Темная сторона твоего сердца

Сейчас Ловино думал лишь о том, как сбежать и спрятаться. Больше всего на свете ему хотелось погрузиться в темноте и тишине, но так как пока не имел возможности, от отчаяния свернулся на сидении такси и слушал голос Феличиано по телефону. Конечно он знал, что Антонио сидел рядом, но не мог позволить ему дотронуться до себя или иметь даже самого малейшего контакта... потому что боялся боли, боялся, что мысли испанца причинять ему вред. И снова всё было поглощено страхом и болью, как всегда, как в течении всей его жизни. Теперь он не желал ничего больше чем, чтобы всё это прекратилось. Когда такси остановилось, и он увидел брата у своей двери, итальянец моментально вылез, побежал к нему, схватил его за руку и потащил в спальню. Даже не замечая, что захлопнул дверь перед лицом Антонио. Старший близнец потянул брата к кровати, положил себе его тёплые, успокаивавшие руки на уши и наконец выпустил длинный стон, наполненный страданием. По его лицу текли слёзы. Так сжимая пальцы младшего, что те покраснели, он зажмурил глаза и попытался остановить плач, но не получалось. — Как же больно, — выдал он между стонами, чувствуя, как Феличиано своими руками старался изолировать его от всех звуков. — Мне так надоело... так надоело всё это слышать, — сказал Ловино дрожащим голосом, а тем временем младший положил свой лоб на его, пытаясь утешить его тем, что всё уже прошло, что он находился с ним рядом... и в безопасности. В течении всего этого времени, Феличиано не произносил ни слова, а успокаивал запуганного брата одними своими мыслями, пока тот цеплялся за него, боясь отпустить. Оба свернулись под одеялом, которое вскоре превратилось в баррикаду, защищавшую их от звуков, погружая в приятную темноту. Высохшие слёзы на щеках Ловино придавали ему внешность ребёнка, но зато он хоть немного успокоился. — Фели, думаешь, что бог меня наказывает? Может, я в какой-нибудь прежней жизни что-то ужасное натворил, а теперь расплачиваюсь за это... моя душа тогда не попала в ад, но вместо этого у меня жизнь теперь как в аду, — сказал он еле слышимо, снова боясь собственного голоса. — Ве~ не говори такого, братик. Бог не мстительный. Вспомни, что нам говорила мама, когда мы ходили в церковь: Бог не даёт нам трудности, которых невозможно преодолеть, — ответил Феличиано тоже почти шепотом, не убираясь ни сантиметра от брата, которого эти слова видимо не устраивали. — Но я не такой сильный... и никогда не был. Просто хочу, чтобы всё это наконец прекратилось, — возразил старший и нахмурился, когда почувствовал новый припадок боли в голове. Затем решил замолчать, снова закрыть глаза и постараться заснуть, чтобы облегчить эту боль хотя бы на немного. Спустя пару часов, Феличиано, проверив, что брат крепко спал, осторожно встал с кровати и накрыл старшего одеялом, который до сих пор держал руки на ушах. Со вздохом, младший в очередной раз задал себе вопрос, почему только один его брат родился с этим проклятием и как выглядела бы их жизнь, если вместо него он сам, Феличиано, был в состоянии слушать мысли и чувства других людей. Каждый раз он приходил к одному и тому же выводу: Родился бы он с этой способностью, тогда с большой вероятностью не дожил бы до 23 лет. Затем Феличиано плотно задвинул занавески и подкрался к двери, выходя из спальни. Но стоило ему зайти в гостиную, он закричал от испуга при виде Антонио, дремавшего в кресле. Тот моментально проснулся. — Не бойся, это я, Антонио, пар- сосед Ловино. Ты же меня уже знаешь, — поспешил он объяснить итальянцу, который был уже готов убежать и вызвать полицию. — А да, верно, — сказал Феличиано и внимательно осмотрел другого парня, пару раз моргая. — Извини, но что ты здесь вообще делаешь? - спросил он наконец, пытаясь не звучать грубо. Испанец показал удивление или, вернее говоря, лёгкую озадаченность от такого вопроса. — Я приехал вместе с Ловино и до сих пор не ушёл отсюда, — ответил Антонио, соображая, что Феличиано его при их прибытии вообще не заметил. — А, понятно. Ну тогда спасибо тебе, что привёз моего братика, ве ~ — поблагодарил