы уже успели вымокнуть, превратившись из светло-русого в кофе без молока. Разум дробился, раскалываясь на две реальности: ни единого чёткого воспоминания о том дне и неизвестном парне, только размытые образы и смазанные события, наслоившиеся друг на друга – верить собственной памяти равноценно безумию. Блондин вновь взялся за ручку, на сей раз чувствуя и координируя движения лучше. Бумага приветливо зашуршала, принимая более ровные линии. Девушка вновь наклонилась, практически опаляя кисть струёй выдыхаемого воздуха, вызывая мурашки. Некоторое время она задумчиво всматривалась в желтоватую страницу с поплывшими клеточками, вынуждая дыхание Каминари сбиться из-за волнения. Мокрые глаза вновь напомнили о себя, защипав. Соли в составе воды было всё равно на важность момента. Секунды длились невыносимо долго, хотя медсестра довольно быстро сообразила и вырвала из подсознания нужную информацию. – Кажется, они упомянули, что его имя Ханта,– Денки рефлекторно насупился, стараясь что-то вспомнить, отыскать на захламлённых полочках помутневшей памяти, но прошлое ускользало, точно вода сквозь пальцы, и он остался ни с чем. Свистяще выдохнув, блондин разочарованно помотал головой, вновь пытаясь собираться с мыслями и отыскать осколки прежнего себя в стеклянной крошке. Он одними губами безмолвно произнёс загадочное имя, надеясь на что-то, может, сердце тряхнёт сильнее, переполнившись кровью из-за непростительной замешки, или тело на мгновенье парализует, или хотя бы перебьёт дух на миг – но нет, только пугающая пустота, прорывающаяся разрастающейся Чёрной дырой сквозь костяную решётку рёбер, будто он с тем парнем совершенно и не был знаком.– Не волнуйтесь, при встрече Вы непременно что-то припомните. Я оставлю лист с его именем на столике рядом с подносом с едой. После завтрака у Вас назначено несколько исследований, поэтому поешьте как следует. Вскоре девушка вышла из палаты, и только белоснежный халат блеснул перламутровым сиянием на прощание. И хотя за стеной множество медработников суетливо сновали, Денки чувствовал себя одиноко среди их толпы. Бросив взгляд на листочек, украшенный синими чернилами, он осторожно потянул руку в его сторону, но почувствовав нарастающую слабость, ломящую кости, тут же отдёрнул её, уронив в мягкие подушки. Пространство вокруг затягивала полупрозрачная дымка, превращающаяся в пелену. Перед глазами плыло, неспешно погружая в расслабляющую дрёму. Конъюнктиву больше не жгло. Так приятно навалилось изнеможение, позволяя заснуть без раздражающего звона в ушах и изматывающей боли ушибленного мозга. Но ненадолго. Вновь вошла та самая медсестра, громко сопя. Поверхностное дыхание не позволяло воздуху как следует проникать в бронхи, при этом создав иллюзию рычащего свиста. Гнетущая атмосфера, заполонившая комнату с её возвращением, безвозвратно прогнала сон, разорвав его в клочья, стоило только поднять на недовольную девушку взгляд. – Прошу, отдайте эту бумажку! – почувствовал неладное, Денки схватился за заветный ветхий клочок, превозмогая боль и пощипывание там, что тонкая игла капельницы острием впилась в вену, грозясь её проколоть. Она истерично запричитала, сверля его злобными маленькими глазками.– Этот юноша умер! Позвольте, я напишу другое имя. Каминари болезненно охнул, ощутив, как листок с силой выдрали из сжатых пальцев, оставив в ладони сиротливый обрывок. Девушка разорвала остатки, превратив их в труху, на которой вместо чернил отпечатались масляные пятна, напоминающие вязкий дёготь. Он зажмурился, надеясь, что это галлюцинации. Но комната неумолимо раскачивалась до тошноты, увязнув в субстанции цвета золы, стекающей ото всюду: из трещин в стенах и потолке, напоминая шёлковые шторы, проникая из распахнутых окон, восковыми подтёками срываясь крупными каплями из пустых глазниц монстра. Сумрак неторопливо поглощал пространство, смакуя с превеликим удовольствием оставшиеся лучи света. Сердце, подгоняемое адреналином, отчаянно забилось, потряхивая аритмичными шлепками, отдавая рикошетом и болезненной пульсацией в затылок, вспучивая височные вены. В крови бурлил страх, повышая давление. Череп распирало с такой доселе неведанной силой до треска швов, будто бы ненадёжная кость готова вот-вот развалиться. Денки казалось, он падает в бесконечную пропасть прямиком в объятия ледяного огня. На коже проступил липкий пот, морозная испарина неприятно пронзала насквозь, пустив мховые корни – желудок скоро прорвёт склизкий темно-болотный бархат. Беззвучный вопль ужаса завис где-то на уровне грудных позвонков, сковав судорогой гортань, будто накинув и затянув невидимую петлю, да приложив к шее холодное лезвие. Страх вынудил сжаться орган, упав к пятам. Каминари силком вырвался из кошмара, широко раскрыв глаза, цепляясь взглядом за спасительные тесёмки штор и пальцами за простыни с голубоватым отливом. Руки сами собой медленно разжались, стоило только осознать, где он на самом деле и как глупо выглядел со стороны: светлая комната, ни единого признака вязкой жижи, идеальная чистота, за окном весело щебечут птицы, по стенам бегают жизнерадостные солнечные зайчики. Что-то невесомое выпало из ладони, зашуршав осенним листопадом. Опустив рассеянный взгляд, Денки увидел размытое светло-кофейное пятнышко, алмазным блеском засиял сбережённый кусочек бумаги. Осторожно распрямив хрупкую страницу задубевшими пальцами, он увидел, что запись осталась невредимой, ни кем не тронутой. Поверх клеточек красовались слегка растянутые, округлые буквы, складывающиеся в незнакомое имя, чуть горчащее на потрескавшихся губах и требующее глухого, как будто бы томного придыхания: "Ханта". Неброско, изящно, напоминая винтажный узор. От робкой попытки произнести вслух стало легче, исчезло тревожное оцепенение, вдавливающее подъёмной тяжестью в кровать. Денки ощутил детский восторг, положив бесценный листочек на грудь, прижав его ближе. Он, непременно, должен узнать кто же этот загадочный юноша, спасший его жизнь.

***

Открыв глаза после страшной аварии, когда безумные вскрики паникующих людей были способны разорвать барабанную перепонку и расщепить уцелевшие кости, первым делом ожидаешь увидеть продолжение наступившего ада, вслушиваясь во всхлипы и тоскливый вой машин, продолжив тихо шептать под нос, будто читая молитву: "Соберись, ещё не время умирать" – но, с трудом сфокусировав взгляд и рассмотрев окружающие предметы, никак нельзя довериться собственным глазам и подозрительному спокойствию. Не было веры и в высокий штатив с наполовину закончившейся капельницей, в электронную кардиограмму с прыткой зеленоватой ломанной. Всё казалось иллюзией, предсмертной агонией – чем угодно, только не правдой. Где он сейчас? В больничной палате или там, на обочине, лёжа ничком и захлёбываясь в луже собственной крови, разлитой рубиновым морем? В фильмах герои обычно не помнят, что произошло, Сэро же помнил всё: каждую секунду масштабного ДТП; каждое испуганное лицо прохожего; ужасную, пронизывающую тонкими, острыми спицами каждую мышцу боль; сопор, сковавший всё тело; дрожь пальцев, которые зарывались в свалявшиеся светлые волосы, измазанные багряными сгустками; металлический, горьковатый запах, перемешавшийся с выхлопными газами. Но как он попали в эпицентр трагедии, что забыли среди руин человеческих жизней? Кто-то ушёл за хлебом, но не вернулся, кто-то – с работы домой или был на прогулке с собакой – а он? Память окутал туман – ничего, кроме ничтожных клочков. Юноша остервенело хватался за них, пытаясь поймать, точно пух тополя, но обрывки воспоминаний юрко ускользали, оставляя после себя смутные образы. Вроде тех, где, запыхавшись, бежишь на износ, потому что если потеряешь драгоценные секунды – погибнет некто важный. Но кто конкретно? Имя, крутящееся на языке, вытерлось и поблекло. Ханта помнит блондина и то, как в леденящем жилы ужасе и суете хватался за его руки, боясь поднять и только сделать хуже, но посреди была пробка неописуемо жутких размеров – ни одна машина не могла тронуться. Выхода просто не было, и, если выбирать между риском, способным спасти или погубить и без того жизнь, висящую на оборванном волоске, или верной смертью, то он выбрал бы первый вариант: риск, головокружительный и хмелящий, где нельзя ни на мгновение остановиться в задумчивости, только бежать, бежать сломя голову и разрывая лёгкие, бежать, пока не свалишься замертво рядом, всё так же прижимая солнечного мальчика к груди. И Ханта решился, позабыв об острых краях костей – подхватил на руки и понёс, задыхаясь с первых десятков шагов. Голову разрывало внутричерепным давлением, выдавливая глаза, каждую клетку кожи нещадно жгло, открытые раны – щипало, будто на них просыпали соль. По макушке текла алая вода, застилая обзор и срываясь каплями на веснушчатую щеку. Длинные пряди, вымокшие насквозь, липли ко лбу или упрямо свисали патлами, причиняя множество неудобств: удар по скулам – не самое страшное. Хуже, когда кровь попадает в глаза, повиснув гранатовыми бусинами на ресницах и просачиваясь к конъюнктиве. Темноволосый глухо стонал от невыносимой агонии, кусая и без того растрескавшиеся чешуйки губ – липкий ужас, проходясь по каждому отростку позвонка, начиная от атланта, подгонял, шепча где-то под коркой сознания: "Он умирает у тебя на руках!" Это всё, что он помнил. А является ли это правдой – другой вопрос. Ханта, лёжа на боку, потрясённо пялился в стену, пока тревога медленно но уверенно сковывала тело. Он не чувствовал своих конечностей, не мог заставить одеревенелые суставы согнуться. Как можно глубже дыша, предупреждая панику, он осторожно опустил взгляд, стараясь проморгаться и сквозь липкую влажность посмотреть на руки. Они были в бинтах, но совершенно не болели, словом, совсем не подавали признаков, что когда-то принадлежали ему. Сломаны? Но почему даже не ноют, настойчиво напоминая о недуге? Сэро вновь огляделся, когда зрение стало чётче. Просторная комната успокаивала, как и мысли о том, что он жив. Однако свет странно нервировал, вынуждая прищуриться. Рокоча, нарастало раздражение. Лица нежно коснулся тёплый ветер, проникший в палату через открытую форточку. Парень слегка повернул голову, посмотреть, что творится снаружи. А за окном горела буйная зелень: листва, облитая позолотой, рельефная кора деревьев с янтарным отливом, кристально-голубое небо, заполонённое огромными пушистыми облаками, напоминающими альпийские горы, зной раскалённого Солнца – лето в самом разгаре. На душе стало тоскливей: там, по другую сторону от стеклянного заточения, должен быть он и блондин из воспоминаний. От чего-то Ханта точно знал, вернее, интуитивно догадывался, что тот юноша – важный кусочек пазла в судьбе. Выжил ли он? Кто знает... Броситься на поиски он не в силах, даже если бы сильно захотел: ноги ватные, забитые гипсом, тяжёлые и неподъёмные, в голове гуляет пощипывающий кору головного мозга сквозняк, все мысли и реакции замедленны, будто нейроны отравились снотворным, вдобавок тошнило и с каждой минутой бодрствования сильней нарастал гул в голове, запертый колокольчик в полости черепа упрямо надрывал медный язычок. Разморило теплом чистого постельного белья. Оставалось прикрыть глаза, надеясь, что хотя бы в этом месте дурные сны не смогут достать до него длинными, крючкообразными пальцами и задушить, оставив на шее синий разлив космоса.

