My reflection is you

      Как же, оказывается, неплохо на самом-то деле мне жилось, когда теория о существовании на планете идентичных тебе людей — двойников, была лишь теорией…       Когда я жаловался разве что на свою загруженность в институте, на то, что ничего успеть не могу, разрываясь на части, когда зачем-то понабрал всевозможных дел, стараясь быть везде и всюду разом и проживать эту жизнь на полную катушку, становясь лучшей версией себя; на проблемы дома, с друзьями, знакомыми, и с теми, с кем никак не получалось установить хорошие отношения, несмотря на мои старания и вообще-то мягкий и покладистый характер и доброту.       Когда, порой, я начинал выть из-за непрошенной и конкретно бесящей меня популярности не только среди девочек, но и парней, и даже преподавателей и обычных работников…       Иногда я даже не мог понять для себя: А что хуже? И куда хуже?       И единственной моей догадкой после долгих размышлений было то, что всё это происходило потому, как я думал, что от природы я был, признаться, весьма симпатичен, и, как я уже говорил, я обладал достаточно мягким характером и доброй душой.       Я старался быть со всеми милым и вежливым, как и твердило мне моё воспитание: я помогал, когда меня просили, откликался, когда звали, делал всё, что было в моих силах, и иногда даже больше, для других, но всё же, смотря в зеркало, я всё равно в нём видел в хорошем настроении — самого обычного, среднестатистического парня, в плохом, то есть практически каждый день — что-то максимально «такое себе» и «как вообще это кому-то нравится? Как кто-то от этого сходит с ума? Как это кто-то любит?».       И, как я предполагал, что было логичнее — это всё было от того, что я, как раз-таки, был везде и всюду, особенно преуспевая в танцах, из-за чего моё тело было достаточно крепким, стройным и подтянутым, а по мнению некоторых людей я ещё и отличался особой грациозностью и изяществом, и даже какими-то особенными повадками, манящими к себе, так и притягивая взгляды (и руки, вообще-то).       Я этого не замечал, конечно же. И совсем не потому, что я какой-то дурачок (хотя…), и не потому, что не умею смотреть в зеркало или и вовсе никогда этого не делал, или смотрю на себя не глазами, а задницей (но люди с этим не согласны), а просто потому, что я не вижу в отражении то же, что видят другие…       Над фигурой я старался — это правда, во-первых, потому что это нужно было для танцев, и такая фигура, опять-таки, была результатом моих упорных занятий этими самыми танцами и тренировок, а во-вторых, поддержание фигуры в хорошем состоянии не позволяло моей «отличной» самооценке опуститься ещё ниже (куда-нибудь к ядру земли, ибо канализация уже занята).       Но остальных людей это всё (я имею в виду неоспоримые факты о своей личности по моей «объективной» оценке себя) от какого-то безумного и непонятного мне поклонения, воздыхания и даже фанатства совершенно не останавливало. Им для шоковой комы достаточно было одного факта моего существования, даже дышал, стоял и ходил я для них с особым, не видимым мне, великолепием.       Это всё никак не укладывалось в голове, и всё также не особо нравилось и порядком напрягло.       Внимание — это, конечно, хорошо, но не в таких количествах, и не с такой самооценкой, когда кажется, что все люди шепчутся в плохом ключе, обсуждая то, какой ты неуклюжий или стрёмный, и как плохо у тебя всё получается, а не что-то хорошее; когда хочется, чтобы иногда люди просто не видели и не замечали тебя, а не наоборот, делая центром всеобщего внимания и обожания.       Но… я к этому уже привык.       Привык, что на меня смотрят.       Привык, что тычут пальцами.       Привык, что шепчутся с дебильными улыбками, смущённо отворачиваясь.       Привык, что признаются по пять человек, как минимум, в день, и даже при вежливом отказе злятся, называют высокомерным нарциссом и после долго таят обиду.       Привык, что всем им нужно моё внимание, они жаждут, чтобы я его к ним проявлял.       Привык, что все они от меня чего-то хотят.       Привык, что все они хотят ко мне прикоснуться.       Привык, что хотят войти в мой мир, моё пространство, стать частью моей жизни просто потому, что я привлёк их лицом.       Привык, что фоткают, постоянно, с разрешения и без.       Привык, что просят везде побыть вижуалом, побыть приманкой с красивым личиком в различные секции, клубы, объединения, да даже в сам институт… Что только больше засасывало меня в пучину самобичевания и огромных сомнений, каждый раз, как приходилось видеть своё лицо где-либо, с искренним желанием в этот момент вдруг оказаться слепым, зачем-то подмечая те изъяны, которые, скорее всего, другие даже не замечали, но были центром всех моих переживаний…       Да, я привык.       Но…       Но я совершенно не представлял, что однажды, когда произойдёт череда максимально необъяснимых, неожиданных и непонятных событий, придётся привыкать к чему-то невероятно, просто до ужаса тяжёлому, изматывающему, но вместе с тем… Просто невообразимо прекрасному и захватывающему.       Одна случайная встреча перевернула мою жизнь с ног на голову, раз и навсегда изменив её, определив путь, по которому отныне я пойду (если честно, у меня просто не было выбора), но… это совсем не значит, что я против.       Я не жалею о том, что выбрал этот путь и всё, что за ним следует. Трудностей много, чрезвычайно, и от всего этого, порой, ужасно болят плечи, ибо груз, что взвалился на них, слишком тяжек для меня, да и для любого другого человека, но и счастья тут предостаточно…       Часть своей жизни я определённо потерял, многое стало совершенно иным, и таким, как было, уже никогда не будет, но потеряв нечто некогда важное для меня, я обрёл что-то куда более значимое…       Случайности не случайны, верно?       И у судьбы есть свои планы на всех, и совсем не обязательно, чтобы они совпадали с вашими.       Она не глупа, она знает, что делает. Так ведь?

