Темная сторона твоего сердца

Наконец Ловино принял решение: настало время рассказать правду, показать свой самый большой секрет этому парню, который вошёл в его жизнь и, даже понятия не имея, как, стал частью её. Но, конечно, всегда легче сказано чем сделано и казалось, будто сама судьба мешала итальянцу, как только тот собирался этого делать. Или, вернее говоря, сам Антонио, у кого, видимо, каждый раз, когда у Ловино набиралась смелость, просыпалось либидо. Ведь стоило тому открыть рот, чтобы что-нибудь сказать, как Антонио уже практически бросался на него с поцелуями и бесконтрольной страстью... а Ловино был слаб, более всего с того момента, как раскрыл для себя хорошие стороны секса. Можно было даже сказать, что Ловино и Антонио только вылезали из кровати или были одетыми, когда испанцу надо было на работу, ведь остаток дня, ночь и конец недели они проводили поиском новых и лучших способов дарить друг другу приятные ощущения. Итальянцу иногда было стыдно признаваться себе, что они с испанцем вели себя словно кролики весной или что-то в этом роде. Но иногда они просто лежали молча в кровати. По крайней мере, Антонио думал, что они находились в молчании. Не говоря ни слова, они лежали прижимаясь друг к другу, кожа к коже, прислушиваясь к сердцебиению партнёра. Испанец любил гладить пальцами по волосам другого парня, его коричневым кудрям, и осторожно спускаться ими до его затылка, чтобы потом начать снова с начала. А Ловино тем временем считал родинки на теле Антонио, начиная с той на его правом боку и проводясь указательным пальцем по его коже до того между его рёбрами, а потом к тому в середине его груди, к тому на его шее возле волос, к нескольким на его руке и еще одной на его ноге; он их всех уже запомнил. Но иногда они после того, как занимались любовью, просто без единого слова засыпали. Время от времени, Антонио просыпался среди ночи, обнаруживая Ловино всегда свернувшим и крепко прижимая руки к ушам. Каждую ночь в одной и той же позиции. — Ой, Лови... что же тебе снится? От чего ты прячешься? — шептал испанец и обнимал его, будто защищая его от этих снов, от этого чудовища, от которого тот видимо бежал и прятался. А их утра почти всегда выглядели одинаково: звенел будильник, а Антонио просыпался и бежал одеваться, пока Ловино продолжал спать. Надо ещё было добавить, что они всегда встречались дома у испанца, поэтому Ловино уже привык оставаться там на пару дней подряд, иногда даже забывая, что у него был собственный дом.  — Уже идешь? — спросил итальянец сонным голосом, когда услышал, как Антонио ходил туда-сюда между ванной и спальней, а мяукавший Тортуга за ним. — Да, но если хочешь, могу остаться, — ответил испанец кокетливым тоном, вытаскивая зубную щетку изо рта и быстро целуя итальянца, передавая ему мятный вкус пасты. — Ага, а потом мы оба будем безработными, — сказал Ловино, пока другой парень зашёл в ванную, чтобы пополоскать рот. А затем вернулся и бросился к нему на кровать. — А что, если будем безработными, у которых невероятный утренний секс? — спросил Антонио, устраиваясь на нём, будто хотел его соблазнить. — Хватит разговаривать как актёр порно и вали на работу, — выругал итальянец смеявшегося испанца, толкая его с себя. Именно в таких моментах как этих, когда они веселились и шутили вместе, занимались обычным повседневными мелочами, Антонио думал всегда одно и то же. 《Ты самое лучшее, что случилось в моей жизни. Понятия не имею, что я сделал, чтобы заслужить тебя.》 И в то же время вина все сильнее давила на Ловино и он задавал себе вопрос, сколько им ещё осталось таких счастливых дней. А когда итальянец находился одним, это беглое счастье уступало своё место чувству горечи. Он повторял себе снова и снова, что уже пора рассказать правду, и в его голове начинали играть тысячи сценарий. Как бы ему хотелось промолчать ещё на немного, но угрызения совести не давали ему больше покоя. Парень поднял Тортугу, который гулял возле него, и посадил его себе на колени. Кот мяукнул. — А ты как считаешь? Думаешь, что всё будет хорошо? — Животное посмотрело ему в глаза, но затем просто начало облизывать себе усы. — Надеюсь, Феличиано прав, что люди в состоянии адаптироваться к обстоятельствам других... ну, ему самому это же удалось, когда мы были маленькими. — Ловино снова взглянул на Тортугу. — Ты этого придурка Антонио знаешь