***

Он сбился со счёта, который день здесь лежит. Каждые сутки тянулись целую бесконечность, невероятно нудно и скучно. Одни и те же процедуры, устало улыбающиеся врачи, удовлетворённо покачивающие седыми макушками, наблюдая за динамикой восстановления, всё та же осточертевшая палата, слишком просторная для одного, аскетичная и пустая, ни единого пятнышка краски, даже комнатного растения. И воздух спёртый, застоявшийся, хоть окно практически всё время на распашку – сквозняк попросту не доходит до этого места. Может, дразнясь, специально избегал. Единственное, что скрашивало дни – медсёстры. Каждая из них такая разная, многогранная: от мнительной и нервной, тихой и робкой, бойкой и прямолинейной до доброй и ласковой. Сэро нравилось с ними болтать, беседы лечили лучше таблеток. За несколько месяцев пребывания в этом месте он изголодался по живому общению и людям вне медицинских халатов. Спать не хотелось, смотреть телевизор тоже, книга, что передана кем-то из знакомых, уже зачитана до дыр, выучена наизусть, а из палаты и высунуть носу нельзя. Оно, на самом деле, и понятно: с ожогами по всей спине, переломом малоберцовой и головокружением особо не разгуляться, несмотря на то что так надоело жить по навязанным правилам и запретам. Пусть он и не ребёнок, но так и чесались руки сделать все наперекор придирчивым медикам и собственным возможностям. Вот только кость в голени очень хрупкая, нужно быть осторожным, особенно сейчас, когда осталось всего ничего до восстановления. Тогда-то он вдоволь сможет насладиться свободой, глотнув её с первым стаканом варёного кофе из прелестной кофейни, утонувшей в кроне деревьев, если смотреть из постели в окно. Поздним вечером она разгорается мягким неоновым светом из-за гирлянды в виде больших шаров, зачаровывая всех, кому не спится, волшебным, проникающим светом. Хорошо, что ожоги потихоньку проходят и уже образовалась костная мозоль. Хромая, можно доковылять и, пока никто не видит, плюхнуться на широкий подоконник и рассматривать дома и прохожих. Пока что это самое весёлое занятие здесь. И Сэро смотрит, жадно вглядываясь и оценивая в каком настроении люди, тем, кто сильнее выделяется из массовки, придумывает историю – ему нравится грезить. Когда Солнце взошло в зенит, в дверь постучали. Тут же бесцеремонно вошла медсестра, на ходу что-то упомянув про то, что, кажется, к нему посетители. О чём это она? Разве у него есть друзья? Или тот светловолосый мальчик всё-таки выжил? Ханта искренне желал в это верить, но отсутствие информации путало и пугало. Однако время не остановилось, несмотря на меланхоличные мысли, утягивающие в болото. В палату прошло трое растерянных ребят: красивая, стройная и ладная девушка с розовыми кудрями, ещё одна с эффектным, объёмным каскадом и добродушными, печальными глазами и парень со смесью волнения, облегчения и радости на лице. Он тут же подскочил к кровати, на которую Ханта неловко перебрался ещё до их появления, пока девицы робко толпились позади, выслушивая наставление. Очередной бред про часы посещения и регламент, словом, всё то, что ни разу не слышал, но уже знаешь: свидания строго ограничены, поблажек не будет и пациент всё ещё слишком слаб. Когда сестра вышла, аловолосый тут же опустился рядом на стул, очень осторожно смахнув волосы с лица Сэро, неуверенно коснувшись края шрама, оставшегося от рассечения, и заглядывая ему в глаза, словно во всепожирающем мраке зрачков возможно найти ответ на любой вопрос. – Ну, как ты тут, друг? Вспоминаешь меня или совсем ничего? – темноглазый несмело кивнул, успев сто раз пожалеть об этом, ведь в наказание за необдуманное движение острые сверла впивались в виски.– Что ж, тогда вновь познакомимся. Я Киришима Эйджиро, однокурсник, сосед по комнате и самый надёжный друг. Эти девушки – твои хорошие приятельницы. Вот Мина, ты с ней знаком практически с детства. Это её девушка Урарака. Мы за тебя все безумно переживали. Надеюсь, я тебя не утомил. Как ты? Поток информации устремился в голову, стремясь найти отклик, которого не произошло, как ни старайся. Да, вроде некоторые имена кажутся знакомыми, но кто эти люди на самом деле – вопрос. Ханте оставалось лишь хлопать ресницами, веря в то, что так называемые "друзья" – приличные люди, которые не обманут. Он попытался изобразить улыбку, но она вышла вымученной, фальшивой и кривой, так что пришлось отказаться от этой идеи. Лицемерить совсем не хотелось. – Я не знаю. Вроде становится лучше. Хотелось бы вскоре выйти отсюда. Честно? Никого не помню. Какими-то обрывками вроде тебя, Кир... Кхм. Извини, как твоё имя? – Его зовут Киришима. Всё хорошо, не переживай,– сказала Очако, подойдя ближе. По палате распространилась приятная цветочная свежесть. Сэро повёл носом, вдыхая как можно глубже, перебивая запах наскучившей марли,– знай, что мы на твоей стороне. – К нам можно обратиться с любой проблемой. Мы всегда поддерживали друг друга, насколько были способны,– вклинилась звонко-звучная, будто певчая птичка, Ашидо, облокотившись о плечи Эйджиро. Парень не обратил на свою громогласную "ношу" никакого внимания. – Здорово, наверное,– ответил Ханта, постаравшись придать голосу большую беспечность, хотя и подрагивал от волнения, стекающего по гортани липкой массой.– Вы, походу, завидные друзья. Я везунчик. – Может, тебе интересно что-то узнать? Как-никак сейчас мы единственная связь с внешним миром,– осведомился парень. Девушки кивнули в качестве поддержки. Сэро сел на край кровати, свесив ноги и разглядывая каждого более тщательно, будто вправду стараясь вспомнить. К сожалению, чудо не произошло. – Не волнуйся, курс доллара остался, как и прежде! – хохоча, добавила желтоглазка, вынудив уголки губ слегка приподняться. Хмыкнув, Сэро всё же задумался, о чём бы таком можно спросить. – Сколько мне лет? – первое, что сорвалось с языка. – Двадцать четвёртый год идёт,– в алых глазах на мгновенье вспыхла печаль. Густая карминовая сеть вобрала в себя дневной свет, сияя в рассеянных солнечных лучах, завораживая глубиной благородного цвета. Стало неловко, но взгляд так и застыл на месте под влиянием красного пламени. – Что успело произойти, пока меня... Не было? – простой вопрос дался с трудом. Не хотелось признаваться себе в упущенном времени, поглощённом скрипучей кроватью и выцветшими стенами. – Не многое. Мы с Очако каждый день работали допоздна, чтобы только оставалось меньше времени на переживания о том, как ты там. Особенно тяжело от одиночества мучился Эйджиро. Каждый предмет в вашем доме напоминал о тебе, словно бы спрашивая, когда ты наконец-то вернешься. Потом немного пришли в себя, развеялись. Кир приходил практически каждый день к тебе, но врачи не пускали, боялись инфицирования ожогов. В целом жизнь не остановилась, хотя и стала невыносимей. – Мы рады, что ты теперь с нами,– чутко и ласково подметила миловидная шатенка. – Я тоже... А где мои родители? Почему они не пришли? Все замолкли: утихли редкие смешки и настроение в комнате изменилось. Ханта поморщился, будто бы от удара. Так неприятно обожгло кожу витавшими от напряжения искрами. Брать на себя тяжёлую ношу и говорить никто не решался. Началась игра в украдкие переглядки. А Сэро рубил без церемоний одним своим видом, ожидая ответа и надеясь на лучшее. "Всё заняты бесконечной работой", "Живут очень далеко", "Они приходили, когда ты всё ещё находился без сознания" – на что-то подобное он делал ставки, в смятении цепляясь испуганным, отчаянным взглядом за друзей, раня их ещё больше. – Мы... Не знаем,– вздохнув, подала голос Мина, чувствуя как на душе скребут кошки и воет снежный буран, вымораживая жизнь изнутри.– Ты только упомянул, что больше их и знать не хочешь... Самый близкий для тебя человек сейчас – Киришима. Вы живете вместе года четыре точно. – Они… Перевели деньги на лечение и попросили приглядеть за тобой,– помолчав, неохотно выудил признание Эйджиро, опустив глаза в пол. Бесчестие подобных людей, откупающихся от своих же родных детей, забивало по гвоздю в грудь всякий раз, когда живший внутри взрослых травмированный ребёнок бился в агонии от огорчения и несправедливости. Не посмотреть в глаза другу после такого было бесчеловечно, но ломящая кости вина разъедала головной мозг. Истина всегда норовится ударить под дых.– Мы познакомились по сети и общались некоторое время. Чуть позже узнали, что поступили в один и тот же институт, но на разные факультеты. Комнату выпросили одну, так и стали жить вместе в общаге. Учились и подрабатывали. Потом сняли квартиру. Словом, у нас всё на двоих. А с родителями ты практически никогда не общался после разлада и переезда. Ханта, находясь в полном ошеломлении, сейчас ничего не слышал, не видел, только чувствовал, как на куски рвётся что-то внутри, надламываясь и треща, будто сухие сучья и опавшие листья, понимал, что это давно канувшее в лету прошлое. Но ведь он до сих пор жил в нём, лелея воспоминания о большом родительском доме и тёплом очаге, а оказывается, он давно уж затух. Грубая правда обрушилась градом, расшибая голову в пудинг, ведь он, там, в прошедших годах, всё ещё остаётся бескрайне счастливым и наивным ребёнком, боготворящим семью... Кто он сейчас? Никому не сдавшийся парень, заменивший родных на чужого человека, которого едва помнит. Кажется, на фоне запищала электрокардиограмма, прекратило стучать и окончательно сдалось сердце, разлетевшись красным стеклом вдребезги, но это, конечно, только мираж: оно до сих пор работает, точно бесшумный двигатель, только клокотание мыслей затмевает все звуки, создавая иллюзию тишины. Спину прошибло испариной, заныли спалённая кожа и раны. Тело обмякло, пристав к простыням. Ни вдохнуть, ни сдвинуться с места. – Я... Я так и остался т-там, будто мне всё ещё шестнадцать и вся ж-жизнь впереди, а ты говоришь ч-что... Что я всё уже потерял…? – голос ослаб, задрожав и осипнув. С лица схлынула краска, оставив белёсое грубое полотно. Прыгали уголки губ под аккомпанемент стучащих зубов. Озноб пробежался импульсом от пят до макушки, вынудив увлажнить ресницы. Солёные слёзы неприятно щипали внутренний край, стягивая веки и вынуждая прикрыть их. Но поддавки плачу и слабости ничего б не исправили, поэтому он принял решение стойко вытерпеть шквал из эмоций, позволяя им захватить контроль над рациональностью и логикой, сметая с пути обдуманные и взвешенные решения. Вздумалось было вскочить, закричать, надрывая ослабшие, перенапряжённые связки, передавившие глотку, но ожившие сверла в ноге и клеймо из ожоговых рубцов отрезвили, предотвратив шторм. – Эйджиро! – последовал громкий, оглушающий шлепок, выбивая последние крохи рассудка. Сэро казалось, что он только что умер, вылетел приведеньем из тела, а оно, неуклюжее и нелепое, так и осталось сидеть, смотря в стену и ничего не видя перед собой.– Зачем ты ему рассказал? Не мог подождать, пока он оклемается хоть!? – Как ни тяни, он всё равно догадается или вспомнит! Мина, ты думаешь, мне легко? Конечно же, нет! Да он для меня точно брат родной! Я просто знаю, никто никогда не будет готов для такого откровения,– он сдавленно прошептал.– Представь, как бы ему было плохо. Лучше пусть отмучается сразу, чем продолжит жить грёзами. – Херня твои аргументы!– пылко вскрикнула девушка, воинственно сжав ладони в кулак, но, молниеносно присмирив гнев и остервенело выдохнув, затравленно сложила руки на груди.– ... Несмотря на то, что ты прав. Ненавижу, когда это случается. – Ашидо, тише... Нас могут выгнать, и мы мешаем остальным больным,– мягко вставила слово Урарака, приобняв курчавую за плечи и ненавязчиво поглаживая розоватую в отблеске Солнца кожу. – Извини. Ханта, ты..? О боже..! Прости нас, приятель. Худощавый парень, скрючившись, так и остался сидеть на месте, едва покачиваясь. Проморгавшись, он рассеянно уставился на ребят, находя в их взволнованном и перепуганном взгляде отклик и сопереживание, постепенно приходя в себя. Ужас, перекрывший дыхание, потихоньку затихал, а мозг уже примирился, будто догадываясь о том, что на самом деле тогда произошло, но хорошо пряча злополучный секрет. Сэро осторожно лёг поперёк койки на бок, горько вздохнув. Первая слеза сорвалась вниз, затекая на веко. Вторая устремилась дальше, оставив влажную дорожку на щеке. Третья, четвёртая и последующие – добрались до мочки: – Я ожидал, но верил в то, что ошибся. – Ханта... Остановив последующие ненужные слова движением ладони, темноволосый тут же вытер засохшую соль и не без усилия поднялся, раскрывая руки для объятий, безумно необходимых сейчас. Внутри свербила тоска, так что потянуло спрятаться в кольце тёплых рук. Нестерпимо влекло ощутить поддержку, узнать о своей важности для этих людей. Киришима тотчас крепко сжал парня в ответ, стараясь не задеть будущие рубцы, Мина, немного погодя, рьяно прильнула к боку, а Очако бережно уткнулась в грудь. От тяжести тел в волю б свалиться ничком обратно, но юноша знал – друзья не позволят упасть. – Спасибо, что вы есть. Спасибо, что рассказали. Спасибо, что пришли. Мне вас так не хватало...! – Нам тебя тоже,– с печальной улыбкой подытожила Уравити, мягко касаясь линии рассечения, убирая отросшую чёлку.