***

      — Ты уверен? Как ты собираешься успевать все свои дела? Как ты будешь всё это совмещать? Мы сейчас-то уже видимся дай бог раз в неделю, а что будет, если ты ещё и работать пойдёшь? А как же твоя успеваемость в институте? А как же твои танцы? — осыпал меня вопросами мой лучший друг, с которым мы дружили ещё с песочницы, пройдя вместе садик, школу, теперь же ещё и обучаясь в одном институте, пусть и на разных специальностях.       — Ну Хо-о-о, хватит, прошу. Я сам не в восторге. Ты же знаешь, что я и сам люблю просто полежать и ничего не делать, просто кушать, играть или читать комиксы с тобой в том уютном кафе… — как-то даже слёзы наворачивались от всего этого.       — Ну так сократи количество дел! Какого, спрашивается, хрена ты берёшь себе всевозможные занятия, записываешься во все активы и кружки, а потом бегаешь туда-сюда, как ломовая лошадь, не успевая иногда даже поесть? — искренне недоумевал Минхо.       Его лицо было таким, будто я нёс максимально нелогичный бред и сам же путался в том, чего действительно хочу, и что в итоге делаю и говорю.       Хотя…       — Потому что иначе я чувствую, что упускаю важное, драгоценные время, возможности, что просираю свою жизнь и молодость, спуская их на что-то совершенно ненужное. Я люблю отдыхать, но немного, иначе меня будут преследовать мысли о бесполезности моего существования и всего, что меня окружает, всего моего мироустройства, всех моих планов и желаний. Мне кажется, что когда я ничего не делаю слишком много и долго, то просто останавливаюсь в своём пути к лучшему будущему, чему-то хорошему, крутому, поистине прекрасному, и просто начинаю проваливаться в яму, меня будто назад тянет, в начало пути. Поэтому я и бегу вперёд, без остановки и передышки, поэтому и пробую многое, делаю всё и сразу. Я живу только тогда, когда моя жизнь наполнена яркими событиями, множеством дел и занятий. И пусть я иногда сам же рву волосы на голове из-за стресса, я всё же чувствую себя максимально живым, я чувствую себя на подъёме. Будто так всё и должно быть. И больше никак, — а вот теперь мне было не понятно, почему мой лучший, блять, друг не может этого понять и принять, будто сам не знает, какой я.       Почему-то это всё начинало меня немного даже злить…       — Ага, живёт он. Жизнь твоя сейчас, в таком темпе, не наполнена яркими событиями и моментами, а переполнена под завязку, Минни, пойми. Так не ищут и не находят счастья, так ловят перегорание и сваливаются с депрессией на долгое время. Так не живут, Су, так существуют. Так жизнь утекает, как песок сквозь пальцы. Пусть ты сейчас сосредоточен на танцах, учёбе, лучшем положении в институте, считая это важным, хорошо, пусть так, пусть это действительно тебе нравится, хоть и сложно это всё до жопы, а тем более всё это ещё и совмещать, но, Минни, не обманываешь ли ты себя, что это и есть та жизнь, что делает тебя счастливым? Что это всё и является тем, что ты любишь? А где же тот Су, что любил подурачиться, поваляться, проиграть весь день в игры со мной, или отсидеть жопу в магазинчике комиксов, сражаясь потом не на жизнь, а на смерть за последнюю порцию рамёна, купленную на последние деньги, что завалялись в карманах? Где тот Су, который дул губки и просил сделать всю домашку за него, потому что: «Мне лень», «Это скучно», «Смотри, какая погода классная! Лучше пойдём погуляем, чем сидеть тут и тратить время на эту хрень», и после моих уговоров сделать хотя бы пару заданий самому, выполнив небольшую часть, начать ныть: «Я устал! Я потратил все свои силы-ы-ы», «Я так устал, у меня лапки… Ну помоги!», а затем, каждый раз такое было, выдать коронное: «Мне скучно, развлеки меня, обрати на меня внимание!», под конец, заговорщицки, с хитрыми глазами протянуть: «Давай натворим чего-нибудь?». Ты, чёртов трудоголик, что бегает, как белка в колесе и пашет, как хренова лошадь, куда ты дел моего ленивого, игривого и непоседливого Су? — глаза Минхо были наполнены какой-то тоской по былому, грустью, что сейчас всё было совсем не таким, как в нашем счастливом и радостном прошлом, что всё слишком сильно изменилось, а привычное исчезло, и, похоже, навсегда.       Его слова заставили меня окунуться в счастливые, тёплые воспоминания, и испытать всю эту до глубины души приятную, но щемящую сердце ностальгию. На самом деле, сейчас я чувствовал то же, что и он. Я его понимал. Начинающая закипать злость ушла без следа, даря мне успокоение, теперь уже с толикой грусти и тоски.       — Он… Я… Мы не стоим на месте, Хо. Детство есть детство, но так всегда быть не может… Иначе у нас не будет никакого будущего, ты тоже это пойми. Я не хочу в будущем пожалеть о том, что не приложил именно в это время все усилия, чтоб обеспечить себе лучшие условия для жизни. Я не хочу, оглядываясь назад, жалеть, что просрал время и возможности, искренне ненавидя свою жизнь и презирая себя. Ту жизнь, которая не стала такой, как я мечтал из-за того, что я сделал недостаточно, упуская что-то важное, прожигая жизнь, радуясь и наслаждаясь вместо того, что бы где-то поднапрячься и поработать и добиться лучших результатов, — вышло с каким-то вымученным вздохом.       — Я не имею в виду, что нужно забить на всё, ох… Я скажу лишь то, что пожалеть можно и о том, что недостаточно радовался, наслаждался и веселился. Вот будешь ты на вершине, будешь богат, возможно знаменит и влиятелен, думаешь тогда ты не пожалеешь, что не отрывался с друзьями в институте, делая абсолютно любую дичь, которая только в голову взбредёт, когда тебе всё это уже станет недоступно? Не боишься, что с теплотой в сердце-то и вспоминать будет нечего? Юность должна быть безудержной, она у нас только одна, Минни. Ты что, только в пятьдесят лет думаешь идти и приключений на жопу искать? Да ты пока удирать будешь, весь песок осыплется и все кости покрошатся!       Это, конечно, классно, Минхо и вправду говорил дельные вещи, я и сам знал, что он абсолютно прав, но… От последних слов я был крайне возмущён.       С чего он взял, что в пятьдесят я не буду поджарым и завидным миллионером и плейбоем во всём соку?       Его плечо само подставилось под мой кулак. Он заслужил.       — Ой! ладно тебе, мне же просто к слову пришлось! Чего драться-то сразу… — шутливо, обиженным тоном, потирая ушибленное плечо, с надутыми губами протянул Хо, а затем, не получив нужной ему реакции, продолжил: — Так вот, думаешь ты сейчас не упускаешь ценное время и возможности? Не просираешь жизнь? М? Работа работой, но когда ты действительно наслаждался жизнью? А? Когда радовался, творил безудержную, невообразимую херь? Когда, мать твою, отрывался и как раньше проводил время со мной? Когда хобби своими занимался? И то, я твой лучший друг, поэтому и имею честь видеть тебя, такую занятую задницу, раз в неделю, а что насчёт остальных? Новые друзья? Знакомые? А родители твои тебя когда последний раз видели? А отношения ты хоть с кем-нибудь пытался завести? А спишь ты по сколько часов? А ешь ты сколько раз в день? Твой внешний вид говорит мне о том, что вообще ни одного — кожа, да кости вон, — упёр он одну руку в бок, а пальцем другой тыкал в меня, будто даже отчитывая, как учитель, когда ты выходил к доске и выдавал лишь тихое: «не знаю», «не понимаю», «не сделал», «забыл», на что шли однотипные и бесячие фразы: «А голову ты дома не забыл?» и т.д., вместе с ужасно длинными поучениями и отчитыванием тебя такого тупого и безалаберного по целому часу с брызжущей из дряхлого рта слюной. Но…       Все эти вопросы ввели меня в ступор… Я совсем не знал, что ответить… Отчасти даже ощутилась какая-то апатия и уныние от попытки самому же себе дать ответ хотя бы на один из них, отчего я и сам уже было начал чувствовать себя каким-то действительно неразумным человеком, который просто заблудился, обманывая себя, будто на самом деле знает, куда и зачем идёт, и как в итоге выберется из этого лабиринта…       — Я…э… Разве это важно? Причём тут это вообще? Хороший результат требует жертв, без этого никак. Нельзя ничего не делать и получить всё. Так не бывает. Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Это, блин, очевидно, — на словах про яичницу предательски заурчал живот. Чёрт.       — Ха, — как-то насмехаясь выдал он, оглядывая меня всего и задерживая взгляд на примерном местонахождении поющего в данный момент (очень не вовремя) кита в моём животе. — Да, ты прав, но не полностью, Су. Во-первых, не советую разбивать свои яйца для каких-то там яичниц, — боже, только не снова…       Он же не собирается начать нести свои странные и стрёмные шуточки, которые я далеко не всегда понимаю…       Мне кажется, я даже увидел свой мозг от того, как сильно закатил глаза.       — Во-вторых, стараться нужно, это да, но не отдавать всю свою молодость и жизнь на достижение результата и бесконечную работу. Как бы тебе потом не стало жаль, что ты не веселился, когда мог, как бы ты не впал в депрессию из-за того, что уже поздно отрываться и тупо не с кем, потому что ты стар и одинок, хоть и успешен. Тебе не нужно быть везде и всюду, хватая миллион дел, старясь в каждом преуспеть и стать самым лучшим, чтоб тебя ценили и любили, чтоб тебя признали, — произнёс он, пронзительно посмотрев мне в глаза, будто докопался до сути, будто развеял морок и увидел то, что было скрыто.       Не стоило сомневаться, что этот человек знал обо мне абсолютно всё. Что бы я ни говорил и делал, как бы ни врал себе и остальным — он будет знать и видеть всю скрытую правду, просто потому, что он видит меня насквозь. Он знает меня, как облупленного. Иногда даже лучше, чем я сам.       — Что? С чего ты вообще… — не успел я закончить мысль, как Хо уставился на меня с отчётливо читающимся в глазах: «Да ну?» или «Ты собрался пиздеть мне?». — Ладно, походу, можно и не пытаться врать и отпираться, причём даже не тебе, а себе, в первую очередь, — за неимением каких-либо аргументов и сил извиваться и препираться, пришлось просто сдаться, ибо он всё-таки был прав, что признавать было крайне тяжело и неприятно…       Сколько бы я себя ни убеждал в обратном, подобные мысли всё же поднимались и врезались в сознание откуда-то с его задворок, куда я их старательно запихивал всё это время, чтобы успешно обманывать себя, успокаивая этой сладкой ложью, ведь принять её было куда проще…       — Вот то-то же. Ты охуенный, Минни. И толпы текущих от тебя девушек, и, блять, даже парней это подтверждают. И всё это не изменится, если ты не будешь как и раньше впереди планеты всей. Или ты в айдолы метишь?       — Я не… Какой из меня, к чёрту, айдол?       — Иначе зачем тебе всеобщая любовь и внимание, которые, ты, кстати, ещё и не любишь. Ты максимально логичный, ты в курсе?       Он просто открыто насмехался надо мной сейчас. Настоящий, истинный лучший друг.       Я постарался так посмотреть на Хо, что сейчас ехидно лыбился, с максимальной злобой, будто я был ужасно оскорблен, и: «я же убью тебя, гад, и не посмотрю, что ты мой единственный и лучший друг» и «как ты вообще смеешь смеяться надо мной, а?». Захотелось даже голову ему отгрызть собственными зубами, чтоб он осознал свою ошибку.       Но в ответ он лишь рассмеялся, будто я ему тут шутки шутил или кривлялся аки клоун, скорее всего по той причине, что я ещё и надул губы по привычке, а потому, как обычно, выглядел не угрожающе и страшно, а мило, блять.       — Айщ, засранец. Я знаю. Да, я мистер «охуенная и непоколебимая логика». Я в курсе. Но я не могу от этого избавиться или что-то изменить. Я тупой и не могу это побороть. Доволен? — хотелось ещё и топнуть ногой, как обиженный ребёнок, чтоб дополнить картину милой и обиженной булочки, уже точно разбивая ту слабую и несуществующую, вообще-то, иллюзию злого и страшного дядьки.       — Доволен я буду тогда, когда ты будешь нормально жить, веселиться, и действительно наслаждаться этой жизнью, и, в конце концов, есть и спать, хотя бы по шесть часов. Пойми, я просто волнуюсь за тебя, а не пытаюсь доебаться или отчитать тебя. Я же тебе не мать. Я просто хочу, чтоб у тебя всё было хорошо, чтоб ты был здоров и счастлив, вот и всё, — произнёс Минхо, положив мне руку на плечо, делая глубокий вдох. — Мне важно…       — Я знаю, — тихо прервал я его. — Спасибо… — глаза в глаза, в моих — благодарность, в его — понимание.       — Так, ладно, и куда ты устроился? Какой график? Сколько платят? Далеко от дома? Зачем тебе вообще эта работа нужна, напомни-ка? — начал осыпать он меня вопросами, убирая руку с плеча и отходя на пару шагов, чтоб было удобнее размахивать руками во время разговора. Как всегда, мистер «тысяча вопросов в секунду» снова активировался.       — Работа в двадцати минутах езды. Уютное небольшое кафе. Работать буду сразу после учёбы. Два через два. Получать буду не особо много, но это всё же лучше, чем ничего. Сейчас в семье небольшие трудности, а впереди ещё и несколько танцевальных фестивалей, на которые нужно будет немало денег потратить, поэтому не работать не получится, хоть я и сам от этого бы с удовольствием отказался, ибо я не железный и дополнительные дела мне совершенно не нужны, но… Ничего не поделаешь. Радует только то, что это всё временно. И что работа не пыльная и в приятной обстановке. Кстати, там и работники все вежливые, отзывчивые, милые и добрые. Так что я там даже не устаю. Если я и работаю там физически, то морально только отдыхаю.       — Ну… — протянул Хо, глубоко вздохнув. — Ладно, что уж… Пусть. Если тебе это так нужно, то мне ничего не остаётся, как просто поддержать тебя и пожелать удачи. Кстати, кинь мне адрес, буду забегать иногда, чтоб взбодрить тебя, если будет время, чтоб ты совсем там в одиночестве не кис. Будешь жаловаться мне на жизнь в перерывах между обслуживанием клиентов, — завершил он, тут же начиная смеяться, издавая, как всегда, до нелепого смешные звуки, из-за которых всегда начинал смеяться и я, даже если мне было не смешно.       Его смех обладал поразительной заразительностью, перед которой невозможно было устоять. Вот и сейчас я смеялся лишь потому, что смеялся он. Бесконечный замкнутый круг. Даже живот схватило лёгким спазмом. Но, если быть честным — мне это безумно нравилось.       — Ха-ха-ха, х-хорошо, уф, — пытаюсь я отдышаться, — Но чуть позже, пока что не могу. Кстати, первая смена уже сегодня, поэтому после учёбы я сразу поеду туда, — произнёс я, вытирая слёзы с глаз.       — А, заебись, то есть мы ещё и домой вместе пойти не сможем. Ясно. Всё ясно. Всё с тобой, «друг», ясно… — наигранно обиженным тоном ответил Минхо, начиная отдаляться, потянувшись за рюкзаком, что валялся на подоконнике неподалёку.       — Ну Хо-о-о, переста-а-ань, — протянул я другу на ухо максимально милым голоском, каким только мог его сделать, когда подбежал к товарищу сзади и слегка напрыгнул на него, сжимая в объятиях, чтоб не дать ему уйти. — Так нужно, не дуйся. Ты мой самый любимый-прелюбимый друг, которого я очень-очень ценю-ю-ю, — завершил я, ещё сильнее сжимая Минхо в объятиях, чтоб он растаял от моего тепла под таким напором.       — Не верю, — отрезал брюнет, слегка повернув голову через плечо, чтобы взглянуть на меня.       