дольше чем я. Что вероятнее: что он начнёт меня ненавидеть или что постарается понять меня? — продолжал он расспрашивать кота. Тот не отрывал с него глаз. Наконец, парень вздохнул и отпустил животное на свободу. — Хватит просить советов у кота, — сказал он самому себе и снова погрузился в свои мысли. И снова прошел день без единой новости. Рутина продолжалась и ни один сюрприз не разрушал покой, так как ничего не останавливало прибытие ночи и очередную интимную встречу с Антонио. У того было романтическое настроение и они всё время проводили ласковыми поцелуями и нежными прикосновениями. Новые угрызения совести прибавились к тем, которые уже давили на грудь Ловино, когда он услышал, как сильно Антонио его любил. Итальянец мучался настолько, что ему захотелось толкнуть его с себя и рассказать ему всё раз и навсегда. Но он всё-таки подождал до следующего утра. Было воскресенье, которое вообще-то должно было быть обыкновенным выходным днем. Снова Антонио встал первым и когда Ловино заметил, что его не было в кровати, предположил, что тот пошёл готовить завтрак. Он тоже встал и потащился одеваться. Обувь он не одевал, поскольку проснуться и натянуть на себя одежду доставило уже достаточно усилий. Выходя из спальни, итальянец почувствовал запах кофе и спустился по лестнице. Он заметил, что Антонио сидел в гостиной на полу (почему-то этот парень всегда игнорировал свою мебель). На столике в центре комнаты лежали разные журналы, и испанец листал один из них, делая маленькие глотки из своей всё ещё дымившей чашки. — Доброе утро, — обратился Ловино сонным голосом к нему. — Доброе утро, — ответил Антонио с широкой улыбкой и вернул взгляд к журналу. — Что делаешь? — поинтересовался итальянец, глядя на обложки. Журналы были о свободном времени и местах для туризма. — А, я ищу место, куда мы сможем попутешествовать вместе. А то прирастём ещё к кровати. Но не бойся, я специально купил всё это, чтобы найти место, где немного людей и где тебе будет хорошо, — объяснил испанец всё ещё улыбаясь. Ловино снова ощутил чувство вины и нахмурился. — Не стоит. Если хочешь куда-нибудь пойти, иди со своими друзьями. Я не ревнивый, знаешь? — сказал он и тоже пошёл за чашкой кофе. — Нет, Лови, я хочу пойти именно с тобой и увидеть разные места вместе, — возразил Антонио. Вот он... идеальный момент для Ловино, чтобы в конце концов рассказать всю правду о том, почему он не любил людей и выходить на улицу. У него начала дрожать рука, в которой он держал чашку, но когда почувствовал, как Тортуга тёрся об его ногу, принял это как знак, что кот пытался подарить ему нужную храбрость. Парень поставил чашку рядом с кофейником и глубоко вдохнул. — Я никогда не любил ни людей ни улицу, — начал он. — С детства, всю мою жизнь... я ненавидел места, где много людей. — Антонио слушал, не прерывая, ведь ему казалось, что итальянец наконец хоть на немного откроет дверь к своим секретам. Ловино вернулся в гостиную и тоже сел на пол, напротив Антонио. — Каждый раз, как ходил в школу или просто выходил из дому, я слышал голоса в своей голове и рассказывал маме, что они мне делали больно... И знаешь, что она мне всегда отвечала? — спросил он с маленькой иронической улыбкой без никакого юмора, пустой и одинокой. Такой, какую испанец уже давно не видел на его лице. — Она гладила меня по голове и говорила "Всё будет хорошо", — продолжил Ловино, начиная глубоко вдыхать и набирать столько кислорода, сколько мог в свои лёгкие. — А я знал, что не будет, ничего не может быть хорошо, если я всё время воспринимал крики, будто мне разбивали череп. Каждый день я страдал от мигрени и больше всего на свете желал оглохнуть и больше ничего не слышать... и вот у мамы и папы возникла прекрасная идея потащить меня к врачу. А потом к ещё одному... и к ещё одному и все мне говорили что со мной "всё в порядке". В конце концов, я оказался у психиатра, — рассказывал Ловино, замечая печаль на лице у Антонио. Пусть уберет эту свою жалость и сочувствие. Какая гадость... он их не хотел видеть. 《Шизофрения.》 — Нет, я не шизофреник, — набросился на него Ловино, прежде чем тот мог сказать это слово вслух. Тот испугался. — Нет, к сожалению, нет. Если было бы так, то эти голоса хотя бы с помощью лекарств могли исчезнуть, — сказал итальянец. Его голос начал ломаться, и он положил себе руку на голову. — А ты их до сих пор слышишь? — спросил взволнованный Антонио, снова с этой жалостью в голосе. Какого черта? — Это не просто какие-нибудь голоса, Антонио. Настоящая причина, почему я так ненавижу людей, это потому что эти голоса, которые разрывают мне уши и голову... их мысли. Я в состоянии слышать мысли и чувства людей, — выговорил он наконец. После этого царила самая тяжелая тишина, которую Ловино воспринимал в своей жизни. Антонио всего лишь моргал, не зная, что сказать. От этого признания, он потерял дар речи. 《Он шутит.》 — Нет, не шучу, — ответил Ловино, когда услышал мысль Антонио. Тот снова испугался и начал медленно качать головой. 《Не может быть... это всего лишь случайность. Каждый мог бы это угадать.》 — Никакая не случайность. Или ты думаешь, что я твою ложь тоже всю угадывал? — переспросил Ловино. На этот раз, Антонио выдал тихий крик, побледнел и слегка попятился назад. — Люди бесконечно врут, поэтому ты мне так не нравился, когда мы познакомились. Всё время я видел улыбку на твоем лице, пока ты на самом деле умирал изнутри. Тогда, когда ты ночевал у меня, я ночью слышал, как ты мучался. Антонио, я столько раз слышал, как сильно ты хотел исчезнуть. — Другой парень выпучил глаза. — Нет... это неправда, — выдал он. — Это правда. А ещё я слышал, что твоя мать очень скучает по твоему отцу и что ты здесь живёшь, потому что она не хотела полностью оставлять этот дом, где провела с ним много счастливых лет. Ты мне этого никогда не рассказывал и она тем более. Ведь я же для неё совсем чужой человек, не правда ли? Я слышал Франциска и Гилберта, твоих кузенов... слышу тебя каждую ночь... твоя депрессия до сих пор не совсем ушла, верно? Ты боишься, что я от тебя уйду и оставлю тебя одним, боишься потерять меня и снова утонуть в собственном отчаянии, боишься на этот раз не выдержать и опять попытаться покончить с собой. — Антонио до сих пор смотрел на него широко раскрытыми глазами и всё больше бледнел. — А теперь скажи... почему ты сейчас звучишь таким испуганным? — спросил Ловино наконец и уставился на него. Испанец снова выдал крик, пытаясь подавить его. 《Прочь из моей головы!》 — Подожди, Антонио, я же это делаю совсем не специально, не хочу всё это слышать, — пояснил Ловино и хотел приблизиться к испанцу, но тот ещё дальше попятился назад, всё ещё сидя на полу. — Феличиано знал всю жизнь и мы справились. Я уверен, что если ты мне позволишь всё получше объяснить, мы сможем найти способ жить с этим. Ловино дальше пытался подойти ближе и протянул руку, чтобы положить её на плечо испанца и успокоить его. Но тот вдруг вскочил и прижался к стене, до сих пор с этим ужасом на лице. — Антонио, дай, я всё объясню! — воскликнул Ловино и взял его за кисть. Другой парень теперь закричал по-настоящему и резко вырвался из его схватки. 《НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!》 Теперь Ловино выпучил глаза, всё ещё протягивая руку в сторону Антонио, который оттолкнул его от себя в самом важном моменте его жизни... он оттолкнул его. Итальянец посмотрел на прижатого к стене и тяжело дышавшего испанца и на его лицо, наполненное ужасной паникой. Его последняя мысль, которую он выкричал с самой глубины своей души, до сих пор звенела в ушах и голове Ловино, который направил взгляд на свою руку. Затем зажал её в кулак, опустил её и также свою голову, так что волосы закрывали его глаза. — Всё, хватит... хватит уже, — шепнул он, встал и убежал из дома испанца. Камни на дороге больно впивались в его босые ноги, но он этого почти не чувствовал, поскольку боль в его груди заглушала всё. Ему казалось, будто его били со всех сторон. Никогда в жизни он не испытывал такую боль. Болело ещё сильнее чем его голова, когда он находился там, где много людей. Но Антонио сказал правду. Он не презирал его... не презирал его... но итальянцу никогда не приходило в голову, что вместо этого он будет его бояться. И это болело ещё больше чем ненависть. Он добежал до дома и сразу принялся бить всей силой кулаком по стене, пока не лопнула его кожа и пошла кровь. Он кричал от ярости и боли. Звонил телефон. Парень вырвал его из стены и бросил в другую сторону комнаты. Лгун! Феличиано тоже ему соврал, сказав, что люди могли его понять. Лгун, лгун, как все остальные в этом проклятом мире. Пока по его лицу лились горячие слёзы, а из руки текла кровь, он продолжал ломать всё, что видел: стулья, столы, декорации, абсолютно всё. Затем прошёл мимо одного из зеркал, увидев своё ужасное отражение, человека, чья судьба была до конца своих дней оставаться одним. Он разбил стекло рукой, и осколки с громким звоном попадали на пол, один из них порезал ему предплечье, которое начало сильно истекать кровью. Но Ловино почти ничего не чувствовал. Всё ещё крича и плача, он подошёл к кресту, висевшему возле входной двери, грубо снял его со стены и размахнулся так высоко как мог, собираясь швырнуть его об пол. Но остановился. Он задыхался, плакал и истекал кровью, но такого сделать всё-таки не мог. Вместо этого, упал на колени, прижал крест к своей груди и начал так громко рыдать, будто вой умирающего волка. Кровь капала с его руки на пол и запачкала ему одежду, но он продолжал прижимать Христоса к себе и положил лоб на пол, плача и крича со всей силой, беспрерывно задавая себе вопрос, почему... почему он был единственным, которому надо было проходить через это. Что, ну что же он такого ужасного натворил, чтобы получить такое наказание, которое разрушило его жизнь и свела его с ума? — Хватит уже! — заорал он на всё горло, чувствуя боль в груди и еле дыша. Как ему это надоело... как надоела эта жизнь. Его окоченевшие пальцы медленно отпустили крест, а глаза, из которых всё ещё текли слезы, глядели в пустоту. — Хватит уже, — повторил он хриплым голосом и снова посмотрел на милосердное кровавое лицо Иисуса под терновым венцом. — Давай, убей наконец всех, — сказал он ему и повалился на пол, не обращая внимание на свои раны, ждя, пока боль пройдет, а он сам наконец прекратит чувствовать раз и навсегда.  Но напрасно. Время проходило, но всё его тело продолжало болеть так, словно его долго избивали. Ловино казалось, что он больше никогда в жизни не ощутит что-то другое чем боль. Он был весь покрыт невидимыми синяками, ранами, которые не оставляли следов, а находились под его кожей, как яд причинивший одно лишь мучение, но не смерть. Тот же самый яд, которого его сердце с каждым резавшим и жегчим стуком распространяло по его телу. Просто жить сейчас, именно сейчас... было слишком больно. Прошли два дня. Ловино было не до уборки того, что он натворил в своем доме. Как только парень встал с окровавленного пола, он как-нибудь перевязал себе руку, потащился на своих также раненых ногах в спальню, залез под одеяло, завернулся в нем как гусеница, закрыл глаза и решил, что ему теперь пофиг, что случится вне этих четырех стен. Придёт ли конец света, умрёт ли он от голода, ему было всё равно. Ведь какой смысл имела жизнь в реальности, если его собственный мир начал разрушаться с самого его рождения? Он только хотел лежать в безопасности своей кровати с закрытыми глазами, отказываясь видеть что-нибудь кроме темноты и слышать что-то кроме тишины, единственных двух вещей, которые были безусловными для него. Единственные, которые на самом деле находились рядом с ним, когда все остальные его покидали. Когда он начинал засыпать, вдруг ощутил на матрасе дополнительный вес, который двигался и ходил по нему на четырёх лапах, пытаясь пролезть к нему. Ловино прекрасно знал, кто это был, и высунул голову из-под одеяла, глядя на Тортугу, приходившего в гости. Парень нахмурился и толкнул кота так, что тот упал на спину. — Пошел вон, — приказал он. Животное встало и снова подошло к Ловино, который толкал его снова и снова, пытаясь убрать его с кровати. — Пошел вон, я сказал! — заорал он на кота. Тот притих, а потом начал мяукать, будто хотел узнать причину, почему итальянец так к нему относился. — Уходи, — повторил Ловино, который несмотря на всё просто не мог схватить Тортугу и выбросить его насильно. Кот продолжал мяукать, на что у итальянца не осталось больше выбора, чем разрешить ему залезть к себе под одеяло. Тепло маленького тела Тортуги немного успокоило его, но не являлось достаточно сильным наркотиком, чтобы снять с него боль. Парень гладил животному живот и наблюдал, как то, наслаждаясь его медленными ласками, лениво закрывало глаза. — Я больше не могу, — сказал итальянец, оставляя руку на боку Тортуги, который смотрел на него полузакрытыми глазами. Затем, они оба заснули и погрузились в тишину.  