***

Он неохотно плёлся вперёд, разглядывая бесцветный потолок, режа тёмный хрусталь зрачков об искусственный свет периодично мелькающих ламп. Идти куда-либо совершенно не хотелось, даже несмотря на то, что после очередной консультации с врачом его ждёт Киришима. Там, по ту сторону стен. Но и это не радовало должным образом, будто искры настоящего чувства лишь слегка тлеют, не в силах разжечь даже ничтожного огонька на головке спички. В последний момент на него свалилось так много всего, выжимая последние соки, что на эмоции уже не осталось сил. Сейчас бы прильнуть виском к автомобильному стеклу и смотреть в окно, разглядывая причудливые узоры дождевых капель, подобные восковым подтёкам, и слушая привычный баритон ласковых слов, а не монотонное гудение больницы во всей своей красе: где-то неподалёку перешёптываются сплетницы-санитарки, чуть дальше – громко спорят пациенты, вызывая неоправданной бранью головную боль, пыхтят и стонут медицинские аппараты, стучат по кафелю трости и туфли, раздражая ещё больше и больше до скрежета зубов. Вдобавок выводила из себя медлительность, приобретённая из-за хромоты на одну ногу. Он всегда ненавидел больницы и ту тошнотворную жалость, неразлучную с тоской и отчаянием под руку, бродящих меж палат, вместе с бессмысленной суетой, навечно поселившуюся, точно крыса, в тенях и неосвещённых углах. Пересечь несколько этажей, пройтись до угрюмого кабинета и он окажется на свободе, наконец-то обретя покой от кошмара. По коже пробежались мурашки от мыслей о том, с каким наслаждением он вдохнёт запах свободы, заполняя грудную клетку свежестью и приятной прохладой, вытесняя амбре спирта и хлорки. В волнительном предвкушении Ханта и не заметил, как посторонние звуки утихли, а пульсирующая боль испарилась, оставляя в покое. Остался только один – лёгкая поступь и шуршание стёртых колёс. Такая незначительная мелочь, после всего остального. Темноволосый притормозил в замешательстве, задерживая движение, а после и вовсе застыв в самой середине прохода, не обращая внимание на недовольное бурчание людей позади. Всё сливалось воедино клокотанием укоров и ругани ничего не значащих незнакомцев. Но это неважно. За пазухой напомнили о себе такие желанные воспоминания, разразившись настоящим фейерверком на старой киноленте, заслоняя картину действительности. Где он на самом деле сейчас: посреди молочных стен и мозаики лазурной крошки или на улице, кажется, с кем-то вместе за руку? Жаль, лицо засвечено, как на фотографии. Кажется, тогда он был счастлив? – Кто это...? – едва слышно, вырвалось вслух. Резкая духота свела судорогой горло, а вскипающая кровь вновь затрещала в висках, сводя с ума. Сэро не знал, за что схватиться и сжать: за распирающую дрелью голову или сердце и колото-резанные раны в груди, щиплющие, точно от соли. Жгло и ныло так, что перехватывало дыхание, дрожали ватные ноги, заволакивало мокрой пеленой зрение – всё перед лицом расплывалось и искажалось. На слипшихся ресницах уже мерцали первые крупные бриллиантовые крошки. Но вместе с горечью по телу растеклось, точно тёплая талая вода, и что-то приятное, вызывая смешанные ощущения и внутренний трепет, будто одновременно морозило и припекало. Казалось, разбушевался ледяной огонь и песчаный, но влажный ветер, раздувающий алый жар на бледных щеках, стоило только обратить взор исподлобья вперёд к измученному юноше с выцветшим коньячным космосом и карамельной туманностью в глазах. Ханта не мог определить, что это за чувство: тремор из-за чужих страданий, которые затаились на дне золотого моря, или дежавю – парень выглядел таким знакомым и, если позволить себе небольшую глупость, родным. Таким дорогим для души. При сиротливом виде кресла-каталки сжимались в клубок грудные мышцы и нервные сплетения, рёбра неровными краями впивались в плоть, стискивая и не позволяя протащить воздух, но главное – разбивая полый орган, заполненный рубиновым кипятком, на мелкие тёмно-малиновые стекляшки, обращая их в острейшую мерцающую пыль, разносящуюся в каждую часть организма с движением крови, точно электрический ток, и по венам обратно, возвращаясь к звёздному распаду. Чёрной дыре, вот-вот обещающей поглотить всё, включая пустоты. Он закрыл глаза, уверяя себя, что сейчас галлюцинации развеются и мальчик с волосами цвета льна бесследно исчезнет, растворится в воздухе как полупрозрачный, сотканный из молочно-золотистых нитей дух, но ничего не происходило. Он так и остался, постепенно удаляясь мягким скольжение колёс по сверкающим голубо-зелёным плитам. От чего-то вокруг шеи обвилась петлёй неподъёмная грусть, ложась тяжестью и на плечи. Захотелось догнать его, вырвав из рук сопровождающей хлипкую каталку и убежать подальше от проглатывающих людей коридоров. Но на деле Ханта ошеломлённо таращился на его затылок по мере отдаления и гадал, от чего по гортани стекает липкий ком и в желудке всё сильнее тянет, будто всё бабочки разом сгнили? Он сглотнул, лихорадочно решая, что ему следует предпринять, чтобы в последствии не пожалеть о своём выборе: ринуться вслед, идя по прихоти памяти, или отмахнуться, пройти мимо? Кажется, он опаздывает на приём к лечащему врачу... А ведь сегодня его выписывают. На часах минутная стрелка пересекает шестёрку, оглушающе громко переползая ещё на миллиметр дальше. Тик-так, тик-так. Будет ли ещё шанс встретиться с загадочным незнакомцем, к которому так и притягивает магнитом до тошноты? Или их пути разойдутся здесь, так и не переплетясь? Натянута ли между ними невидимая красная нить или это очередная умирающая надежда урвать из-под носа у прошлого хотя бы клочок? Сэро вновь подал голос, но уже громче, так, что слабый, почти беззвучный шёпот стало возможно разобрать посреди вороха различных звуков и будничного шума: – П-подожди…! Как тебя зовут? Он ожидал, что произойдёт хоть что-то: любое изменение в координатах или небольшая заминка, но никто даже не шелохнулся. Сестра милосердия упрямо шла без оглядки, а парень продолжал исчезать, ускользать прямо из-под пальцев песком, выходя за пределы досягаемости. Но Сэро не хотелось отступать. Слишком многое уже нельзя изменить, но теперь, когда всё в его руках, неужели он имеет право вот так просто сдаться? Ни за что. Неважно о чём подумают окружающие, провожающие его удивлённым взглядом. Неважно, о чём подумает он сам. Незамедлительно он бросился следом: сначала медленно и нерешительно, будто двигаясь вброд, всё больше набираясь храбрости. В конце концов, в этом отделении у них у всех что-то стёрлось из жизни, так чего бояться? Даже если обознался, то ведь ничего страшного. С кем ни бывает. А если он упустит важного для себя человека? Непоправимый ущерб! Поэтому он ловко работал ослабшими ногами, выжимая из дряблых мышц всю мощь, по субъективным ощущениям практически паря над землёй, стараясь как можно скорее нагнать его, несмотря на возрастающую в геометрической прогрессии тревогу. Каждый неосторожный шаг отдавал острой болью в голень, бедро и поясницу. Но что-то вело и направляло, точно заработал двигатель, толкало, будто пружины и вспомогательные механизмы, тянуло, словно повязанный ошейник. Внезапно блондин повернул голову и оглянулся, сразу же остановив пристальный взор глаз, лимонный долек, на нём. Чёрные и мелкие, колкие как остроугольные звёзды, зрачки недоверчиво буравили скважины. Ханта понял, что окончательно пропал: в мерном сиянии жёлтых космических огоньков томилась буря. Вихрем занесло очередным ворохом воспоминаний, в каждом из которых присутствовал он, этот чуть задумчивый, с хитрецой озорной взгляд, это бронзовое буйство созвездий веснушек и родинок, эти мягкие губы оттенка бледной розы... Юноша был повсюду, в каждом закоулке скрывались обрывки его имени, которое навсегда выжжено курсивом в сердце. Сэро почудилось, что незнакомец слегка смутился, встретившись с цепким ответным взглядом мглы, окружённой серым, переливающимся перламутром дымом, поэтому он поспешил отвернуться, чтобы никто не заметил участившегося дыхания. Совсем как ребёнок. Кажется, он всегда был таким? А может, показалось, а может, он это всего лишь игра воображения, и незнакомец просто слишком устал, истратив последние силы на зрительный контакт, а разведённая персиковая краска, выступившая на коже,– мираж? Невыносимо. От незнания жжёт куда больнее, нежели от ожога совершенной ошибки. Выуженное из дебрей подсознания имя само собой, но слишком поздно сорвалось с языка, прежде чем темноволосый вскочил на первую ступень лестницы, увидев, как двери лифта закрылись, отрезав его от солнечного божества. Слишком поздно. Но ещё есть шанс! Бег по пролётам показался столь незначительным, хотя судорожные глотки воздуха в клочья рвали лёгкие, а тело задыхалось, ослабленное множеством значительных травм. Первый, второй, третий этаж... Бесконечность упрямых рывков, плевок боли в лицо и вот заветный мальчонка вновь ускользает мимо, прямо как шлейф аромата сырой хвои, ставший его неизменным спутником. Лес и горы. Таков оказывается запах счастья. Так близко, что Сэро больше не боится, что его не услышат, поэтому спешит выкрикнуть громко, как только может, по слогам полюбившиеся с первого мгновения буквы, облачающиеся в мелодичные звуки, точно задорная весенняя капель и тихая песнь восточных ветров: "Ка-ми-на-ри!" Но почему-то вместо них вырывается хриплый вопль, наполненный звенящими нитями сковывающего ужаса, а вовсе не умиротворяющей трелью радостных птиц. Ханта не понимает, что происходит. Ослабло грозную мощь притяжение. Взгляд повело ввысь, к очередным пролётам. Потерялась гравитация. Ему кажется забавным, что все сновавшие туда-сюда медсестры поблизости резко остановились, побледнели, парализованные животным, первобытным страхом. В голове теперь бесновался хаос в партии с недоумением. Почему блондин выглядит таким напуганным и взволнованным? Почему мир теряет недавно приобретённые краски? Почему он отдаляется от него, будто проносящаяся мимо комета? Почему они параллельны? Почему пространство заполняется липкой безысходностью и искажёнными паникой голосами? Почему языки тёмного пламени лижут обзор, затмевая свет? Почему последнее, что он видит – это собственные руки...? Грохот от удара расползся волнами по всему холлу, отражаясь рикошетом от тел очевидцев. Каждый в оглушении замер, прикрывая рот или глаза. Вишнёвая струйка превращается в ручеёк, а затем в речку, вытекая из слипшихся волос цвета остывшей лавы, окропляя лицо карминовыми брызгами, напоминающими лепестки гвоздик, собираясь в темно-рубиновое озеро, границы которого расползаются всё дальше и дальше, чаруя глубиной оттенков из-за преломлённых утонувших лучей, проникающих из распахнутого окна. Градиент из ярко-малинового и красного до насыщенно багряного и гранатового затмевает всё остальное. …А глаза до сих пор приоткрыты. Совершенно остекленевшая радужка помутнела, превращаясь из лакрично-хрустальной в угольно-тусклую. Будто разорвался зрачок, поглотив всё вокруг, уподобившись Чёрной дыре. И обескровленные губы всё ещё тихо кого-то зовут, хотя, может быть, это только игра воображения. Денки не может заставить себя отвести взор, не в силах. Шок и адреналин будоражат кровь, разгоняя по венам. Его просят отвернуться, но он понимает, что ни за что не сможет забыть. Ему хочется поверить в выдуманные сказки медсестры, в любую ложь, пока здравый рассудок шепчет, что он не сможет. Кто этот человек? Каминари дрожит, потому что не знает, жив ли вообще он. Потому что боится правды, как огня. Потому что сердце на мгновенье перестаёт биться. Почему он кажется таким знакомым... Почему тело пробирает от жгучего холода? – Почему...? – так и вертится на языке, вот только парень не сможет уже ответить, хотя так стремился что-то ему рассказать. В этом Денки не сомневался. Он видел темноволосого за минуту до трагедии, взбудораженного и полного смятения. Он видел его за полсекунды до – просветлённого, с пылающей верой в красивых глазах, напоминающих бескрайний космос или тёмные воды океана. Он видел, как разомкнулись в предвкушении губы и как пронзительный крик опередил слова. – Не удержался за перила,– кто-то горестно ответил в толпе, вместо лежащего на холодном кафеле.