Он сказал это так резко, что я даже немного испугался, из-за чего даже расслабил хватку, пребывая в некотором шоке, выпучив глаза, начиная уже было открывать рот, чтоб задать возникший от неожиданности вопрос.       — А вот если ты выдержишь это — поверю, — протянул он как-то заговорщицки, с опасным огоньком в глазах, а затем, молниеносно развернувшись ко мне уже всем корпусом, начал неистово щекотать, пока я медленно пытался понять, что только что произошло, не успевая выставить защиту его «атаке», чем он отлично и пользовался, щекоча до смерти.       Вот ведь гадёныш, знает же, что я ужасно боюсь щекотки. Снова он воспользовался тем, что прекрасно меня знал. Я обязательно отомщу ему в будущем…       — А-а-а, прекрати-и-и, пож-жалуйста! Я сейчас ум-ру-у! — пытался я спастись от смерти, всячески извиваясь.       — Вот будешь знать, как забывать обо мне, не уделяя внимания и времени! Это твоё наказание, аха-ха-ха-ха! — зловеще посмеивался Минхо, начиная бежать за мной, чтоб пытать и дальше, когда мне всё же удалось выбраться из его рук и пуститься в бег, дабы спастись от неминуемой кары.       Сказать, что все, кто находился в коридорах, смотрели на источник громких звуков — нас, как на двух самых тупых дебилов на свете — ничего не сказать. Да и какая разница, да?       — Отвали! Я обижусь на тебя, и тогда вообще не увидимся больше! Не смей! Ты достаточно пытал меня! Отстань, я сказал! — я уже было начал выдыхаться, давая другу опасно приблизиться к себе, как прозвенел спасительный звонок, заставивший друга резко сменить свою траекторию и побежать уже в сторону аудитории к преподавателю, что совершенно не терпел опозданий.       Я искренне надеялся, что он всё-таки опоздает, за что ему всенепременно должны будут вставить звезды.       Да, я очень хороший друг. А кто-то сомневался? Мстя — она такая.

***

      Остаток учебного дня прошёл без происшествий: скучные и нудные лекции, несложные практические занятия, подколы, шутки и нытьё Хо на переменах, а затем и долгожданный конец занятий.       После пар я сразу же, к огромному сожалению, отправился на работу, как и должен был, перед тем еле отлепив друга от себя, который напоследок посмотрел на меня взглядом обиженного щенка, которому наступили на хвост, а после, когда я уже начал отдаляться, всё же смирившись, кинул в след: «Файтин!», складывая одну руку в кулак, желая подбодрить меня.       Это было чертовски мило… И приятно. Но знать Мин об этом не будет, как и полагается у настоящих друзей.       До работы я добрался не особо быстро, потому как по счастливому стечению обстоятельств в это время весь общественный транспорт переполняли такие же отучившиеся, как и я, школьники и студенты, что направлялись может быть домой или ещё куда — не суть важно. Главное, что приятного в такой поездке было мало…       В автобусе, в котором пришлось добираться до нужной точки, было настолько тесно и душно, что я на все сто пятьдесят чувствовал себя консервой в банке. Меня настолько часто толкали, пихали и наступали на ноги, что хотелось уже было излить своё бушующее негодование на всех и каждого, избивая мысленно всех, кто попадётся, чтоб выпустить весь пар, что уже шёл из ушей. Я закипал, как чёртов чайник. Благо я всё же смог в такой толкучке и тесноте нащупать в своих карманах как никогда нужные спасительные наушники, что сразу же отправились в уши, затыкая их и отрезая меня от внешнего мира и его шума и хаоса, позволив раствориться в любимой музыке и найти в ней такое нкобходимое здесь и сейчас умиротворение, иначе неминуемо произошло бы что-нибудь неприятное и для меня, и для других (в моей голове, по крайней мере).       По долгожданному выходу из душного и переполненного автобуса, не успев вдохнуть свежего воздуха, я наконец увидел, что на улице уже давно шёл не то, что дождь, а целый ливень, о котором я не мог узнать из-за обступающих меня со всех сторон людей, за которыми я не мог разглядеть ни черта, вот вообще ничего, и услышать — из-за музыки в ушах. Взглянув на часы я понял, что уже опаздываю, в первый же, мать его, день. Прекрасно… А отсутствие зонта из-за прогноза, что совершенно его не предвещал, обещая вообще-то тёплый и солнечный весенний день, просто добивало…       В какой момент всё решило пойти по одному нежеланному и незавидному месту? Этот день решил меня убить? Почему сегодня? Почему сейчас? А дальше что? Я упаду в канализацию? Меня похитят инопланетяне? Тревожная истеричка внутри бушевала так же, как и погода.       — «Просто, блять, великолепно. Добраться бы вообще до работы…».       Хотелось кричать во всё горло и материть всё, на чём свет стоит, но это было мне не свойственно… Я скорее был из тех людей, что будут плакать из-за навалившихся проблем и несправедливости, чем кричать, злиться и драться. Вот и сейчас я был зол и недоволен, но бессилен, от чего в глазах скапливались непрошенные слёзы, которые я упорно сдерживал, чтоб не разреветься по такой тупой причине посреди дня.       