И разумеется, для Антонио всё, что произошло, тоже было нелегко. Ведь для никого не являлось легко узнавать такую сверхъестественную, странную, тяжелую и невероятную новость, как ситуацию Ловино. Испанец долго сидел дома, пытаясь убрать хаос в своей голове и переварить то, что рассказал ему Ловино. Тот ему хотя и доказал, что не врал, но он всё ещё не имел понятия, как ему к этому относиться. Как теперь правильно себя вести? Что ему делать? И он понимал, что конечно должен был справиться с этим сам, что не мог обратиться к кому-нибудь другому. Хотя ему пришла в голову мысль, попросить помощь у Феличиано, но он моментально передумал, потому что не знал, как с ним связаться... пока не вспомнил тот день, когда Ловино чувствовал себя очень плохо и попросил его телефон, чтобы позвонить брату. Недолго думая, Антонио побежал и принялся искать свой мобильный телефон по всему дому. Если ему повезёт, то номер остался до сих пор в аппарате. Так и было. Но прежде чем звонить, парень начал обдумывать, как объяснить всё Феличиано. Он прекрасно знал, что тот был таким же или даже ещё более чрезмерно заботливым чем сам Ловино, поэтому надо тщательно подобрать правильные слова, чтобы он ему помог. Ему не нравилось это признавать, но Феличиано всё-таки знал Ловино лучше всех в мире. Он глубоко вдохнул и наконец нажал кнопку для звонка. После момента, который казался ему вечностью, младший итальянец взял трубку. — Ве~ Алло? — спросил весёлый голос Феличиано. Антонио глотнул. — Это ты, Феличиано? — спросил он, только на всякий случай, несмотря на то, что узнал другого уже по этому странному "ве". — Да, а вы кто? — поинтересовался спокойным тоном тот. — А... я Антонио. Извини, что беспокою тебя- — Что-нибудь случилось с моим братом?! — перебил его моментально Феличиано, даже не дожидаясь, пока он договорит. Ну и помешан он был на брате.  — Нет, с ним всё в порядке... надеюсь... — Антонио сел на диван и начал тереть руку об одну из его ручек, пытаясь успокоиться. — Ну вообще-то Ловино даже не знает, что я тебе звоню. Это я, кому нужна твоя помощь, — сказал он с легкой неловкостью и ждал ответа. Итальянец молчал пару секунд. — Что произошло? — спросил Феличиано наконец. Его голос звучал серьёзнее чем обычно. Испанец снова глубоко вдохнул. — Ну, знаешь, Ловино мне недавно рассказал свой секрет... о том, что он слышит... и... — начал он, не зная, как назвать эту способность итальянца. — И как ты отреагировал? — перебил его снова Феличиано, даже не дослушивая. Антонио внезапно застыл, будто младший близнец стоял прямо перед ним. Ему понадобилось пару секунд, поскольку он точно не знал, как рассказать ему, что начал паниковать и вёл себя как идиот. — Можно сказать, что не совсем хорошо... — сказал он смущённо, глядя на пол и вспоминая ту последнею мысль, которую тогда нечаянно подумал, и которую Ловино конечно же услышал. Снова царило молчание. Он услышал, как Феличиано вздохнул, или вернее говоря, фыркнул. — Антонио, если ты моего братика на самом деле так сильно любишь, как он тебя, будь добр и никогда больше не приближайся к нему. — Испанец подпрыгнул от неожиданности и сморщил лоб. — Ещё чего! Зачем ты такое говоришь, если я хочу, чтобы ты мне помог? Я понимаю, что ты любишь брата, но это не тебе решать, — набросился он на младшего. — Я просто думаю, ты не соображаешь, что ему надо терпеть, и что его ранит... что бывают вещи, которые причиняют ему боль. Если ты хоть немного о нем заботишься, то оставь его в покое. Я уже вижу, что ты натворил достаточно. — И сказав это, Феличиано положил трубку, несмотря на протесты Антонио. — Феличиано! — закричал тот, но было слишком поздно. Он убрал телефон с уха и уставился на него. — Какого черта? Конечно, он не будет слушать Феличиано. Он уже знал, что никогда не нравился младшему, поэтому тот возможно поступил так специально, чтобы он навсегда ушёл из жизни Ловино. Называть это всё фрустрацией было ещё мягко сказано. Вот он наконец узнал большой секрет итальянца и теперь чувствовал себя еще более растерянным. Он уже не знал, что делать, как себя вести, что было правильно, а что нет. Испанец бросил телефон на столик перед собой и лёг на диван, глядя в потолок и взъерошивая себе волосы рукой, пытаясь собрать свои мысли и думая о всём и даже о словах Феличиано... Нет, он на самом деле не знал, что могло поранить Ловино, как простая мысль была в состоянии причинить ему боль. Но сам Ловино же тоже не понимал, почему Антонио так отреагировал, когда узнал всё. Ловино только слушал... не понимал... а