***

Он лежал без сна. Спать хотелось неимоверно, неизвестно откуда появившаяся усталость вытягивала последнее тепло, кристаллизуя кровь в поблёскивающий отливом каркаде полувязкий лёд, слипшийся морозными иголочками в кончиках пальцев. Денки перевернулся на бок, разглядывая рядом с собой простынь и уголок грязно-белой, скорее желтовато-серой наволочки на новой подушке. Твёрдая и неудобная. От такой голова болит только сильнее, но почему-то парень никак не решался отодвинуть её в сторону, будто наслаждаясь неудобством, ведь пока чувствуешь дискомфорт – значит жив. А жить хотелось на удивление, как никогда раньше, хотя и особого смысла то не находилось. Но в скитаниях есть своя привлекательность. Вроде осознаешь, что как ни старайся – всё бессмысленно, а продолжаешь с упорством, будто слепой дурачок, по-прежнему на что-то надеясь. Вот и он так же: пытается заснуть, вот только из царства морфия его тотчас прогоняют неугомонные мысли. Он думал о многом: кто тот парень, что на днях разбил голову, связан ли он как-то с Хантой и почему так хочется увидеть его снова, хотя терновый венец следует преподнести другому...? В висках застучало в такт неспокойному сердцебиению. Он чувствовал себя слегка виноватым перед своим спасителем, но в тоже время мечтал оказаться в сказке, где в принца обратился тот человек. Томные глаза с антрацитово-прозрачной радужкой и чёрными, как смоль, фосфоресцирующими зрачками – буйные горные реки, каменистые скалы и покров звёздной ночи – невозможно забыть. Каминари казалось, что его разрывает на части, а размётанные по свету куски сыплются песчаной крошкой, хруст которой разносится беспрестанно прямо над ухом. И всё же... Он помнил. Помнил размытыми фотографиями, как некто самоотверженный на последнем издыхании нёс его, боясь отпустить, и потому бережно, но так крепко прижимал к себе. Разве можно сравнить его со странным, чудаковатым парнем, пусть и с самыми прекрасными в мире чертами лица? Его героя зовут Ханта. Ханта тот, кто заслуживает искренних благодарностей. Ханта тот, кому следует отдать предпочтение. Кого выбрала совесть и мечущиеся запертой в клетке птицей здравый смысл и сердце. Но почему он не может выкинуть из головы те светящиеся сумраком глаза...? Денки с усилием выдохнул, вновь ложась на спину. Непонятно и сложно. "Наверное, ко всему следует относиться проще. В конце концов, я его больше никогда не увижу, а Ханта, вероятно, останется для меня навсегда дорогим другом",– так рассудил он, прежде чем решился отвлечься от бесполезных гаданий на гуще из предположений и доводов, стараясь удобно пристроиться в постели. На днях в его палату подселят человека. Для него это что-то новое, лакомый кусочек неизвестной сладости, в то время как для остальных обитателей больницы – плёвое дело. Каждый день кто-то выписывается и сменяет друг друга. Каминари с нетерпением ждал, отчитывая минуты. Томиться в одиночестве жутко невыносимо от съедающего уныния и скуки. Когда в последний раз он с кем-то по-настоящему перебрасывался хоть парочкой слов? Свой же голос уже успел позабыться, выветрившись из памяти, как неизвестный аромат ранее горячо любимого парфюма. Имеет ли он хоть малое право зваться Каминари Денки, если не помнит о себе практически ничего? Имена заслуживают лишь те, что представляет из себя что-то. А он? Можно ли пустоте дать имя? Станет ли она чем-то? Он не знал. Но чувствовал себя на месте этой пустоты, загнанной в ловушку. Если ты носишь имя, то знаешь, кто ты. Если нет, то с чего ты решил, что оно принадлежит именно тебе, ведь пустота не может ничем обладать. Таков закон. И Денки понимал, что сейчас в его руках ветер, только крупицы минувшего. На ладони упали искристые капли, оставив липкий соляной след. Хлюпнув носом, парень протёр мокрые ресницы, не позволяя себе окончательно расклеиться. Это только сейчас он тонет в черноте мыслей, это пройдёт. Пока в груди теплится неутомимая, ослепительная вера, он будет бороться. Он вспомнит кусочек за кусочком, постепенно дополняя сборку новыми. Картинка в скором будущем проглянётся, несмотря на забвение. Ведь он не одинок, и у него есть друзья. От чего-то блондин уверен, что они точно есть, хоть и ни разу не приходили к нему. Просто ещё не время и нужно дождаться следующего дня, а потом говорить себе подобную чепуху раз за разом, чтобы продержаться и не сойти с ума от нависших белых стен, потолка, рам маленьких окон, в которых проглядывается пломбир облаков, подвешенных в аквамариновой краске. Гоняя бесприютные, серые и никчёмные мысли вдоль лабиринта извилин, он практически задремал, но дверь слегка отворилась, и в образовавшуюся приглушённо-карамельную полосу света высунулась головка хорошенькой младшей медсестры. Немного погодя, как бы предупредив и выждав достаточно, дабы пациент успел прийти в себя, она птичкой впорхнула в палату, с улыбкой неся добрые вести. Денки понял и без слов по мягкому свечению глаз. Зеркало души никогда не сможет обмануть. – Добрый день. Я к вам с последними событиями, так сказать,– девушка прошлась по комнате, остановившись у тумбочки с влажной тряпкой в руке, без интереса протирая поверхность, где уже успело осесть немного пыли. Блондин пристально смерил её взглядом, не сразу узнав спасительницу от молчаливого заточения в скромной келье. Она, как обычно, говорила слегка взахлёб, при этом так широко улыбаясь, что обнажались остренькие кошачьи клыки,– скоро Вас переведут в другое отделение. Это значит, что Вас можно будет навещать родственникам и друзьям. В приёмные часы всегда будем всем рады. Мы уже позвонили вашим родителям, они приедут как можно скорее! Разве это не потрясающая новость? Так что быстрее поправляйтесь! – она перевела дыхание, смочив высохшее горло слюной, и торопливо продолжила, будто бы опасаясь, что её в любой момент могут прервать.– Так, давайте я тут немного похозяйничаю и сдвину ваши вещи, чтобы провести небольшую влажную уборку. И всё же, это так замечательно! Вы большой счастливец! Если переводят в другое отделение из этого, значит почти здоров, значит скоро на волю. Как же прекрасно на душе, хотя лучше то и не мне. Только подумать... Юноша от ошеломление не смог и вдохнуть, неукротимая радость хлынула ото всюду: молчали губы, но вопила от пьянящего восторга порозовевшая, взмокшая кожа, онемевший, заплетающийся язык, каждая клеточка мозга, озорным блеском замерцал доселе блеклый янтарь , засиял каждый волос золотой короной. От груди отлёг центнер отчаяния. Он не останется больше один. К нему вновь придут, он всех вспомнит, он клянётся сам себе, что просто не посмеет не вспомнить! Как резко стало привольней и легче дышать, как преображённая счастьем комната воспылала в своей аскетичной скромности неописуемой красотой. Всего-то одно известие, но как оно ловко способно взбудоражить кровь! Чудо – ни есть иначе. Или бы он пропал. Родители уже почти рядом. Как давно он не виделся с ними? Непостижимо уму, ведь, кажется, столетие, не меньше. Он их помнит так ясно и отчётливо, будто распростился с ними накануне происшествия. Перед глазами так и стоит образ строгой, но справедливой матери, отца, человека весёлого нрава и ладного дела. Оказывается, он так сильно по ним скучал... – Кстати, скажу Вам по секрету. Только потому, что Вы нравитесь мне чрезвычайно. Вас тут на днях все пытался навестить какой-то юноша. Ему говорят, мол нельзя, Вы ещё не окрепли, а он все гнул своё и как попугай твердил, что он ваш близкий друг и должен Вас увидеть. Даже пытался передать записку, но в тот день на смену заступила очень педантичная особа, ни дать, ни взять. Так что ничего не получилось, кроме как всучить ей пакет с апельсинами и попросить передать хотя бы их. Я это к тому начала, чтобы Вы поняли, что у Вас, видимо, чутьё на хороших людей. Ах, как повезло! Денки опешил. Друг...? Значит, он прав. Значит, он не забыл, не бросил, как однажды не раз поступали другие. Парень слегка улыбнулся, даже и не подумав отвести взгляд от девушки, всё продолжающей что-то рассказывать, стараясь вынуть из памяти хоть что-то, что могло дать подсказку, кто бы это мог быть. У него из знакомых только одногруппники, да и то с ними он особо не ладил. Тогда кто это мог бы быть? Когда от пытливого упорства и недоумения пролегла линией тень, касаясь румянами щёк, где кончалась чистая, отливающая бронзовым отблеском, чуть смуглая кожа и начиналась рыжевато-медная, словно горящая в искристых лучах проволока, россыпь веснушек, медсестра ненадолго замолкла, с интересом наблюдая за Каминари, чуть склонив голову вбок. Заговорила она уже спокойно, ласково и тихо. – Хотите знать, как он выглядел? – Денки кивнул, и она неспешно продолжила,– Парень, лет двадцати или около того, спортивного телосложения, яркие красные волосы и глаза, цвета красной смородины, над глазницей есть мелкий шрам. Голос громкий, как у тренера, хотя он сам довольно учтивый и вежливый. Представился Киришимой. Узнаете такого? За окном заливисто заголосил соловей. Остальные птицы хором подпевали вслед за его складной мелодией. Казалось, прошло четверть часа, а на деле – секунд двадцать. Каминари так и не вспомнил, несмотря на тщательное описание. Юноша просто вылетел из головы. Ни одной зацепки. Да и имя его никак не отзывается в подсознание. Какая тонкая грань: сначала вы не разлей вода, а после совершенно чужие с разницей в одно мгновенье. – Не беспокойтесь, что не помните. Так бывает, это вполне нормально. Даже жёны и то не вспоминали мужей по началу. Так что всё образумится. А сейчас больше спите и отдыхайте. Ну, я пойду. Поправляйтесь! Денки больше не мог заставить себя усидеть на месте. От натуги взмокла спина. Он все копался по коробкам, где хранился хлам прошлой жизни, но так ничего и не находил. Совершенно ничего. Будто никогда и не знал этого Киришиму. Даже Ханта помнился лучше, размытый образ, во многом фантазия, но всё же реальный, существующий в отличие от нового "знакомого". Сонливость брала своё. Посидев немного над чахнувшим приданным, парень потихоньку тонул в дрёме, сначала стараясь не провалиться в глубокий, бархатный мрак и держать глаза широко открытыми. Но с каждой минутой ресницы тяжелели, а веки наливались свинцом. Он совсем не заметил, когда они успели захлопнуться, и он засопел, свернувшись калачиком на твёрдом матрасе. Он верил, всё образумится, пусть и само по себе, и совсем не так, как он бы хотел. Но лучше синица в руках, чем журавль в небе.