итальянец тоном, которым дал понять, что Антонио мог идти домой. Но тот не собирался просто так уходить без единого объяснения. — Как там Ловино? — поинтересовался он, приближаясь к Феличиано и глядя на спальную дверь, перед которой тот стоял. Будто рефлекс, итальянец так подошёл к испанцу, что тот не мог больше сделать шага. — Ему уже лучше, он спит, — ответил младший близнец с улыбкой. Антонио начал волноваться ещё больше. А разве он не думал повести брата к врачу? — Эй, извини за бестактность, но что с Ловино вообще происходит? У него какая-то болезнь? И чем ему можно помочь, когда ему так плохо? — спросил Антонио, надеясь получить хоть от брата какой-нибудь ответ. Феличиано как-то странно на него посмотрел. Это не был тот пронзительный взгляд, так похож на тот от Ловино, а такой, будто он имел какие-то глубокие сомнения. — Мой брат тебе ничего не сказал? — переспросил он. Испанец покачал головой. — Странно, а я думал, ты уже знаешь, — заметил Феличиано, слегка двигая голову в сторону. — Что? О чём ты говоришь? — Антонио почувствовал лёгкое отчаяние. Он ненавидел, что являлся единственным, которого исключали из этой великой тайны. — Ты для моего брата не просто сосед, верно? — узнавал Феличиано, снова весело улыбаясь. Антонио моментально покраснел. — Мне это стало ясно, потому что Ловино никогда прежде не вступался за другого человека кроме меня, а ещё никому просто так не удалось бы потащить его в город... вот поэтому я предполагал, что он тебе уже всё рассказал, ты явно особенный человек для него, — объяснил итальянец своим тонким голоском, на что испанец ещё сильнее покраснел и ощутил некое облегчение. Но одновременно у него возникли ещё больше вопросов. — Да, может ты и прав, но я никак не пойму, что с Ловино происходит и почему он не хочет мне ничего рассказывать. Зачем вы оба говорите загадками?! Что может быть таким ужасным, что мне нельзя знать? — Антонио отчаивался всё больше и больше. Но Феличиано не терял спокойствие. — Ве~ уже поздно, думаю, тебе пора домой, — поменял он вдруг тему, глядя на тёмное небо через окно. Антонио нахмурился и чуть не закричал, но решил держать себя в руках. — Это ты меня так пытаешься выгнать? — Ну, я не хотел звучать грубо, — признался Феличиано, неловко хихикая. Испанец издал что-то вроде фырканья и повернулся к двери, понимая, что он от брата итальянца тоже ничего не добьётся. Он перешагнул порог, но прежде чем уйти, на секунду остановился и обернулся к Феличиано. — Что-то мне кажется, что я тебе не нравлюсь. Правда? — спросил он, на что итальянец посмотрел на него слегка смущённо, но не прекращая улыбаться. — Дело не в том, что я имею что-то против тебя или считаю тебя неприятным человеком... у меня другая причина. — Сказав это, младший итальянец закрыл дверь, прислонился к ней спиной и тяжело выдохнул. Конечно, он не имел ничего против Антонио, ведь прекрасно знал, что Ловино не связался бы с плохим человеком. Да он сам хотел верить, что испанец хороший парень, но никак не мог прекратить боятся, что Антонио когда-нибудь неосознанно сможет причинить брату боль какими-то мыслями, оставляя у того рану, которая наверняка никогда не заживёт. В добавке ко всем, которые уже были. Феличиано помотал головой и вернулся в спальню, снова ложась к брату и, как всегда, когда тот спал, позволяя себе свободно думать, зная, что его не услышат. Как же он хотел поменяться с Ловино местами, чтобы тот смог вести нормальную жизнь. Ну хоть на один единственный день. Ночь проходила относительно спокойно. Ловино отходил от боли, а Антонио тем временем пытался заснуть, но всё больше мыслей спутывались у него в голове, и он вдруг почувствовал фрустрацию, которая к утру, когда надо было уже вставать, превратилась в ужасное настроение. Испанец, который почти всю ночь не смог сомкнуть глаз, ударил рукой свой будильник, чтобы тот прекратил наконец противно пищать. Ведь проснулся же он уже. Ворча, парень залез в душ, а потом потащился одеваться, совершенно игнорируя Тортугу, который мяукая ходил за ним, с большой вероятностью, потому что хотел есть. Но Антонио был