Кажется, где-то определённо точно рыдал один психолог, который бы уволился с приобретённой депрессией после первого же сеанса с таким клиентом, по которому все белые комнаты тоскуют…       Если бы я дал волю своей внутренней «drama queen», умеющей запросто раздувать абсолютно все проблемы и ситуации до вселенских масштабов, то просто послал бы всё нахрен и пошёл бы есть шоколадный торт под грустные сериалы и фильмы, как и делал всегда, когда было трудно и хотелось пореветь от души, выпуская все эмоции и чувства. Но сейчас так сделать было невозможно, потому как впереди ещё была целая рабочая смена, после неё — легко, но не сейчас. Первая смена. Смена, на которую я уже опоздал. Облажался, не успев поработать…       Просто потрясающе, ничего не скажешь. И привет тебе, нарастающая тревожность в заднице…       От полного погружения в негативные эмоции и пробирающего до костей холода и неприятного чувства из-за полностью намокших кед, что сейчас хлюпали при каждом шаге, и меня, промокшего до нитки, как последняя сутулая собака, всё-таки приближая меня к истерике, спасла неизвестная, новая мне песня, что заиграла в наушниках, как реклама между моими треками, что были в составленном мною специально под себя плейлисте, каждый из которых я уже успел выучить, как и их последовательность, а потому неладное я заметил сразу, обостряя слух и направляя всё внимание на неё. Сначала мне хотелось её как-нибудь переключить, убирая рекламу, но возможности сократить её или убрать не было, а потому мне пришлось её слушать до конца отсчёта, но когда оставалась пара секунд до конца — мне захотелось, чтоб она не заканчивалась, играя полностью, а не жалкие пару секунд, но, пока я доставал телефон, чтоб попытаться найти её — реклама закончилась, выставляя перед моим лицом уже знакомую заставку следующего трека из моего плейлиста, унося в неизвестность таинственную незнакомку. Ещё одно разочарование…       Добравшись, наконец, до кафе, я уже действительно промок до нитки, ненавидя всех и вся за то, что всё сложилось подобным образом.       Меня уже было хотели отчитать за опоздание, но смягчились, заметив моё состояние и внешний вид, строго предупреждая, что прощают мою оплошность, но только на первый раз, предупреждая, что бы дальше такого я себе не позволял, если хочу продолжать здесь работать. И после моих тысячных извинений и обещаний, что такое не повторится, меня всё же отпустили, передавая в руки старшего продавца, что сейчас был приставлен ко мне, как тот, кто должен обучить меня и показать что к чему, помогая со всеми возникающими вопросами, которых, очевидно, был целый океан…       Мне очень повезло, потому как моей «нянькой» оказался добрый и вежливый парень, сразу же предложивший мне сухую одежду и тёплую чашечку ароматного чая, помогая разобраться во всём, неторопливо показывая, что, где и как, с улыбкой наблюдая за мной, и так же с улыбкой поправляя меня, если что-то не получалось, чему я был очень благодарен, ибо я и без того достаточно сильно переживал из-за всего сразу, поэтому такая его реакция — помощь и поддержка без негатива, просто спасали от взрыва из-за перенапряжения и бурной атаки тараканов тревожности в голове.       До кафе, и даже уже в нём, практически всю смену та самая случайная песня не выходила у меня из головы, сводя с ума, заставляя даже иногда одёргивать себя, когда приходило осознание, что вместо того, чтобы слушать пояснения чего-либо от старшего, я напевал засевшую в голове мелодию.       Эта песня… Как-то запала в самую душу, найдя там свой отклик, осев где-то глубоко в сердце… Всё, что я успел услышать и понять — песня была, вроде как, о фальшивой любви:       «Ради тебя я мог бы притвориться, что мне весело, когда мне грустно,       Ради тебя я мог бы притвориться, что всё хорошо, когда мне больно.       Я мечтал о любви идеальной, но свои чувства прятать — неправильно…       Я вырастил цветок, что не сможет расцвести       В мечте, которая не может сбыться…»       А дальше я уже не помнил и не слышал. Но даже этот кусочек вызвал во мне какую-то глубинную боль, пронзая сердце…       Уже даже хотелось подойти к кому-нибудь и начать напевать мотив, лишь бы мне только сказали название, пусть даже и назвав странным и чокнутым — неважно, только бы помогли найти песню. Таким вот образом выглядели будни чертового меломана… Иногда это было сродни шилу в одном месте, будто самый вредный червь как паразит засел в мозгу и высасывал все соки…       Но сделать я так, увы, не смог бы, иначе бы меня уж точно уволили, и за опоздание в первый рабочий день, и за то, что я докучаю посетителям, отпугивая их, а это явно не хорошо, как минимум. А потому мне оставалось только надеяться, что когда-нибудь я всё же её найду, либо же просто забуду, хотя второе было очень даже маловероятно… И сделаю вид, будто меня останавливало только это, а не моя доводящая до приступов неконтролируемого страха стеснительность и частичная социофобия. Не-а. Нет такого, точно.       