***

– Ваши вещи, пожалуйста! – бодрый голос медсестры возвратил Сэро в реальность, отрывая от поисков воспоминаний, точно от попытки найти нужные диски и рассортировать их из одной большой коробки в разные, что поменьше. Много чего вернулось обратно. Сам того не замечая, юноша упоминал в разговорах такие детали, которые должны были навсегда затеряться и запылиться, так что Эйджиро оставалось лишь безмолвно удивляться, подбирая отвисшую челюсть, когда они то и дело проскальзывали. Теперь приходилось припоминать каждый новый, некогда утерянный эпизод, "маркируя" его соответствующим годом – что происходило до события икс, а что – после. И ему почти удалось отыскать новый фрагмент из детства, но очередной вопрос медперсонала сбил с толку. Теперь остаётся только догадываться, во сколько же лет он приобрёл набор карандашей и опробовал себя в изобразительном искусстве. – Как вы себя чувствуете? – мягко осведомилась сестра, делая ещё одну бессмысленную запись в журнале. Парню захотелось раздосадовано чертыхнуться, но он удержался от пренебрежительной грубости. Девушка ведь не причастна к его трагедии и просто выполняет свою работу. – Всё хорошо. Спасибо, что хранили мои, м-м, вещи,– вежливо попрощавшись, Ханта взглянул на свёрток: вдребезги разбитый, нерабочий телефон, благо отмытый от грязи и крови, и стопка порванных, теперь ни на что не пригодных вещей. Да и он так сильно похудел, что они все были бы велики. Хорошо, что Эйджиро заранее об этом позаботился и любезно захватил новые. А вот за смартфон обидно, ведь на нем хранилось столько моментов жизни до аварии, что как-то не верится, что все фотографии уничтожены. "Могу начать абсолютно с чистого листа",– подумалось парню, прежде чем он развернулся, зашагав прочь от больничных коридоров. На улице его уже ждёт лучший друг. Киришима ему понравился сразу: надёжный, заботливый, а главное – честный. С каждым днём он в этом убеждался всё больше. Пусть Сэро и не поверил в первый раз этому парню с самой яркой на свете, заразительной улыбкой, но сейчас уже точно знал, что он подарок судьбы, дарованный свыше. Как ещё можно бы было объяснить, что такой человек, как он, живёт с ним под одной крышей, так ещё и относится как к близкому, будто они знают друг друга с самого рождения, и никакая амнезия не может быть помехой для крепкой дружбы. Как же это приятно – знать, что кто-то тебя по-прежнему ждёт, дорожит тобой. Охмеляющий восторг. Впрочем, времени рассуждать на тему межличностных отношений практически не осталось. Сейчас, ступая по серовато-белой плитке, имитации мрамора, он думал только о том, что его ждёт по ту сторону больших стеклянных дверей: реальный мир, который ни за что не подождёт, и время, что не может дать второго шанса. Больше не получится спрятаться от проблем за светлыми халатами. Может быть, ранее подобные мысли и могли испугать юношу, теперь нет. Парень чувствовал, что-то в нём изменилось: будущее не вызывало беспричинного страха, только живое, безграничное любопытство на грани абсурда. Ему было интересно всё, что касалось и опутывало годы, навеки утерянные и погрязшие за плотным туманом, кой обычно нависал молочной пеной над высокими, древними темно-изумрудными и сизыми елями и завораживающих своей красотой и грациозной прямотой раскидистыми, пышными кронами сосен, разбросанных в практически осязаемом моховом мраке теней бора. Темнота, точно крысы, поселилась в закоулках, строя хитрые планы и поджидая в западне, чтобы тотчас напасть, если на мгновенье сверкнёт отголосок памяти. О чём он раньше мечтал? Кем хотел стать? О чём рассуждал перед сном? С какими мыслями засыпал? Сожалел ли о поступках или созерцал мир с высоко задранным подбородком? Все амбиции и желания похоронены под толстым слоем пыли. А может и пепла от недавно сгоревшей бумаги, где синими чернилами были выведены ответы. Пропало в небытие главное – скетчбук, место, где дышали запахом осени и корицы и согревали милыми сердцу рассказами желтовато-кремовые, гладкие листы, словом, всё, что сумело б помочь. Эйджиро сказал, остался только худенький дневничок. Но Ханта не собирался опускать руки: он воссоздаст библиотеку, заполненную новой прозой и лирикой. А начнёт он с сегодняшнего дня. Теперь, ступая по той же самой серебристой плитке, ему показалось, что она напоминает тонкую пластину отполированного металла, только со слепящим сиянием морских волн. Благородный серый цвет вызывал ассоциации с холодными, неприступными, массивными горами, студёными каплями росы, колючей волчьей шерстью и атласом небосвода, затянутого ватой туч. Он больше не внушал чувство безысходности и бессилия, только ласково лепетал о спокойствии и стабильности. Сэро жив, здоров. Вновь ходит, пусть и прихрамывая, но опираясь только на свои же жилистые ноги. Его уже дожидается Эйджиро в машине, нетерпеливо постукивая пальцами по кожаной обивке руля, стреляя в разные стороны рубиновыми глазами, в которых плещется медово-янтарная магма и огненные оранжево-алые язычки, и стараясь как можно скорее обнаружить и точнее прицелиться, но не для того, чтобы ранить, оставив в груди зияющую пропасть и обломки белого мрамора, а затем, чтобы защитить, убивая и выжигая страх и сомнения. По телу мурашками прошлась благодать, успокаивая кипящую от восторга кровь, стоило только им пересечься взглядами: цепкому, но такому жизнерадостному и преданному, и его – рассудительному, слегка шаловливому, добродушному. Сэро благословил судьбу, что у него такой надёжный друг. Забравшись на переднее сидение, парень толком и не успел спрятать неловкую, но довольную улыбку, как его, хлопнув по плечу, тут же сгребли в крепкие объятия, прижав так сильно, что не было никакого спасения от горячих, больших рук. – Привет, братишка. Господи, я так счастлив, что ты наконец-то в порядке и мы едем домой! Подумать только, это взаправду... Ты передо мной, но уже без глупой больничной рубашки,– дальше Ханта не слушал. Он захлебнулся в ликующей радости, в пьянящем родном аромате терпкого сандала и нотки сладкой ванили. Разве он всегда был таким сентиментальным? Не важно. Не важно и то, что нёс Киришима. За бурными фразами и мишурой слов скрывался один смысл: "Как хорошо, что ты снова со мной". И этого оказалось достаточно. – Я тоже,– тихо сказал в ответ темноволосый.– Из всех, кто оказался похоронен в небытие, я запомнил только тебя. Так отчётливо... Будто только вчера мы сидели на кухне и обсуждали очередной фильм, а после, пожелав друг другу спокойной ночи, разбрелись по комнатам. Вот только с утра не свиделись. Извини, немного увлёкся. Я в порядке, а как сам? Что нового успело произойти? – Всё путём, если не считать, что нечеловеческий испугался и потерял счёт дням, пока ждал, когда ты вернёшься с того света уже во второй раз. – Не бойся, я очень живучий, – рассмеялся парень в ответ.