слишком погружен в своё плохое настроение и свои мысли, чтобы хотя бы один раз удостоить его взглядом, прежде чем выйти из дому. Он отправился в путь. Было еще рано, солнце едва только поднималось, поэтому вероятность столкнуться с Ловино была мала. Но вообще-то, он сейчас не хотел его даже видеть, ведь злился, и с полным правом. Хотя, словно судьба хотела ему окончательно испортить день, он, направляясь к остановке автобуса, вдруг услышал, как итальянец его звал. Антонио фыркнул и остановился, потом ментально подготовил себя на пару секунд и с улыбкой обернулся в сторону Ловино, который, одет в пижаму и свитер против утреннего холода, чуть ли не бежал к нему. — Доброе утро, Ловино. Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался сиявший испанец. Другой парень внезапно остановился и странно на него взглянул, словно внимательно осматривал его. А потом нахмурился. — Лучше... — ответил он резким тоном, с неодобрением глядя на его улыбку. — Очень рад это слышать. Прости за вчера, всё-таки не надо было тебя таскать в город, я же знал, что ты не хотел и... — А ты себя как чувствуешь? — перебил его Ловино. Уже привыкший к этому испанец замолчал и ещё больше расширил свою улыбку. 《А как ты думаешь? Я единственный придурок в этом мире, который не знает, что к черту с тобой происходит. Задай этот вопрос лучше своему "братику", ведь кроме него тебе, оказывается, никто не нужен.》 — Хорошо, конечно. Честно говоря, я не сильно прекрасно спал, потому что волновался за тебя, но теперь, видя что тебе лучше, мне тоже хорошо, — ответил он хихикая и посмотрел на свои наручные часы. — Извини, Ловино, мне пора, а то опоздаю. Будь осторожен и не смотри так на меня, я в порядке, честное слово, — добавил он и приблизился к итальянцу, чтобы быстро поцеловать его на прощание, но тот отошёл назад, сердито глядя на него. — Ты врёшь, — заметил Ловино, на что испанец снова засмеялся так, что мог бы обмануть кого угодно. — Ну что ты говоришь? Конечно не вру, я в порядке. — Соображая, что итальянец не даст поцеловать себя в губы, Антонио чмокнул его в щеку, повернулся и пошёл дальше. — Не смей мне врать, идиот! — крикнул, или вернее, заорал Ловино так, что Антонио подпрыгнул. С широко открытыми глазами, он повернулся к итальянцу, удивляясь, как тот мог быть таким уверенным, что он не говорил ему правду, и задал себе вопрос, как Ловино это делал, как мог всё так точно угадать, что у него происходило в голове. — Ну тогда скажи мне наконец, что к черту с тобой происходит! — закричал Антонио, заканчивая свой театр, что "все хорошо". — Ты не хочешь, чтобы я тебе врал, а сам мне ни слова не говоришь о себе, даже в самые тяжелые моменты. Не будь таким эгоистом, Ловино. 《Почему ты мне ничего не говоришь? Почему меня исключаешь? Почему тебе вчера нужно было позвать брата, если я был рядом?! Почему ты меня не попросил о помощи?... Почему я тебе не нужен?...》 — Знаю, что звучит глупо и сам себя чувствую дураком, за то что ревную к твоему брату. Ведь вы братья и конечно знаете всё друг о друге, но я тоже рядом с тобой. Мы пара! Неужели ты не знаешь, что это значит?... С тех пор как мы познакомились, ты всегда находился рядом со мной, столько раз спасал меня, а я... Кто я вообще для тебя, Ловино? Человек с которым целуешься, и после этого отправляешь домой спать? 《Почему ты не испытываешь такие чувства ко мне, как я к тебе? Почему ты меня не любишь так сильно, как я тебя?》 — Конечно нет, дело не в этом. Ничего против тебя, просто Феличиано знает кое-что обо мне, — пытался объяснить итальянец, не понимая, почему Антонио устраивал такой скандал. Неужели он думал, что Ловино просто так пустил бы каждого, кто попался, в свою жизнь? Чего он ещё от него хотел, чтобы убедиться в том, что он имел к нему те же самые чувства? Как один единственный секрет мог создать такую огромную дистанцию между ними? — А мне нельзя? — переспросил Антонио с лёгкой надеждой. Но Ловино вдруг ужасно испугался и выглядел, будто пятился назад, хотя на самом деле не делал ни шага. — Нет. Пока ещё нет, — ответил он лишь, на что испанец выдал сухой