сейчас и сам Антонио сообразить ничего не мог. Как бы ему хотелось, чтобы ему кто-нибудь объяснил, хотя бы с помощью рисунок, что к черту происходило и что ему делать. Но знать это мог только один единственный человек, разумеется, не Феличиано. Ему нужно было поговорить с самим Ловино. Решив это, испанец встал, но у него начали слегка дрожать колени, на что он был вынужден сесть снова на диван. Через пару секунд, он снова смог подняться и постарался не думать о страхе, внезапно напавшим на него, точно как пару дней назад. Парень начал себя морально подготовлять на все вопросы и возможные ответы, хотя честно не знал, что его ожидало, а только, что ему всё ещё было страшно. Когда он уже стоял перед дверью Ловино, внезапно ощутил потребность повернуться и убежать так далеко, как мог. Но его ноги не двигались с места, будто восстали против его мозга. Поэтому у него не было другого выбора чем постучать в дверь. Никто не открывал. Он продолжал стучать снова и снова, но не получал ответа. Зовя Ловино, он начал колотить дверь, ведь знал, что тот находился дома... или, вернее говоря, надеялся. — Ловино, открой! — кричал Антонио, уже собираясь поломать дверь. Но та теперь приоткрылась. — Убирайся, — велел ему итальянец таким хриплым голосом, что чуть не рычал. Антонио слегка вздрогнул, когда услышал этот тон, из которого чуть не выливалось презрение, и когда увидел взгляд Ловино. На пару секунд он вспомнил тот день, когда они познакомились в кафе. Тогда глаза итальянца были необычно отсутственными, совершенно пустыми, но одновременно такими проницательными, что от них неприятно знобило. — Нет, мне надо с тобой поговорить, — выдал из себя испанец. Лоб Ловино сморщился ещё сильнее, и он уставился на него своими мутными глазами шоколадного цвета, слегка прислоняясь головой к рамке двери. — Поговорить? Нет... я думаю что ты всего лишь хочешь мне объяснить, как тебе жалко меня, а потом напомнить, какое я ужасное чудовище, и как страшно тебе было находиться со мной. Ты только пришёл, чтобы осудить меня. Вон отсюда, — гаркнул на него итальянец и собирался уже закрыть дверь, но Антонио этого не допустил, начиная давить на неё и открывая её насильно, чтобы суметь войти. — Это ты здесь осуждаешь меня! — вскликнул он, заходя в дом и подходя к итальянцу, которого он схватил за здоровую руку. Повязку на другой и состояние дома он ещё не заметил. — Ага, а сейчас ты строишь из себя жертву. Нет у тебя никакого стыда, — упрекал его итальянец. — Я не строю из себя никакую жертву. Что ты вообще от меня ожидал, а? Неужели ты думал, что я скажу "О, значит, ты знаешь каждую деталь того, что я думаю и чувствую, отлично, давай посмотрим фильм вместе"? Конечно я испугался, представь себя на моем месте! — Услышав это, Ловино крепко сжал руки в кулаки. — Что я и делал! Я столько обдумывал, как тебе это рассказать, как подобрать самые лучшие слова, а ты... — Ловино посмотрел на Антонио, который ответил на его взгляд. — А ты меня боишься, даже сейчас. — Его голос снова стал ледяным. Испанец так удивился, что его хватка стала слабее. — Ты не так понял, я боюсь не тебя, а... — Лгун! Ты такой же лгун как все проклятые люди в этом вонючем мире, вы все лицемеры, а ты самый худший из всех. Лгун, лгун! — орал Ловино, показывая на него пальцем. — Я не лгу! Успокойся! Послушай меня! — умолял Антонио. — НЕТ! Не хочу больше никого слушать, я всю жизнь всех слушаю и мне уже осточертели вы и ваше вранье. — Итальянец прижал себе руки к ушам, будто и сейчас воспринимал этот хаос из голосов в голове. — Исчезните уже, сдохните вы все наконец! — закричал он в истерике и вытолкнул Антонио из своего дома.  — Надо было бы тебе покончить с собой тогда в тот день, так как ты сам хотел! Каким я был придурком, что спас тебя, — прошипел он ему и толкнул в последний раз, так сильно, что испанец повалился на спину. Затем захлопнулась дверь. Антонио лежал на полу, не в состоянии двигаться. Нет... Ловино не мог этого сделать... не мог он пожелать ему смерти. — Это неправда... Я знаю, что ты так не думаешь! Ловино, я знаю, что ты это сказал не всерьёз! Открой, дай мне объяснить, — кричал Антонио. Но Ловино уже убежал в ванную и запёрся там, закрывая себе уши. — Ты мне не страшен, не тебя я боюсь! А себя, самого себя! — продолжал Антонио с улицы и начал стучать кулаками об дверь, пытаясь её сломать. — Я