***

Денки оглянулся, замерев и прислушавшись: вокруг обитала мёртвая тишина, скитающиеся, потерянные людьми тени и сизый туман, тяжёлыми языками облизывающий множество извитых, точно из чугуна, лестниц. Ветвясь и снова соединяясь, переплетаясь между собой, словно нити судьбы, американскими горками падая вниз и взлетая вверх, а после теряясь в мерцающей графитовой густой дымке, они заполонили пространство. Выдохнув из-за мороза пар, обжигающий крылья носа, он зябко поёжился, втянул голову в плечи и растирая замёрзшие, посеревшие, словно матовое олово, пальцы. Чем дольше он остаётся в этом странном месте, тем медленнее течёт в венах кровь, густея и застывая прямо в сосудах рубиновыми звёздами. "Нужно идти,– подумалось Каминари,– я должен его найти". Не зная куда, для чего и кого ищет, он двинулся навстречу запаху сырости и пронизывающему ветру, пробирающему до костей и пощипывающему кожу острыми иголочками, точно колкими хлопьями снега. Юноша нёсся вперёд, перепрыгивая через ступени, надрывая дыхалку. В груди защемило, болезненно запульсировало и загорелось от недостатка кислорода, но ничто не могло остановить рвущуюся наружу решительность. В лабиринте подъёмов и спусков потерялся счёт этажам. По лицу потекли первые чуть блестящие капли пота, золотистые волосы слиплись, потускнели и склеились между собой, ноги гудели, каждый шаг отдавал резью в мышцах, но Денки продолжал выискивать взглядом нужного человека среди мрачных бестелесных силуэтов, призраков, сотканных колдовской темью и слепящей мглой. Как безумец, он бросался навстречу, заглядывая в смазанные лица, каждый раз с облегчением выдыхая. Не он. Надежда всё ещё теплилась где-то под рёбрами, тлея и рассыпаясь пеплом с каждым очередным пролётом вниз, там, где концентрировался кристаллизованный водяной пар, где оживало само царство беснующийся ночи. Шествующие навстречу цеплялись пальцами за одежду, тянули назад, к свету, беззвучно просили не уходить, но стоило только назвать заветное имя, как тут же руки утрачивали былую ловкость, слабея и отпуская, после безвольно спадаясь вдоль худощавого, угловато тела, покрываясь липкой испариной, точно обрастая мхом, и мелко, почти незаметно дрожа. Но по итогу в памяти белым пятном пробел, набор искажённых помех. Раздвоились буквы, выжигая нужное звучание, заскрипел старый часовой механизм – рассыпалось песком что-то до боли важное, то, что люди годами хранят не в памяти, а в самом сердце, застонал ветер, разнеся осколки по разным уголкам разума. Уже не собрать былую последовательность. Как его звали? Денки потеряно озирался, блуждая по коридорам, продолжал звать, бежал, невзирая на электрические ожоги гортани. Он продолжал искать, искать, искать... Понимая, что никогда не найдёт. Может ли человек просто исчезнуть, испариться, как наваждение, как легкомысленный порыв чувств, раствориться, как разреженный воздух, улетучившись в стратосфере? Почему же когда он канет в лету, память продолжает жить вечность? Существует ли он вообще, этот некто загадочный юноша, или Денки гоняется за выцветшим воспоминанием? – Его здесь нет,– голос из темноты. А может и сама тьма подсказывает верный ответ? Перед глазами возникла безликая тень, позабытая и отброшенная кем-то, словно ненужная оболочка. Рассеянный, струящийся, полупрозрачный хрусталь вольфрамового света мягко касался, обволакивал холодом и теплом одновременно. Призрак, нет, сама Чёрная дыра воплоти, поглощающая фотоны лучей серебра, предстала перед ним, беззащитная, больше не грозная, не внушающая былой трепет и страх.– Только созданная тобой проекция. Моргнув, Каминари стряхнул платиновые пылинки с ресниц, пристально вглядываясь: сквозь густые завихрения крупиц жидкого сумрака виднелись темно-пепельные, угольные перья волос, рассыпанные рваным каскадом по плечам, и померкшие, такие глубокие графитовые озёра, с затонувшими в них космосом, туманностями, созвездиями, отблеском давно позабытого счастья. – Ты здесь,– печальная радость накрыла с головой, грозясь унести вглубь вечной мерзлоты. Веки нещадно зажгли проступившие дождевые капли. Улыбаться сквозь боль почему-то так горько, но до изнеможения привычно.– Даже как часть прошлого, я так рад тебя видеть... Не уходи, прошу тебя. Останься. Останься со мной. Протянув руку, почти ухватившись, Денки осёкся: морок развеялся, таял, как лунный диск, бледнея и в итоге совсем пропадая, уступив место жёлтому пятну солнца. Или дневному свету, падающему на лицо сквозь стекла окон палаты. Парень весь сжался, не веря, что это был обманчивый сон. Это неправда. Он ведь почти поймал, почти прикоснулся к нему, а теперь он исчез, испарился, будто морская пена. Будто он никогда и не существовал. Но Каминари знал – он вполне осязаем, соткан из плоти и крови и сейчас где-то бродит, даже не подозревая, что снился ему. Может, раньше они и были друзьями, но а теперь даже не знают, где следует начать искать. Потеряли и себя, и друг друга. И всё же Денки хотелось ухватиться хоть за истлевшую, существующую на последнем вдохе, но всё же ещё не рассыпавшуюся в прах нить. Разве его желание такое эгоистичное...? – Что-то случилось? – спросил совершенно чужой человек с показавшийся искренней заботой. В глазах само по себе защипало. Как будто незнакомец смог узнать о его сне, но это было абсолютно невозможно. Очередные тревожные мысли. Очередная плаксивость. С ним, почему-то, в последнее время подобное творится до неловкости ужасно часто. – Н... Н-ничего,– блондин отвернулся, услышав удивлённый присвист. Внезапная издёвка пулей пробила броню, защемив до конца не зажившую руку. Вот только по правде никакой пули и не было в помине, но предплечье действительно пронзило, точно длинными копьями. Он закусил губу, внушая себе, что нужно терпеть. Все ведь рано или поздно выписываются и уходят. – Ого-го, кто-то у нас сегодня очень разговорчивый,– язвительно и протяжно, только начинал распевать свою сладостную пытку тот, что прикован к постели слева, своим мерзким, хрипящим голосом. Каминари хотелось взвыть, сжать волосы и одновременно заткнуть уши, только чтобы больше никогда не слышать отголосок сипящего эха, но он продолжил лежать, не шелохнув ни единой конечностью, нехотя вслушиваясь. И зачем он только ответил? – Так-так-так, похоже тут у нас катастрофа похуже ДТП. Тряхнуло, точно от удара электрошоком. Или молнией. Совсем не важно. Только одуревшая кровь закипела, бешено бьясь в висках. Всё внутри задолжало, каждая прожилка подпрыгнула от напряжения и рикошетом ударила, встряхнув. Желудок вывернуло наизнанку до тошноты, дико разболелась голова, в которой рябью радиационных помех завибрировал головной мозг, пищевод загорелся не хуже сибирских лесов знойным летом, перекрыло дыхание от удара в проецированное солнечное сплетение. Денки осознал, что не чувствует онемевшие руки и кончики пальцев на ногах. Но его это, почему-то совсем не напугало, скорее наоборот, взбесило, подлив масла в огонь. – Что ты сказал? – сам не понимая как, прошипел он, сглатывая вместо слюны горькую ненависть. Голос пробрал морозящим холодом до мурашек по коже и даже в костях. Если бы слова затачивались как лезвия, то сосед по палате давно бы хватался за перерезанное горло,– Я спросил, что ты такое сказал...? – тихая угроза переплавилась в патроны. Денки даже не старался прицелиться, следуя больше за опытом интуиции, но отчего-то сопернику стало не на шутку не по себе. Это был не тот страх, который вводит в непонимание и ступор, он губил иначе, опоясываясь вокруг шеи змеёй. Парню подумалось, что резкие и стремительные перепады настроения – странно: в одну секунду ты подстилка для другого, а в следующую, уже ты вытираешь сам о кого-то ноги. –Не сердись, друг. Ты обычно молчишь, а тут вот как разболтался. Походу, где-то случилась авария, раз такие чудеса происходят. – Авария,– он смаковал слово, как самый изысканный алкоголь, разбирая по буквам, заглатывая горечь, словно вкусный нектар, беззвучно шептал, проверяя на вкус людское горе и неподдельный ужас, леденящий жилы, вдыхая аромат адреналина и пота и, неизвестно почему, запах палёного мяса, бензина с костром. Всё это уже происходило, но как будто не с ним. Смутные видения нечто подобного от чего-то лица, являясь наблюдателем со стороны... А потом осознал – героем трагедии был он сам. Это его сбила несущиеся машина, это он жадно глотал воздух, наполненный пылью и металлическим благовонием, это он хватался за кровоточащие раны, прежде чем обессиленно повисли несломанные чудом руки. Это его спаситель пах обгоревшей плотью, закрывая его телом. Вот почему по пятам следовал въедливый кисло-металлический запах. Вот почему… – Эй, тебе плохо? Может, позвать врача? Какой-то ты весь зелёный... Эй! Слышишь меня? Ох, блин... Денки ничего больше не слышал. И не чувствовал. Только нежно обмывающую водой темноту, радушно принявшую в уютную тишину. Наконец-то безмолвие, а не чужие голоса, трещащие хуже опьянённых прощальной летней жарой птиц. И даже в пустоте, Ханта не мог покинуть его мысли. Он вспомнил. Вспомнил нежеланный фрагмент. Вспомнил трагедию. Вспомнил болезненные обрывки. Но так до конца и не вспомнил его. Не вспомнил самого дорогого и горячо обожаемого человека. Человека, в которого влюбился не с первого взгляда, а с первой секунды, с первого ощущения сбитого дыхания на своей коже.

***

– Мы на месте! Теперь можешь открыть глаза,– по губам растёкся мёд, парень так широко улыбнулся, что невольно обнажились белые острые зубы, напоминающие акульи. Светясь изнутри, он замер в ожидании бурной реакции, и видя томление, скверно скрытое в алом градиенте, Ханта, будучи обученный жизнью художником, на миг замешкался, смея только догадываться, какие эмоции следует выбрать и убедительно изобразить на лице. – Я вправду учусь здесь…? – однако на ум, кроме растерянности, ничего не пришло. – Ты говорил, что страстно желал попасть на этот факультет. – Я…? Извини, ха-ха, помню, что когда-то хотел стать писателем, но не думал, что детская мечта способна воплотиться в реальность. Но, если честно, понятия не имею, чем знаменит этот университет. – Этот вопрос, к счастью, очень быстро решается с помощью гугла. Однако на деле всё не так красочно, как заверяют статьи, но в целом – сносно. Так что не расстраивайся, учиться то осталось всего два семестра, да диплом защитить. Сейчас курс не слишком тяжёлый, много практики, так что, думаю, если ты будешь усердно заниматься, то быстро наверстаешь программу. Хорошо, что амнезия не затронула остаточные знания и навыки. По ходу дела приноровишься. – Или возьму академ и качественно проработаю материал… Как у меня с успеваемостью в целом обстоит? – Не отличник, но оценки приличные. Сессия без троек. А ведь с академом это идея! Можно брать задания по примеру вечерников, чтобы не потерять весь год. – Так, это уже хорошо, есть от чего оттолкнуться. Поговорю с преподавателями на днях. Другой вопрос: я вёл конспекты или какие-либо записи? – Ханта представил, сколько за всё время учёбы гипотетически мог исписать тетрадей, и судорожно вздохнул: работа предстоит трудоёмкая, но выполнимая. – Да. Некоторые предметы окончились ещё в прошлых семестрах, поэтому всё не так страшно. Сконцентрируешься только на важных,– Эйджиро пожал плечами, надеясь, что на осунувшемся лице не проскользнёт тень уныния, однако Сэро вопреки всему был полон решимости. С горящими от предвкушения глазами он смотрел сквозь здания, точно заглядывая в будущее, улавливая его запах в опавшей листве и кружеве золотисто-багряного вихря. Ветер усиливался, обдавая зябким дыханием приближающейся зимы, вынуждая плотнее кутаться в шарф и натягивать капюшон, но парню как будто бы стихия была нипочём. – Сложно, конечно, будет, но ничего. Главное – жив, остальное поправимо,– он хмыкнул, повернувшись в пол-оборота.– Не подскажешь, в каком корпусе я учился? И, может, помнишь пару тройку имён и лиц моих однокурсников? Мне кто-то звонил, но я не запомнил кто. Казалось, погрузившись в свои мысли, Киришима впал в сопор – так непривычен был этот "новый" Ханта: оптимист до мозга костей, старающийся не замечать недостатков, концентрируясь только на невзрачных радостях или откровенной удаче, открытый, до смешного искренний, уверенный – всё это никак не желало складываться в голове. Вместо обычного смущения и робости – бойкая ухмылка, безусловно, очень ему подходящая. Эйджиро безотрывно разглядывал лицо друга, пытаясь увидеть в глубине радужки, в черных, как пропасть, зрачках, в позе, в походке, уловить в голосе или интонации, среди непроизвольных движений и мимики прошлого человека, но он будто затерялся в лучистой, бьющей через край энергии, в ослепительной вере в себя, оставшись лишь отголоском, напоминанием, вроде привычки или рефлекса. И пусть Сэро остался добрым, с блестящими лакричными глазами, величественными, удлинёнными чертами лица и пушистыми смоляными локонами, но напрочь лишился прошлых комплексов и навязчивых сомнений, будто сбросив тяготивший груз. Да, таким он нравится ему куда больше. – Без паники, всё покажу, ребят представлю. Они у тебя понимающие, отзывчивые. Я завтра отпросился с последней пары, так что не переживай, не пропадёшь. Сэро заискрился от восторга, точно золотистые перья в струящемся солнечном свете или пламя свечи во всепоглощающем мраке, широко растянув теперь не столь бледные губы, вызывая ответный трепет в душе Эйджиро. Внезапно, подобно переменчивости моря, он тревожно насупился, в напряжении хмуря брови. Ханта несколько раз попытался что-то произнести, но тут же проглатывал обратно слова, скептично смакуя. Киришима терпеливо ждал, позволяя распутать клубок мыслей. Может быть, это воспоминание, навеянное знакомой атмосферой? – Кстати, не совсем подходящее время для такого вопроса, но, с тех пор как я очнулся, он меня беспрестанно гложет,– опустилась вуаль серьёзности, прикрывая тёплый, мягкий огонёк, разбитый на множество отблесков внутри битого стекла серой радужки. Эйджиро насторожился, теряясь в догадках, о чём пойдёт речь. Взмок лоб, прилизав алые пряди.– Ты не знаешь, может в моей группе есть парень, такой, с ярко-соломенными волосами, с отливом янтаря даже. У него ещё рваная чёрная полоса среди прядей, будто молния запуталась и увязла. И… – А что случилось? – кровь отхлынула от лица, мазнув по щекам белилами. Парень замолк, задумавшись о том, как это возможно: не помнить никого, кроме его и Денки. Да, судя по детальному описанию это точно он. Только Ханта мог разглядеть в неказистом блонде перелив драгоценных камней и металлов, в глазах – северное сияние, звёздный парад – вместо рыжеватых веснушек. Удивительный у него друг. Сам красноволосый не отрицает то, что Каминари красив, но чтобы настолько боготворить этого парнишку – непостижимо уму. – Понимаешь, мне каждый раз снится всякая чепуха, в голове какие-то обрывки. И он есть в каждом из них, в каждом странном кошмаре. Может ли быть такое, что я его мог когда-то знать? Шумно выдохнув, Эйджиро отвернулся, чтобы никто не заметил как несоизмеримой тоской исказило лицо. Треснула маска, обрушив суровую правду – Ханта и вправду забыл абсолютно все. Сейчас для него минувшие несколько лет белее белого листа. Всё самые дорогие воспоминания беспощадно стёрло, развеяло по ветру, словно их никогда не существовало. Говорят, люди живут до тех пор, пока их помнят. Тогда, в случае Ханты, он пережил собственную смерть – теперь это другой человек: новый характер, убеждения, совершенно другое мышление. В пыль уничтожено прошлое, придумывай и меняй, как пожелаешь. Возможно ли рассказать ему, что для него значил солнечный мальчик? Как выразить всё то, для чего ни за что в жизни не хватит богатства слов? Имеет ли право он вообще что-то говорить, не испытав то же, что и когда-то Сэро? Или, вернее сказать, знает ли он, что конкретно чувствовал его друг? Действительно ли ответ сейчас важен, может, следует подождать, дать Ханте передышку? Он ведь помчится следом за своим божеством, толком не оклемавшись. Почему-то в этом Киришима уверен больше, нежели в его здравомыслии. – Его зовут Каминари Денки. Он был твоим очень близким другом. Может, даже ближе, ты не посвящал меня особо в личную жизнь. Но то, как ты улыбался, с какой заботой к нему относился, как смотрел – говорило о многом. – …Где он сейчас? – На реабилитации. Сейчас ему нужен покой. Как только его состояние позволит, нам, непременно, сообщат и можно будет его навестить. Уверен, он поправится, так что вы ещё сможете увидеться и поговорить. "Если будет о чём,– невольно промелькнуло в мыслях, точно кратковременно сверкнул острый кинжал, готовый в любой момент пробить череп,– будет ли у вас что-то общее, в этой новой жизни? Упомянуть ли, что вы попали в одну больницу из-за одной и той же аварии? Стоит ли игра свеч?" – Звучит, конечно, не шибко обнадёживающие. Наверное, лучше дома спросить, что с ним конкретно случилось. Извини, знаю, тебе тоже нелегко сейчас. Давай на время отложим проблемы и останемся здесь и сейчас? Если мне не по силам до конца вспомнить самому, то тогда я хочу заново узнать тебя получше. Так что всё подождёт. Куда пойдём дальше? – по рукам прошлись ёжики. Сэро искоса посмотрел вниз, в зеркальное отражение голубизны неба, разлитого по асфальту, глубоко вдохнул, втягивая приятный сырой аромат травы, и размял затёкшие суставы. В воздухе завис громкий хруст. От неожиданности Эйджиро дрогнул, неловко натянув неуверенную ухмылку и коснувшись пальцами затылка, там, где уже отросли чёрные, как смоль, корни. – Хорошо. Спасибо, Ханта. Помнишь Ашидо, девушку, которая навещала тебя в больнице? Сейчас у неё смена на работе, я ей ещё не рассказывал о твоей выписке. Давай устроим сюрприз и навестим её! – Знакомое имя. Что ж, звучит как отличный план. Вперёд! – Только смотри, станет плохо – сразу же говори. Прогуляться всегда успеем.