смех без никакого юмора и печально улыбнулся, в поисках правильных слов. — Знаешь что, Ловино? Иногда у меня впечатление, что ты знаешь совершенно всё о других, что одним лишь взглядом узнаешь каждую деталь их жизни. Но стоит кому-то попытаться узнать что-нибудь о тебе, ты этого не допускаешь и прячешься... и, честно говоря, я это считаю несправедливо, — сказал он и снова посмотрел на часы. — Мне пора. — И в это раз ушёл на самом деле, оставляя Ловино позади. Тот едва ли не закричал от ярости, злясь на испанца, потому что тот не понимал, и на самого себя, потому что не давал тому понять. Дело же не было только в том, что он не мог открыться и рассказать ему свои секреты... а риск просто являлся таким огромным, что он даже не знал, чем он бы больше испортил их отношения: фактом, что мог слышать все мысли испанца, или фактом, что не мог тому об этом сказать. Ворча и едва не крича, итальянец тяжелыми, почти агрессивными шагами вернулся домой. Захлопнув дверь так, что окна задрожали, он увидел, как Феличиано, который только что встал, всё ещё сонным выходил из спальни. — Что случилось, брат? До сих пор ругаясь себе под нос, старший направился к дивану и плюхнулся на него. — Случилось то, что, или Антонио придурок, или я. Или просто у меня судьба такая, что всё относительно хорошее в моей жизни должно обязательно пойти к черту, может, потому что бог меня не любит. Скажи мне, Феличиано: Откуда берётся у людей эта дурацкая потребность знать всё о других? Почему его не удовлетворяет просто быть со мной и всё? Ничего не понимаю. Люди такие странные, что мне уже надоело. Я так и знал, что лучше всего избегать всех. Чего я был таким идиотом и связался с ним? Это очередное наказание бога или я на самом деле умственно отсталый? — жаловался Ловино, зараженный плохим настроением испанца, и лупил подушки на диване, словно хотел этим способом выпустить свою злость. А его терпеливый брат тем временем сел рядом с ним и слушал. — И самое страшное, Феличиано, это то что вся эта ерунда закончится, если я только расскажу ему правду, но... — Но? — дал младший брату ему толчок. — Но я почти уверен, что он будет меня ненавидеть, если всё узнает. Что будет думать, какой я ужасный и отвратительный, — заключил Ловино, ясно вспоминая, что Антонио ему однажды ответил, когда он ему намекнул, что может существовать кто-нибудь, кто умеет слышать мысли. — Это не удивительно, не думаешь, братик? Страшно же одно лишь представление, что какой-то человек знает всё, что ты думаешь и чувствуешь, — сказал Феличиано. Ловино на него посмотрел, будто не узнавал его, но младший несмотря на это продолжил. — У всех людей есть сторона, которую они никому не хотят показывать, части их жизни, которых прячут, потому что они слишком личные или просто некрасивые и болезненные. А теперь представь себе, что вдруг появится кто-нибудь, кто в состоянии их раскрыть. Конечно, это сначала звучит ужасно... хотя я уверен, что со временем люди смогут это принят, принят обстоятельства, попытаться тебя понять. Для меня было бы хуже, если этот, который умеет читать мои мысли и чувства, мне об этом не скажет, тогда я бы себя ощущал обкраденным. Решение твоё, братик: Или ты хоть один раз в жизни постараешься поверить в другого человека или продолжишь наблюдать, как всё разрушается. — Феличиано смотрел на брата интенсивным взглядом, снова напоминавшим о том, что они были близнецами. — Ве~ но если ты выберешь второй вариант, тоже не страшно, ведь тогда я опять стану единственным мужчиной в твоей жизни, и ты позабудешь об этом парне, который мне не нравиться, — вернулся он к своему обычному выражению и типичному весёлому голоску, собираясь броситься в объятия брата. Но тот его сильно ударил по голове. Феличиано начал, как всегда, хныкать. — Сначала ты несёшь философские речи, а потом такую ерунду, — возмущался Ловино. Младший засмеялся, поскольку заметил, что настроение брата улучшилось, хоть на немного. Однако теперь старший начал размышлять о других вероятностях... от парализующего представления о том, как он набирает смелости доверять другому