Хотя, если подумать, я впервые испытывал подобное из-за услышанной мельком песни, ещё и не целиком. Но было в ней что-то такое — манящее и захватывающее, пусть и не сразу. Удивительно…       В принципе, если не учитывать историю с непростой дорогой к этому кафе, и докучающей неизвестной песней, то первый день на работе прошёл относительно неплохо… Клиенты попадались вежливые и приятные, без каких-либо странных запросов и различных тараканов в голове, как успел рассказать мне Вонхо-хён о своём опыте, от чего я уж было пожалел, что вообще сюда устроился, но он, посмеявшись, уверил, что такое случается не часто и в целом работёнка спокойная и относительно лёгкая, после чего я немного даже расслабился, спокойно выполняя свою работу пока что в качестве стажёра, одаряя посетителей даже не вымученной, а вполне себе искренней улыбкой.       Почти под конец смены, расслабившись в компании старшего, я уже было начал верить, что хотя бы завершение дня будет без проблем, что всё оставшееся пройдёт гладко, и что все несчастья меня уже оставили, полностью разжав напряжённые ягодицы, но, как оказалось, это было зря…       В считанные секунды, абсолютно неожиданно для всех, нарушая атмосферу спокойствия и вечерней сонливости, в кафе молниеносно, чуть ли не сбивая людей по пути, влетел какой-то худой, стильно одетый, с виду, вроде, паренёк, облачённый во всё чёрное. Практически всё его тело было спрятано за одеждой, не давая разглядеть что-либо опознавательное, и даже лицо, чтоб дать понять, что это был за человек. Почему-то сразу же голову прострелила шальная мысль, будто этот человек скрывался, или, может, прятался от кого-то, будто таким образом он совершенно не хотел, чтоб его не дай бог кто-нибудь узнал… Обычно так делали преступники, ну или звёзды какие-нибудь, как я видел в фильмах, но ни разу не наблюдал в жизни. Вспыхнула надежда и немая мольба о том, чтобы этот незнакомец оказался хотя бы вторым вариантом, ибо пострадать от рук какого-нибудь нарушителя законов мне бы совершенно не хотелось. И не то, чтобы конкретно здесь и сейчас, а в целом…       — Помогите, пожалуйста! У вас есть, где можно спрятаться? Прошу! Я заплачу́! — испуганно и взволнованно произнёс парень, оглядываясь по сторонам, подбежав к Вонхо-хёну, потому что тот оказался к нему ближе всего из нас двоих, тут же вцепившись в его руку мёртвой хваткой, стараясь говорить так, чтобы слышал его слова лишь тот, к кому он обращался. И никто больше. Даже я с трудом мог всё расслышать, находясь сейчас не так далеко от эпицентра событий.       Странно…       — Что у вас произошло? От кого вы бежите? — участливо поинтересовался Вонхо, в одно мгновение обретая всю серьёзность, мастерски включаясь в происходящее.       — Я позже вам обязательно всё объясню, и мы вместе решим все возникшие проблемы, а сейчас просто помогите мне спрятаться, пожалуйста. У нас мало времени, они уже близко, они уже поняли, где я скрылся. Прошу! Мне просто нужно где-нибудь спрятаться… Я обещаю, я всё объясню. Только прошу, не говорите никому, что видите сейчас. Если вас спросят, пожалуйста, скажите, что вы никого вроде меня не встречали, пожалуйста, — тараторил незнакомец, сжимая плечи Вонхо, начиная нервничать всё больше с каждой секундой, увидев кого-то за стенами кафе.       — Хорошо-хорошо, мы вам поможем, не бойтесь, — уверенно, но при том мягко ответил старший, — Сумин, — позвал он меня, не оборачиваясь, пытаясь успокоить странного парня, — Отведи его в подсобку и посиди там с ним какое-то время, на всякий случай, а я останусь за кассой, твоя смена окончена, так что можешь пойти домой, когда этот человек успокоится и будет готов выйти оттуда. Вещи оставь там же. Я сам с тобой позже свяжусь.       Всё это время я стоял в максимальном шоке, не зная, что делать и куда себя деть, потому что такое в моей жизни происходило впервые. Я понятия не имел, как нужно себя вести. Я был конкретно напуган происходящим, а непонимание ситуации только обостряло это чувство, заставляя дико паниковать. Мозг сдавал «назад» всё больше и больше, упираясь в тупик.       Поначалу я даже не понял, что Вонхо-хён что-то сказал именно мне, но после того, как он крикнул: «Ну же!», я всё же сдвинулся с места, в моменте вспоминая, как пользоваться телом, принимая парня на себя, что тут же вцепился и в меня той же мёртвой хваткой, будто утопающий в спасателя, продолжая испуганно оборачиваться и трястись от страха.       Я быстрым шагом начал уводить его прочь, и когда наши спины практически скрылись за поворотом, ведущим в подсобку, я краем уха услышал какой-то шум, какие-то крики, визги и писки, и тысячи вопросов о том, где тот самый парень, который сейчас отдавит мне руку, на что Вонхо-хён отвечал спокойным и дружелюбным тоном, коим мы обязаны были разговаривать с посетителями, что парня с таким описанием он не видел, предлагая либо покинуть кафе, либо сделать заказ, на что люди, которые и создавали этот шум, начинали возмущаться, создавая ещё больший шум и гам, из-за чего чужак сжимал мою бедную руку с большей силой, прижимаясь ко мне всем телом, а потому нам даже пришлось значительно ускорить шаг, дабы предотвратить развитие каких-либо дальнейших, скорее всего, неприятных событий.       