***

Денки проснулся с осознанием, что впервые за время пребывание в больнице его навестит кто-то, помимо родственников. Кто-то, с кем он не связан кровными узами и навязанной преданностью. Кто-то, кто добровольно примет его таким, каков он есть. От перехватывающей дыхание радости волосы поднялись дыбом, по коже пробежались приятные мурашки, будоражащие тактильные рецепторы, снося последние предохранители так, что по вспотевшим ступням иголочками закололо тепло. Невероятный, неистовый жар. Он с нетерпением ждал. Ждал, когда ел безвкусную жижу, представленной кашей и пил полусладкий, с горчащим послевкусием чай. Ждал, подсчитывая капли, срывающиеся в прозрачную трубку капельницы. Ждал, совершенно не в силах усидеть на месте от предвкушения, ёрзая и собирая под собой простынь, когда эхо отдалённых шагов слышалось возле двери. Ждал, даже когда последняя хрупкая надежда полыхала синевой пламени. И готов был верить в чудо и дальше, когда внешний мир замер и погряз в тишине. Но никто не пришёл. Он никому не нужен. Как и обычно. Забросили, словно надоевшую куклу. И заменили. Какой ещё друг, подумалось сникшему парню. Вот уж, сказка какая. К ней и прислушиваться было то глупо. Ничего не меняется с детства, точно оно прорастило в нём корни, не позволяя изменять закрепившиеся порядки. Наверное, медсестра просто решила его приободрить, а он с наивностью рыбы заглотил наживку, только чтобы не чувствовать пожирающее нутро одиночество. А Ханта, в таком случае, тоже вымысел больной головы? Но как же тогда авария? Часть истины или доля воображения? Юноша осторожно вытянул ноги, неторопливо ложась на кровать, касаясь не только подушки и матраса, но и запретной глади омута мыслей. Всё равно спешить некуда. Сколько не плыви навстречу желанной разгадке, а обратно уже не вынырнешь, вот он и позволил себе утонул, даже не пытаясь задержать про запас толику кислорода. Всё равно никто и искать не станет. Но здравый смысл усердно предпринимал попытки противостоять подкравшейся меланхолии и печали. Ханта ведь не таков. Честность, несомненно, одно из его достоинств. Раз пообещал, то обязательно выполнит. Это блондин вызубрил наизусть, помня фибрами души, а не разумом. "Говорят, люди влюбляются с первого взгляда в течение четырнадцати секунд, причём неважно из-за чего: притягательной внешности или мягкого голоса, изящных рук или грации, вселяющей красоту в каждое движение, томной дрожи ресниц или обезоруживающей нежностью и добродушием улыбки. Я, совершенно не помня, кем сам же являюсь, влюбился, как только ухватился за изодранный клубок памяти и в пронёсшихся ветром воспоминаниях, отыскал то мгновение, когда Ханта нёс меня на руках, стремившись убежать далеко-далеко, туда, где нет взрывов и боли, ярких языков пламени и разноцветных разводов разлитого по асфальту бензина. И я тут же исчез, растворился в нем, словно сахар в зелёном чае, пропал, упустив время отсчёта. Как жаль, что не помню даже его полного имени, кажется, что знаю, блуждаю где-то рядом, босиком по стеклу кружась на одном и том же месте, но по-прежнему без возможности восстановить нужный порядок, имея только обрывок. Единственное, чем располагаю: жар его тела и кипящей крови, падающей на мои щеки, будто слёзы, да в придачу бешеный ритм сердца, которое громко и хаотично стучало, что казалось – вот-вот остановится. Неужели этого достаточно, чтобы безоговорочно и бесповоротно потеряться, поддавшись иррациональным чувствам? Оказывается, вполне. Где ты теперь? Как мне отыскать тебя? Ведь я даже не смог разлепить веки и взглянуть на того безумца, что жертвует собой ради какого-то умирающего мальчишки. Кровью залило глаза, заволокло и помутнило зрение. Лишь багряно-красный и угольно-чёрный вокруг. Пляшущие клочья дыма и сгоревшего неба, соединившись в страстном танго. Я продолжаю упрямо искать несуществующий идеал, преследуя незнакомца во снах, но так и не в силах дотянуться до него, только нечёткий силуэт белеет вдали. Подсознание играет со мной не по правилам, нечестно и грязно, но мне нельзя отступить, только не тогда, когда он жертвовал собой, чтобы вытащить меня прямиком из ада. Милый друг, где бы ты не был, почему бы не оставить после себя след, не вернуться обратно? Мне, словно воздух, необходимо твоё присутствие. Может ли быть такое, что я сам тебя оттолкнул в прошлом? Вообще, встречались ли мы, или ты человек таких нравов, что не важно, свой или чужой, только бы успеть дотянуться, успеть помочь? Не знаю... Совсем ничего не знаю. Да и о себе немногое могу рассказать",– размышлял Денки, уставившись в пустоту потолка. Белые линии, белая бесконечность, путающая местами вверх и низ. А на струнах души зауныло играет тоска, сводя с ума от беспомощности, льющейся ото всюду и вытекающей сквозь тело, падающей каплями на пол. Почему он не помнит его? Это ведь так неправильно, так ни к месту. Лучше забыть абсолютно всё, но только не его. Ханта как божество, как религия, его следует чтить даже в беспамятстве. Сейчас бы закурить, глубоко затянувшись. Курил ли он раньше? Как только выберется из белоснежных оков, не раздумывая попробует. Чтобы хоть ненадолго перестала гудеть голова, и успокоился звенящий собственный голос. Перед ним – вихрь воспоминаний, приходящих постепенно, но в тоже время внезапно: детство и отрочество смешались воедино, точно виски и кола. Всё что угодно, но ни одного упоминания о присутствии брюнета. Не зная, каким образом, но он знает – у парня тёмная-тёмная радужка с растёкшимся по ней лоснящимся атласом тонких частых проталин и россыпью космической туманности, с падающими кометами, хвосты которых отливают серо-фиалковым свечением, и сгорающими метеорами, образующих блики. С такими же волосами, свисающими до плеч чёрным водопадом или кромешной мглой. Он чувствовал, как пропасть между ними усиливается. Страшно. Страшно, что он больше не знает кто он, кем следует притворяться. Образ всё ещё не подобран. Как нужно себя вести, чтобы не оттолкнуть хоть какой-то отголосок себя? А если, даже отыскав Ханту, он не пожелает принять его, а если уйдёт, бросив? Сердце зажало в тиски. Каминари устало выдохнул, переведя взгляд на дверь. В мыслях распушилась, точно пушистое облако, плотная вата. – Будь, что будет,– тихо и слегка отстранённо сказал сосед по палате, говоря с кем-то по телефону. "Будь, что будет,– также решил Денки, чувствуя как паника неохотно убирает загребущие, тонкие, точно спицы, пальцы с длинными ногтями. Этой даме он сегодня не по зубам,– пусть тот самоуверенный парень, что не пришёл, останется другом, а Ханту продолжу любить несмотря ни на что, просто по факту существования, хоть мы и останемся параллельными. Всё-таки обязан ему жизнью". Выжатый как лимон, блондин, изнутри разбитый на тысячи никому невидимых трещин, распластался по постели, обмякнув. Больше не хочется думать. Мысли, точно кинжал, больно бьют в спину, терзают нежную плоть. Не к чему так убиваться. Будь, что будет. Прошло несколько дней. Несколько долгих, вяло текущих и скучных суток, заполненных непрошенными, неизвестно откуда взявшимися слезами и хандрой, а так же головной болью. Ничего не происходило. Сосед беспрестанно огрызался, а после молчал, поражённый ответным сарказмом. Денки целился расчётливо и метко, больше не желая терпеть измывательств. Он не хочет быть тряпкой, несмотря на неудержимую, молниеносную смену настроения. Временами тянет смеяться до коликов в щеках, после реветь в три ручья, затем цинично обрывать завязавшийся разговор, везде и всюду проталкивая иронию и едкие замечания. Но в конце всегда наступает затишье, отчуждение к своим мыслям, совсем позабыв приоткрыть дверь для людей. Он медленно, но верно оживал, будто отходя от сопора и возвращая рефлексы, больше не надеясь на случайные чудеса, но по-прежнему дожидаясь дня, когда сможет прогуляться по аллеям в тени деревьев, наслаждаться шелестом листьев и скольжением ветра по выбелившей коже из-за долгого отсутствия солнечных ванн. Увлечённо наблюдая за щебечущими птицами, играющихся на ветках, он не сразу услышал, что в дверь несколько раз постучали, а за тем без приглашения вошли. – Каминари, к вам посетители,– небрежно бросила сестра, надменно оглядев больных и с особым пристрастием строгим взглядом пробуравив его, лишь после соизволив оставить в покое. Опешив от неизвестно откуда появившегося страха, разъярённо накинувшегося на плечи и одновременно окатившего волной необузданного, первобытного восторга, он первое время не мог ничего внятно произнести, позабыв родной язык и скопившиеся в голове слова, просьбы, укоры. Блондин осторожно свесил ноги с кровати, присаживаясь и недоверчиво глядя вслед ушедшей девушке. В душе в смятении заметалась золотистая птица, вызывая мандраж. – О, здорово! Друзья наконец-то пожаловали? Это хорошо,– откуда-то со стороны послышался голос. Благодаря неожиданному баритону парень встрепенулся, слегка взбодрился, придя в себя. Денки с нетерпением вдохнул, выпрямив спину и замерев в предвкушении. Время, издеваясь и разжигая любопытство, остановилось. Казалось будто всё вокруг замерло: умолкла песнь соловья, деревья перестали шуметь, люди притихли. Лишь холодный пот струился по телу. В воображении рисовалась первая встреча. Стоит приветливо улыбнуться, дружелюбно махнув рукой, вежливо и сдержанно поздороваться или опустить всё формальности, сразу же уцепившись за шею от стискивающей грудь радости? Он склонялся к третьему варианту, хотя с каждой секундой сомневался всё больше. Вместо хмелящего довольства в груди поселилась суетливая паника. Всё ли он сделает правильно? Не посчитают ли его странным, излишне навязчивым? Как он сейчас выглядит? Наверняка неважно. – Не волнуйся ты так. Лоб аж взмок. Спокойнее,– постарался вразумить голос. Каминари благодарен ему, хоть и не доверяет.– Всё в порядке будет. Ладно. Пойду пройдусь немного. Надеюсь, часа тебе хватит сполна. – ... Спасибо,– сухо произнёс Денки, вытирая рукой лицо и нервно прикусывая нижнюю губу. Он почти что отчаялся, изнывая от неспешащих, никем не подгоняемых мгновений. Но чудо прониклось жалостью, и в дверь всё-таки постучали. Тук. Тук. Тук. Напомнило толчки сердца, пульсацию в венах запястья. И всё внутри замерло. В палату влилась лужица света, оставляя солнечный зайчик. Один судорожный вдох, и он увидит их. Только, почему-то, в горле встал ком. Он практически задохнулся, когда в поле зрения попал парень с алыми, жгучими, пронзительными, но добрыми глазами. А затем второй с тёмными, но прозрачными, как стекло, что возможно разглядеть каждую прожилку. На запястьях нелепые фенечки – символ миролюбия. Дышать теперь попросту нечем, комнату заполнило вакуумом. Такое странное чувство, будто дежавю. Где же он мог его встретить? Бесконечные стены, голубо-зелёная плитка и он, напоминающий красную кляксу посреди идеальной белезны... Денки моргнул, но парень так и не пропал, не рассеялся тенью в ярком пятне, упавшего на мраморную кожу, позолотив холодную драгоценность. Удивление маской въелось в лицо, потянув за ниточки брови. Смотрит безотрывно и прямо в Чёрные дыры, должно быть, ужасно невежливо. Вроде как стыдно, а взгляд отвести не намерен. – Привет,– доносится сверху. Рядом присаживается незнакомец, а следом лёгкой поступью подходит само божество, даруя благословение робкой улыбкой. Хочется прикоснуться к чужой щеке, только смелости ни за что не хватит. Каминари совсем забыл про второго, не вслушиваясь в его болтовню, изредка поддакивая, поддерживая иллюзию, что прислушивается. Только обрывки фраз не достигают своего назначения. Кажется, парень быстро смекнул, что его не особо-то понимают, поэтому замолк, от чего-то расслабленно ухмыльнувшись, будто бы пренебрежение ни капли не ранило. – И так всегда,– вздыхает он, шутливо закатывая глаза.– Всё внимание, конечно же, тебе! – незнакомец тихо посмеивается, оценивающе вглядываясь в лицо блондина, не решаясь вступить в игру. Каминари застенчиво отворачивается, разглядывая рельефные мышцы на руках первого. – Ладно. Начнём сначала. Меня зовут Киришима Эйджиро. Хорошие друзья, вот уже больше года. Помнишь хоть что-то? Нам сказали, у тебя частичная амнезия. Не стесняйся, если чего-то не поймёшь, можешь спросить что угодно. Как себя чувствуешь хоть? Я так переживал, когда узнал, что случилось, мог бы это хоть кто-то представить, – повеяло трогательной откровенностью. Денки сразу же понравился этот человек. Уголки губ сами собой приподнялись, что не происходило уже довольно давно. У него действительно завидный друг, с которым комфортно. Отсутствие воспоминаний не давит, наоборот, кажется, что они знакомы очень давно, хотя по факту – минут пять, если не меньше. – Извини. Я в порядке. Иногда выпадаю из реальности,– украдкий перевод взгляда туда и обратно, будто боясь обжечься. Затем смущение, залившее уши, и бредящий мысли вопрос.– А как зовут тебя? – А меня Ханта Сэро. Приятно познакомиться,– не задумавшись, он протянул Денки руку, как будто не понимая, какое смятение и бурю способен создать. Не помня, как смог ухватиться и крепко пожать ладонь, Каминари совсем потерялся в подступающей эйфории. Пальцы у брюнета отдают приятной прохладой. – Погоди... Ханта? – Каминари нехотя, разволновавшись, посмеивается, хотя хочется плакать. Реальность так походит на кем-то прописанный сценарий. Сейчас он может поговорить с ним не только во сне. Только странно, что Ханта совсем не подал виду, что они знают друг друга. Что-то не так? А ведь он несколько дней назад в шутку мысленно примерял его фамилию рядом со своим именем, тем самым лелея погибающую надежду. Денки Сэро или Ханта Каминари. Совсем не важно было тогда. А сейчас походит на розыгрыш. Во рту стало приторно-сладко от того, что он языком касался зубов, чеканя мечту по буквам, и в тоже время горько-солёно, потому что это всего лишь несбыточные фантазии. А ведь он уже успел утонуть в нём, в смешение горных рек, скал и спустившихся с них облаков. В запахе молочного чая. Эйджиро физически ощутил, что пора уходить, позволив им самолично расставить все точки над i. Подмигнув Ханте, он встал, на ходу пытаясь импровизировать, понимая, что никто не поверит. Спросив, хочет ли кто-то газировки, парень скрылся в коридоре, притаившись в больничном лабиринте. Видимо, разговор по душам с Сэро предстоит не из простых. – Ты всегда такой медлительный, или это я имею талант лишать людей речи? – Извини,– Каминари схватился за голову, заметавшись между полом и чарующими глазами,– я просто не могу до конца поверить... Это правда ты? Правда-правда? Я ведь... Я-я... Я так ждал этой встречи. – Почему? – наивно и непонимающе интересуется божество, вонзая острие стрелы глубже в грудь, минуя склеп рёбер. Целится на поражение. Золотистые пряди липнут к вискам. От волнения дрожит голос, срываясь и переходя в хриплый шёпот. – Потому что я помню тебя. Те фрагменты, где мы... Были по-настоящему счастливы? – Ох... У меня полная амнезия. Так что я не понимаю, что должен чувствовать сейчас. Мы когда-то были не разлей вода. А теперь я знаю только твоё имя. Неловко и ужасно, что ты меня помнишь, а я тебя – нет,– Сэро всё говорит, говорит, говорит… А внутри что-то мечется, клокочет, трещит по швам. Это все вымысел, это происходит не с Каминари, он наблюдателем смотрит со стороны на разлом в другом, незнакомом ему человеке. Недоразумение. Ложь. Вздор. Всё что угодно, только не истина. – К-как...? П-почему? – а уголки век уже заполняет вода. Моргни – и хлынет ручьём по лицу, срываясь вниз и разбиваясь о кафель. – Эй, ты чего? Я ведь не имел в виду то, что ты мне не нравишься или мы не можем постараться вернуть былое,– Ханта опустился на корточки и подсел ближе, практически соприкасаясь лбами, заботливо утирая влажные дорожки, мерцающие в мягком свете, успокаивающе и ободряюще улыбаясь, напоминая Солнце,– Невозможно построить настоящее на руинах прошлого. Давай жить здесь и сейчас? Нам ничего не мешает узнать друг друга поближе. Только не плачь. Слёзы тебе не к лицу. Только самая ослепительная улыбка. Ты как, согласен? – Мгм,– шмыгнув, промычал Денки, уже потянувшись к шее, плюнув на все запреты совести и предрассудки. Прижавшись как можно тесней, постаравшись успокоив неугомонное сердце, бьющиеся так громко, что стук отдаёт в уши. Он осторожно опустил одну руку, находя паучьивидные пальцы, переплетаясь с ними и крепко сжимая.– Спасибо тебе, Сэро. Брюнет ничего не ответил, беспрестанно поглаживая дрожащего по спине, всё приговаривая, что всё будет в порядке, зная, что Каминари готов поверить в каждое слово. Выдохнув и устремив взгляд в потолок, он надеялся, что в дальнейшем не пожалеет о своём милосердии. Находиться с блондином, лицезрея его страдания, морально давило и угнетало: – Как только ты поправишься, мы, непременно, должны провести целый день вместе за поеданием сырков в парке, просмотром кино и видеоиграми. Идёт, чудо? – Конечно,– ответил блондин, уткнувшись носом в футболку, совершенно не желая, чтобы долгожданная встреча подходила к концу. "Терпи,– сам себя наставлял Сэро,– Киришима просил быть с ним ласковей и мягче. Всё будет нормально. Он ведь мой друг. А друзья своих в беде не бросают! "