человеку, от одной лишь мысли, на него напал такой страх, что его затошнило, но Феличиано был прав. У него ещё была возможность продолжать прятать свой секрет и смотреть, как Антонио всё больше удалялся от него. Вот так просто и легко. — Никто меня не предупреждал, что будет так сложно. Надо, чтобы прежде чем входить с кем-то в отношения, давали контракт со всеми объяснениями, что туда входит, который надо подписывать, будто продаёшь душу дьяволу, а ментальное здоровье тому другому человеку, — жаловался Ловино и фыркнул. Феличиано снова засмеялся. — Ве~ даже если бы существовал такой контракт, люди бы всё равно не читали каждую деталь, потому что так сильно нуждаются в любви, — заметил он и встал, чтобы пойти приготовить завтрак. — И вот поэтому они дурные и я их всю жизнь избегаю. Они как паразиты-лгуны, которые присасываются к другим, чтобы напиться одобрением и прочей фигней. А теперь ответь мне на один вопрос: Когда я успел тоже превратится в такое, Феличиано?! 《Когда влюбился.》 Ответил Феличиано мысленно с кухни, на что Ловино ощутил желание закопаться в диван и никогда больше оттуда не вылезти. Остаток дня прошел нормально, ну, так нормально как мог быть для одного мрачного испанца и одного растерянного итальянца. Оба поняли, что отношения не состояли из одной любви, как показывали в фильмах, а столкнулись с реальностью, где секреты иногда могут создать громадные трещины, где страх может превратиться в самого худшего врага и где терпение и уважение подвергаются испытанию. Хотя со временем Антонио немного успокоился и принялся обдумывать всё с другой точки зрения. Теперь он себя чувствовал настоящим идиотом и сообразил, что давить на Ловино, чтобы тот ему всё рассказал, не являлось самым лучшим способом. Надо было только вспомнить, каким он был сам: парнем, который ни один раз в жизни не признавался о своих истинных чувствах и мыслях. Он же сам вёл жизнь полную секретов и лжи, исполнял вечный театр на сцене по имени рутина, и построил из своей улыбки персонажа, который не был в состоянии говорить что-нибудь другое кроме "Я в порядке". Как у него тогда повернулся язык назвать Ловино эгоистом? Чем больше он об этом думал, тем сильнее ему хотелось исчезнуть с лица земли, чтобы не создавать итальянцу проблемы. Ведь вместо того, чтобы понять, что тот тоже мог иметь мучительные секреты, он решил давить на него. Без никакого чувства такта. Это сторона самого себя, которую он так ненавидел, эта часть его характера, похожая на примитивную жадность просто захватила его. — Что я делаю? — спросил сам себя Антонио, прислоняясь головой к автобусному окну, вспоминая то, что случилось этим утром, и задавая себе вопрос, осталась ли у него возможность всё уладить. К его удивлению, оказалось, что да. Когда автобус доехал до его остановки, парень вышел и потащился домой, пытаясь медлить как только мог, потому что боялся встречи с Ловино, которому наверняка уже надоело возиться с ним... Но подходя наконец к своему дому, он обнаружил итальянца сидевшего на ступенях у его двери. На пару секунд, это зрелище напомнило ему тот день, когда он возвращался из клиники, а Ловино ждал его, чтобы выругать и пригласить ночевать у себя. Антонио всё прекрасно помнил, помнил, что Ловино тогда, несмотря на свой сморщенный лоб, не злился. Со временем, испанец научился отличать по лицу итальянца, когда тот по-настоящему сердился, а когда просто нахмуривался как всегда. Он подошёл поближе. Ловино сразу же вскочил со ступенек, как только увидел его. — Антонио, я... — Прости! — прервал его испанец и поспешил взять за руки. Итальянец не понимал причину извинения. — Прости меня за мои слова сегодня утром, я злился и не думал прежде чем говорить, — попросил Антонио полный раскаяния, сжимая его руки. Ловино молча слушал его. — Я понимаю, если ты ещё не готов рассказать мне всё о себе, сам же знаю как трудно говорить другим о своих секретах. Нет, серьёзно, я всё прекрасно знаю, поэтому прости, что так на тебя давил. Не бойся, я останусь с тобой... и буду ждать, пока ты сам захочешь. 