боюсь, что ты увидишь то, что я хочу скрыть! Боюсь, что ты найдёшь мою самую ужасную сторону и уйдёшь от меня! Боюсь, так боюсь, потому что прячу столько разного, а теперь знаю, что больше не могу это всё скрывать! Вот этого я боюсь, Ловино, не тебя! — орал он на весь голос, продолжая колотить дверь, пока не поранил свои руки. — Пожалуйста, Ловино, выслушай меня... поверь мне, умоляю... ты не можешь просто так уйти. — Теперь испанец положил лоб на дверь. — Почему ты мне не веришь? Какой смысл того, что ты всё слышишь, если понять ничего не можешь?! — Никакого ответа. Ловино находился в ванной, игнорируя каждый звук, крепко прижимая руки к ушам и пряча голову между ногами, сильно прикусывая нижнюю губу. — Замолчи, замолчи, замолчи... хватит уже, замолчи, — повторял он, мысленно умоляя, чтобы наконец всё закончилось. Он достиг все свои границы и не мог терпеть больше ни минуты этой ситуации, которая превратилась в настоящий ад. Он сидел на полу ванной до тех пор, пока не занемели у него руки и ноги. После почти трёх часов, он прекратил воспринимать крики Антонио и понял, что день уже заканчивался, поскольку в маленькое окошко ванной начал заходить оранжевый цвет, на которого он смотрел, прикрывая глаза, потому что было немного больно. С длинным вздохом, он прислонился головой к кафельной стене и вытянул покалывавшие ноги. Он устал и у него внутри накопилось столько разных эмоций и боли, что ему казалось, будто кусок железа торчал в его органах и костях. Ему надоело все время так себя чувствовать, прямо тошнило. Медленно встав, он наконец вышел из ванной и прижал ухо к входной двери, чтобы удостовериться в том, что Антонио на самом деле ушёл. Слегка колеблясь, он её приоткрыл. На улице не было никого, а остались лишь следы кулаков испанца на двери. Когда Ловино увидел, что тот не находился и поблизости, он покинул дом и отправился в путь. Итальянец дошёл до такой степени, что у него возникла сильная потребность посетить единственное место кроме его шкафа и кровати, где говорили, что можно было найти спокойствие и утешение, хотя ему это никогда не удавалось. Сколько раз он не ходил со своей семьей в церковь, оно всегда для него ощущалось как наказание. Все эти люди, которые зажигали свечи, слушали воскресное богослужение или просто стояли на коленях перед алтарем и молились, были вечно наполнены горем, плачем, злостью и другими ужасными мыслями, от которых Ловино получал не спокойствия, а только бесконечную боль. Он там слушал столько разных типов просьб, проблем и трудностей... что прямо задыхался. Там царила мрачная атмосфера, пропитанная отчаянием, с которым все обращались к богу. Когда итальянец был маленьким, он смотрел на фигуры святых и самого Иисуса и задавал себе вопрос, были ли они тоже, как и он, в состоянии слушать всех этих людей, умолявших о помощи. Если да, то как им удавалось терпеть это день за днем без передышки? Но потом убеждал себя, что поэтому они и были святыми, ангелами и архангелами, ведь имели достаточно силы для этого. Сейчас Ловино снова направлялся туда, в то место, где всё было сосредоточено на его вере, но которого он из-за уже названных причин очень долго избегал... Поскольку он уже достигнул границу своего терпения, ему больше ничего не осталось, кроме бога. Он тихо воспринимал раздражавшие голоса людей в церкви и злобно посмотрел на них, но те не прекращали чувствовать и думать. Несколько голосов раздавались в его голове, так что он быстро зашёл, намочил кончики пальцев святой водой, перекрестился и подошёл к алтарю. Там некоторые пожилые люди, точно как Ловино и предполагал, выкладывали все свои проблемы и молились. Пытаясь не обращать на них внимания, парень приблизился к алтарю, снова перекрестился и сложил руки для молитвы. — Скажи мне, Господь... сколько я ещё буду вынужден это терпеть? Знаю, что я тебе этот вопрос задавал уже много раз, но я просто обязан знать, сколько это будет ещё продолжаться или стоит ли мне уже лучше окончательно сдаться, — начал он, прикасаясь пальцами ко рту. — Ты прекрасно знаешь, что я только потому ещё жив, потому что покончить с собой — смертельный грех. Но я честно больше не могу... я чувствую, что у меня больше нет никаких сил, поэтому ответь мне: когда это наконец закончится? — Он закрыл глаза и замолчал на пару минут, воспринимая двух людей сзади себя. Они молились за