***

Вторник. 12 декабря 2017 года.

Девушка безотрывно смотрела на меня, кажись, практически не моргая. Холодный свет фонарей, застывший в её глазах, обнажал душу, разгоняя и размазывая тени. Она склонила голову на бок, как бы укутавшись в недоумение, безмолвно поинтересовавшись, почему, не имея ни одного воспоминания или мотива, в прошлом я так легко согласился терпеть Каминари, на тот момент абсолютного незнакомца, хотя явно был не особо в восторге от его компании и неустойчивого психического состояния после комы. Мне ведь и самому приходилось непросто держать настроение в руках после двух сотрясений, не позволяя себе срываться на близких. А тут на голову сваливается он в таком же шатком положении, выбивая из колеи. Конечно, вопрос был не со всем об этом, но подтекст я вычленил без труда, сказывается опыт работы с людьми. Другими словами, почему я решил взять на себя ответственность за кого-то другого, не позаботившись в первую очередь о себе? – Понятия не имею,– вот так прост оказался ответ,– Я не знал на тот момент, где я и кто, и уж точно понятия не имел, кого из себя представляет он, но смутно догадывался, что мы были не только друзьями... Будто бы предчувствовал, что безумно им дорожу и люблю, но разумно объяснить себе сам ничего не смог. Если бы не интуиция, конечно же, я бы не продержался: у него такое хаотичное настроение было временами, что просто караул, то всё в порядке, то только успевай слёзы вытирать! Врач объяснил, что это последствие травмы и после реабилитации плаксивость пройдёт, но, честно, надежды особой не было. Да и с ним, по началу, было жутко дискомфортно оставаться наедине. Поэтому я дистанцировался за телефонными разговорами и встречами сугубо в кругу друзей, а потом как-то привык, наверное, и общение с ним стало не в напряг. Всегда напоминал себе о том, что ведь и Киришиме со мной было непросто. С людьми с амнезией всегда трудно. Так что становилось немного проще, да и жалко было этого чудика. Видел же, как он весь дрожал и терялся от одного моего взгляда. А потом незаметно и сам влюбился. Врач, раскрепощённая откровенностью, улыбнулась, забыв спрятать эмоции под привычной маской непроницаемости. На душе стало приятней. Так забавно и радостно, когда твои истории способны растрогать и вызвать чувства. Ощутив небольшое превосходство, мне захотелось немного потянуть интригу, ведь самое основное я так и не дорассказал. Слишком уж много потратил времени на то, чтобы объяснить то, что сегодня осознал во время прогулки. – К сожалению, на сегодня придётся остановиться. В следующий раз обещаю уже закончить историю и перейти к настоящему. Проблем ведь не становится меньше, просто они слегка видоизменяются,– по привычке взглянув в окно, ненадолго зависнув, любуясь вихрем мерцающих ледяных звёздочек, я собрал волосы в хвост, не желая их вымочить под снегопадом. Пусть лучше слежатся под шапкой.– Если сравнивать с тем, что было раньше, мне стало гораздо спокойнее. Тревожные мысли всё меньше мешают, отравляя существование. Всё благодаря тому, что мы вместе прорабатываем прошлое, и я не один справляюсь со всеми трудностями. Спасибо Вам. Она усмехнулась: – В конце концов, это моя работа.