《Я буду ждать, пока ты не убедишься в том, что я тебя не предам. Всё равно что ты прячешь, я тебя никогда не покину, ни за что на свете.》 Ловино слышал, каким решительным тоном испанец это думал, и не мог иначе, чем тоже крепко сжать его руки, но не потому что был растроганным от этих красивых мыслей... а потому что чуть с ума не сходил от чувства вины. Во второй раз он вспомнил слова Феличиано... что слышать все чувства других было как кража. Хотя Ловино делал это и не нарочно, он всё-таки проникал в самое личное пространство Антонио без разрешения. — Ничего, я вроде тоже вёл себя как придурок, — ответил он. Ему не хотелось смотреть Антонио в глаза, когда услышал, как тот радовался, что они смогли поладить. Не теряя больше времени, испанец поцеловал Ловино в губы. Тот сперва испугался, а потом успокоился и стеснительно ответил ему. Хотя это не устраивало Антонио, и вскоре этот поцелуй стал более интенсивным, более глубоким... Всё ещё целуясь, они зашли в дом испанца. Антонио делал то что всегда, когда целовал Ловино: обнимал его за шею, оставляя руки там на пару минут, затем, набирая достаточно храбрости, опускал их к бедрам итальянца и обхватывал их, крепко, но не так, что причинял ему боль. Время от времени, он осторожно прикусывал его нижнюю губу. Но сегодня что-то было иначе, ведь Ловино чувствовал, что руки испанца трогали его немного решительнее чем всегда... а его мысли не рассказывали больше о том, как он был счастлив, а видимо просили больше... больше Ловино. Во всех отношениях. 《Хочу его трогать. Не отпущу его. Хочу, чтобы он стал моим. Только моим. Весь, весь, весь только мой. Даже хочу, чтобы его секреты стали моими.》 Слышав, как испанец мысленно повторял это всё, Ловино вздрагивал от прикосновений его рта и пальцев, которым наконец удалось залезть под его одежду и провести там интересную экскурсию, выманивая у итальянца несколько стонов. Тут Ловино вдруг оказался на кровати (даже понятия не имея, когда он вообще успел туда попасть). У него царил такой беспорядок в голове, что он даже сказать не мог, что ощущал сильнее: чувство губ и языка Антонио по всему своему телу, которые оставляли дорожку поцелуев до его живота, или мысли, где бесконечно слышал, каким он был желанным. Эти мысли и чувства были не совсем похотливы, а на самом деле только передавали желание Антонио иметь Ловино всеми возможными способами. Тому было невероятно стыдно слышать это всё, но его тело было так перегружено этими поцелуями и ласками, что он не находился в состоянии сбросить с себя испанца. 《Не хочу видеть тебя с кем-то другим, если мог, я бы тебя здесь запер и никогда не выпустил. Как я хочу от тебя услышать, что ты принадлежишь только мне одному. Ловино, ты себе представить не можешь, как сильно я тебя люблю. Хочу сделать тебя моим.》 Тут, итальянец почувствовал рот Антонио под своим животом и подпрыгнул от испуга, когда понял, что руки испанца начали расстёгивать ему штаны. Тот, разумеется, сразу застыл и посмотрел на него. Лицо Ловино было таким красным, что, казалось, у него вот-вот пойдёт кровь из носа. — Нельзя? — спросил Антонио, будто просил разрешение продолжать, но несмотря на его невинный голосок, у него в глазах было видно, что он явно не собирался останавливаться. 《Хочу тебя трогать. Тебя чувствовать. Быть с тобой. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя.》 Ловино снова вздрогнул и посмотрел по сторонам, прежде чем разрешить испанцу продолжать, ощущая, как он от этих давивших чувств, мыслей и прикосновений, которые навалились на него все одновременно, вот-вот задохнётся. Если для него уже поцелуи являлись совсем новым опытом, так такие прикосновения были вообще чем-то невообразимым. Как его голос моментально реагировал на ласки, несмотря на то, что он старался подавить звуки, как за считанные секунды повышалась температура его тела, когда стимулировалось опредёленное место, как он осознавал, что случалось, когда гладили его по спине. Ловино даже не знал, что было возможно чувствовать всё это одновременно, и что один человек мог так хотеть другого, выражая это одним единственным способом: длинными, страстными