своих детей, за внуков, за чьё-то здоровье, за чьи-то проблемы, умоляли о защите, просили столько разных чудесов, а сам Ловино ждал всего лишь ответа. Которого так и не получал. — Ответь мне... Ну почему ты молчишь? — спросил он, нахмуриваясь и сжимая свои пальцы. Затем открыл глаза и посмотрел вверх на нарисованный рай на потолке, находившийся возле куполы церкви. — Почему ты не хочешь со мной разговаривать? Почему ты мне ни разу ни слова не сказал, несмотря на то, что я каждый день к тебе обращаюсь? Я же всего лишь хочу ответа! — Его голос раздавался по всему зданию и испугал людей. Ловино прислонился к подушке, где во время молитвы находились его локти, и снова взглянул вверх. — Скажи мне, Боже! Почему я вынужден слушать всех этих людей, которые ожидают что-то от тебя?! Почему именно мне надо это терпеть?! Что ты от меня хочешь, что ты хочешь чтобы я сделал?! Ну что же ты хочешь?! — закричал он, раздраженный болью и фактом, что не воспринимал никакого божественного голоса, который дал бы ему ответ на все его мучения. — Не понимаю тебя! Ты должен говорить со мной, позволь мне тебя слушать, так как голоса всех остальных! НЕМЕДЛЕННО СПУСТИСЬ СЮДА И СКАЖИ, ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ЭТО ПРЕКРАТИЛОСЬ! — заорал он теперь так, что вышел пастор, чтобы посмотреть, в чем дело. — Ну скажи уже что-нибудь, черт побери! Прекрати быть таким трусом, спустись, помоги и выслушай боль твоего народа, этих людей! Мою боль! Почему ты не спускаешься, а?! Почему я могу слышать всех, кроме тебя, того, кто мне сейчас больше всех нужен? — продолжал итальянец и встал. Пастор подошёл к нему. — Молодой человек, успокойтесь. Давайте поговорим в другом месте. — Мужчина хотел потянуть его за собой, но Ловино вырвался из его хватки. — Я не хочу говорить с вами, а только с ним, — возразил он, направляя взгляд своих заплаканных глаз снова на алтарь и качая головой. — Прости меня, Господь... но я уже больше не могу терпеть... прости. — Сказав это, он обернулся и побежал. Пока слезы беспомощности текли ручьями по его лицу, он со всей скоростью мчался куда глаза глядели, слушая голоса и эйфорические крики, чувства, которые стучали в его голове и превращались в звуковые волны, в постоянное эхо, заглушавшее все остальные звуки. От слез у него был затуманенный взгляд, а до его ушей не доносилось ничего кроме всех этих людей, которые проходили мимо и топили его своими чужими мыслями и чувствами, несмотря на то, что он всего лишь хотел сбежать от всего этого несчастья. И как будто это был знак божий или наверное наказание... он, перебегая дорогу, был так сосредоточен на чужих мыслях в своей голове, что не заметил сигнал приближавшееся машины и не успел вовремя отреагировать. Вой тормозивших колес, которые оставили следы и дым на дороге, привлёк внимание прохожих, и они увидели, как тело Ловино, словно кукла, взлетел несколько метров в воздух. Подавленные крики ужаса, хаос... кровь... и итальянец, лежавший на асфальте. Парень почти ничего не видел, не мог двигать ни одну своих конечностей и чувствовал, как его кости при ударе ломались, словно ветки. Вот как... значит, так всё закончится. Вот это он думал, пока пытался дышать, но не мог выдать ничего кроме жалобного пыхтения. Что-то липкое текло из его носа и ушей... кровь. Вот это и был конец. Вот так заканчивалась его более чем паршивая жизни, смертью уличного пса. Ловино продолжал думать, несмотря на то, что тело его больше не слушалось, а голоса вокруг него превращались в глухие звуки, которых он уже не понимал. Всё стало одним единственным жужжанием... но зато он вдруг почувствовал, что ещё что-нибудь начало течь из его тела... слёзы. Слёзы выходили из его глаз. Пока он прекращал воспринимать звуки, пока всё вокруг него превращалось в белый пейзаж, он стал всем сердцем желать снова услышать один определённый голос... и внезапно почувствовал страх, невыносимый страх, понимая, что это желание никогда не сбудется. Антонио... он хотел услышать его голос. Но вместо этого услышал мяуканье и умиравшими глазами заметил четыре знакомых лап. Еле-еле он узнал элегантный силуэт кота, который сидел перед ним, будто любуясь зрелищем. Ловино знал этого кота. 《Эй, Тортуга... Ты пришел, чтобы выполнить мое желание?》 Вот это думал Ловино, пока все люди вокруг него один за другим исчезали...  так как он всю жизнь хотел.