Зайдя в подсобку и тут же заперев её за собой, подумав, что лишним это не будет, как и всю дорогу до неё, я попытался отстранить напуганного кем-то или чем-то парня от себя, но получалось это просто отвратительно, точнее не получалось от слова «совсем», так как парень был напуган чем-то так сильно, что боялся даже на секунду отпустить меня, хотя бы немногим расслабив хватку на моих руках, на которых, возможно, уже появились следы от его цепких пальцев. Ну или точно появятся…       Только после того, как за неимением иных идей в моей на половину работающей из-за происходящего сейчас голове, я в утешительном, успокаивающем жесте погладил незнакомца по напряжённой спине, постоянно, раз за разом, максимально дружелюбным и спокойным тоном, вызывающим доверие, переходя на тихий шёпот, проговорил, что всё позади, что его не найдут, что мы ему поможем, убеждая в том, что он сейчас находился в полной безопасности, и что с ним теперь всё будет хорошо — он всё же отпустил меня, тут же отходя на пару шагов, смущённо топчась на месте, не решаясь поднять голову.       — «Какой-то он странный…», — подумал я уже было, но быстро смекнул, что сам я в подобной, не дай бог, ситуации, возможно, выглядел бы куда более странным человеком, и вёл бы себя, скорее всего, куда менее адекватно, так что…       Повисла крайне неловкая пауза.       В такие моменты, если не проявить инициативу самому, то ожидаемо можно мяться тут обоим очень и очень долго, чего мне абсолютно не хотелось, а этому парню сейчас было явно не до каких-либо инициатив. Что ж…       — Я принесу вам горячего чая, чтобы вы могли успокоиться. Подождите тут, я скоро вернусь.       — Нет! Не уходите… Мне не нужен чай. Я просто… Побуду тут некоторое время, а потом уйду, когда опасность минует. Просто побудьте здесь со мной некоторое время, если сможете, мне сейчас слишком страшно оставаться одному… — сквозь маску дрожащим голосом произнёс незнакомец.       — Хорошо, как пожелаете. Я останусь здесь, пока вам не станет лучше, а затем помогу вам выйти и безопасно покинуть наше кафе, — произнёс я после глубокого выдоха, пытаясь привести и свои чувства в норму, потому как успел во всей этой суматохе порядком напугаться и сам, уж точно потеряв с десяток нервных клеток.       — Спасибо вам большое! Я безмерно вам благодарен, и обязательно отплачу вам за вашу помощь! Вы очень сильно помогли мне… Вы буквально спасли меня! Я отплачу всем, чем смогу… — громко проговорил парень, низко поклонившись в знак искренней благодарности, чем вызвал у меня удивление, смущение и, признаться, недоумение, из-за чего я уже было хотел открыть рот, чтоб попросить его немедленно подняться, сказав, что это лишнее и нам достаточно слов, но он успел разогнуться раньше, а потому я тут же захлопнул раскрытый рот обратно, продолжая вопросительно смотреть на него.       — И… Раз уж так вышло, то… Наверное, мне стоит объясниться, — попытавшись успокоиться и прийти в некое подобие нормы, протянул парень, так же глубоко вздохнув, принимая решение сделать что-то, какой-то шаг и со своей стороны, проявляя ту самую инициативу, которую я совершенно не ожидал. Это было достаточно смело.       Я не знал, к чему он вёл, а потому лишь напряжённо сканировал человека напротив, пытаясь понять, что тот сейчас имел ввиду. Я было подумал, что он просто что-то скажет, буквально объяснит что-то на словах, но… Сделал он другое.       Снимая вдруг с головы панаму, следом снимая и маску с лица вместе с тёмными очками с глаз, чего, вообще-то, как я думал, он мог и не делать, ведь этот парень, вроде как скрывался, и видимо от всех, он, поднимая голову, наконец, вверх, произнёс:       — Я…       Но ни он, ни я, не нашли сил продолжить былую мысль, потому как мы оба в этот самый миг увидели перед собой… Второго себя…       Какого чёрта…       Мы оба будто смотрели в своё отражение, но уже не в зеркале.       В живое отражение.       Да, в отражение. Но при том, в такое же чёткое, такое же явственное, будто мы оба действительно смотрелись в зеркало, будто смотрели на своё же фото, на портрет самого себя, только уже пугающе, неестественно реалистичный, отчего в этот момент я ярко и чётко ощутил себя чёртовым Дорианом Греем.       Только вот…       Это всё не было чьей-то фантазией, сном или видением — это было на самом деле. Здесь и сейчас.       И ни один из нас не был ни волшебной иллюзией, ни творением чьих-то коварных рук безумного ума. Мы оба были настоящими. Оба находились в одном месте, забывая дышать, моргать и что-либо осознавать. Мы оба существовали в этом мире.       Одновременно.       Одинаково.       И сейчас так же одинаково стояли в полном ступоре, с распахнутыми глазами и с раскрытыми в немом шоке от полного непонимания ртами.       Как такое вообще возможно?       Разве бывает такое в жизни?       Это не сон…?       Я — это он, а он — это я?       Мы — отражение друг друга…?