поцелуями и прикосновению их тел. На пару секунд он ощутил фрустрацию, что Антонио не умел читать его мысли, ведь ему казалось, что просто отвечать на ласки и поцелуи не хватало, чтобы дать ему понять, как сильно он любил его тоже. Поэтому ему надо было постараться доказать испанцу это своим собственным телом. Сначала он почувствовал себя странно, а потом лёгкую боль, но в конце концов всё превратилось в горячее наслаждение, поднимавшееся до самой его диафрагмы. Антонио прижал лицо к шее итальянца, и тот воспринимал его пылавшие щёки, быстрое дыхание и чувства, которые прямо взрывались внутри него, напоминая ему, как сильно испанец его любил. Не выдерживая больше, Ловино вцепился в его спину, начиная её царапать, сильно укусил его плечо и обхватил бёдра своими ногами, будто боялся, что Антонио раствориться в воздухе или просто исчезнет. Ловино хотел его беспрерывно слышать, впервые в своей жизни он боялся тишины. — Не могу двигаться, — жаловался итальянец позже, лежа в кровати, пока Антонио легко и коротко целовал его голые плечи, направляясь к шее. — Ничего, сегодня можешь переночевать у меня, а завтра — выходной, и мне не надо на работу, — предлагал ему испанец, пользуясь физической слабостью другого парня, чтобы продолжать ласкать и целовать его, несмотря на то, что тот пытался отвернуться от него. Но вдруг послышалось знакомое мяуканье, и не успели парни опомниться, как Тортуга уже пришёл на помощь Ловино и прыгнул на кровать. С явной целью прервать их сладкий, интимный момент, ведь моментально разлёгся прямо между ними. — Эй, Тортуга, уходи, ты мешаешь, — ругал кота Антонио и пытался прогнать его с кровати. — Прекрати, кот останется здесь, — возразил Ловино и начал гладить животное по спине, которое преспокойно начало лизать свои изящные лапы. — Иногда мне кажется, что ты кота любишь больше чем меня, — ныл Антонио, надулся и повернулся на живот. — И не ошибаешься, — ответил Ловино со злобной улыбочкой. Испанец испуганно выпрямился и напал на итальянца с поцелуями, не думая о том, что при этом слегка раздавлял Тортугу. — Какой ты жестокий, Ловино! Теперь, значит, не только твой брат мой конкурент, а ещё и кот! Мне надо постараться, чтобы ты выбрал меня, — сказал он перед очередным поцелуем, который в этот раз был подлиннее. Вдруг раздалось сердитое мяуканье животного, пытавшегося вылезти из-под тела Антонио, который слез со своего питомца и улыбнулся ему. — Извини, Тортуга, но Ловино ты так просто не получишь, — предупредил он кота и тоже поцеловал его в голову. Тот просто преспокойно лизал себе шерсть, пока хозяин чесал ему уши. — Когда Эмма мне его подарила, она сказала что он особенный, и думаю, была права. Ты ведь тоже заметил, что этот малыш внимательно слушает, когда с ним разговаривают, да? — поинтересовался испанец. Ловино немного удивился, поскольку думал, что только ему это казалось. — Кошки очень загадочные животные... Помнишь этот миф, что у них девять жизней? Иногда я себе задаю вопрос, не пожертвовал Тортуга ли когда-нибудь одной из них ради желания кого-то другого. Был бы я котом, я бы с удовольствием подарил все свои жизни тебе, — продолжил Антонио. Ловино покраснел до самых ушей. — Не болтай ерунду. И кстати, единственный здесь, который знает моё самое искреннее желание, это Тортуга, а не ты, — сказал он, крепко прижимая к себе кота, который ему тихо всё позволял, несмотря на то, что его настоящий хозяин снова расстроился. — Я тоже хочу его знать. Твоё желание и твои секреты... и уверен, что когда-нибудь ты мне всё скажешь, — ответил тот и положил голову на живот Ловино, который смотрел на него с котом на руках. — Если ты узнаешь мой самый большой секрет... сможешь меня ненавидеть? — спросил он вдруг. Антонио удивился, но потом показал ему улыбку. Свою редкую, настоящую. — Не думаю, что он будет настолько страшным. Я никогда не смог бы ненавидеть тебя. — Сказав это, испанец поднял руку и положил её на затылок Ловино, чтобы приблизить его к себе и поцеловать. И снова итальянец почувствовал себя виноватым и наконец решил, что настало время рассказать всю правду.