Темная сторона твоего сердца

Часто говорят, что когда кто-нибудь находится на грани смерти, может видеть, как вся жизнь пролетает мимо его глаз. Если это было бы на самом деле так, то что бы видели вы?.. Семью? Друзей? Людей, которых любили в течении своей жизни? Видели бы, будто презентацию диапозитивов или коллекцию фотографий, свои самый счастливые моменты? Тот раз, когда вы смеялись, пока не стал болеть живот, когда рыдали в объятиях друга, первый раз, когда вам разбили сердце, ваш самый первый поцелуй? Вспоминали бы, как стучало сердце, когда родители застали вас за запрещённым занятием? Когда одна проблема была настолько огромной, что казалось, никогда больше не станете счастливыми? Смогли бы визуализировать даже самую незначительную деталь вашей жизни? То время, когда были маленькими и дули на одуванчики, наблюдая, как их споры блестели на солнце, пока ветер уносил их с собой? А если не видели бы ничего?.. А только слышали?... Ловино в этот момент лишь слышал. Слышал, как мама звала его имя, как папа хвалил его, голос Феличиано, который шептал ему, во время их детства когда тот залезал к нему в кровать... он слышал какие угодно голоса, которые хотя бы один раз в жизни достигали его ушей: плач, смех, какой-нибудь дальний вздох, ворчание... столько звуков, составлявших слуховой архив его жизни. И в конце концов прибыл особенный, определённый голос, голос с испанским акцентом, который говорил о том, как сильно любил его... Но со временем он становился всё тише и тише и наконец был захвачен тишиной... нет, итальянец не хотел, чтобы он исчез. Был бы бог на самом деле милосердным, то хоть один раз в его жизни бы выполнил ему одно желание и позволил слушать этот голос до самого конца. Но нет. И наконец, сам Ловино тоже погрузился в тишину. Любопытные пешеходные стояли у места аварии и наблюдали, как его уложили на носилки и подняли в машину скорой помощи. На его окровавленном и покрытом синяками и ранами лице было видно, как по его щекам текли слёзы, будто автоматическая реакция его тела. Но кроме этих людей там находился ещё и кот, который до сих пор не сдвинулся с места, а продолжал сидеть, где только что лежал Ловино, и где на асфальте остались следы колёс и кровяная лужа. Животное спокойно наблюдало своими пронзительными синими глазами, как скорая помощь включила сирену и уехала со всей скоростью. И совсем недалеко оттуда, Антонио, не зная что только что случилось, лежал у себя на кровати и смотрел в пустоту. На пару секунд ему показалось, что он задыхался, но он подумал, что причиной являлось его нынешнее психическое состояние. Точно так как Ловино тогда, испанец серьёзно обдумывал идею просто навсегда остаться у себя в спальне, пока не погибнет с голоду или что-то в этом роде... у него больше не было никаких сил бороться дальше, терпеть каждый новый день и продолжать жить. Поскольку за считанные секунды потерял свой единственный смысл жизни. Из-за его собственной трусости всё распалось как высохшая глина в его руках. Он часами просто валялся на матрасе, позволяя своей руке свисать с него. Воспринимая запах Ловино, который впитался в его подушку, он автоматически вспомнил их совместные ночи, капли пота на спине итальянца, дрожь его тела и тот или иной неловкий жест или наивную реакцию. Вспомнил, как идеально их тела прилаживались, когда они в объятиях друг друга засыпали, и задал себе вопрос, как часто Ловино слышал его мысли и сколько раскрыл его секретов. Но несмотря на все не говорил ему ни слова. Только тогда ему стало ясно, что Ловино уже знал про него то, что он так сильно пытался спрятать от остальных людей за своей улыбкой. Давно уже знал и даже не думал его покидать. Да, Ловино увидел самую тёмную сторону его сердца и всё равно решил остаться рядом. Вдруг Антонио вздрогнул, когда почувствовал шершавый язык на своём среднем пальце. Видя, что Тортуга лизал ему руку, чтобы привлечь его внимание, он взял его на руки и, лёжа на кровати, крепко обнял. — Какой же я придурок, — сказал парень и прижал своё лицо к шерсти животного, как столько раз уже делал. Как ни странно, кот совсем не сопротивлялся, а всего лишь начал мяукать, когда ощутил слёзы испанца на своей шерсти. На следующий день Антонио не явился на работе. Его телефон без конца звонил, но он не брал трубку, зная, что его ждал только нагоняй шефа и возможно ещё кто-то из его друзей. Но он просто не был в состоянии притворяться, что всё в порядке, даже для этого у него не было больше сил. Поэтому он просто продолжал лежать в кровати, не двигаясь ни миллиметра. Зато Тортуга несколько раз менял место, пока наконец не устроился в углу. Было совсем не преувеличение, что Антонио весь день только превращал кислород в углекислый газ и глядел куда-то в пустоту, пытаясь ни о чём не думать. Но каждая вещь, приходившиеся ему в голову, мучила его так, что сила притяжения удваивалась, и его тело превращалось в огромный кусок свинца, который не мог двигаться. В этот день он так сильно как никогда желал исчезнуть с лица земли. Свет из окна показывал ему, что проходило время. Он видел, как тени, созданные солнечным светом, двигались, будто импровизованные солнечные часы. Хотя его, честно говоря, уже не интересовало, сколько было время и настанет ли следующий день вообще. Он просто лежал и пустым взглядом наблюдал за пылинками, летавшими на солнце и падавшими где-то в тень. Вскоре, красный цвет заката зашёл в его спальню, придавая ей слегка нереальный вид. По крайней мере, Антонио казалось, что небо было ярче чем всегда, окрашивая его стены в кроваво-красный цвет. Но долго ему об этом думать не удалось, так как вдруг кто-то позвонил ему в дверь. Разумеется, он даже с места не сдвинулся и проигнорировал звонки, но потом услышал, как кто-нибудь бросал ему камни в окно. Существовали только два человека, которые это делали. Раньше, когда им было пятнадцать и они хотели улизнуть на какую-то вечеринку. Гилберт и Франциск пользовались этим старым трюком, чтобы позвать испанца к окну, словно девушку. Тому понадобились пару минут, чтобы перейти в сидящие положение. Он потёр себе обеими руками лицо, чтобы хоть немного прийти в себя, и потащился вниз по лестнице, точно выглядя как зомби. Наконец доходя до входной двери, он её открыл. Франциск и Гилберт от его вида вскрикнули и сделали шаг назад, ведь Антонио был весь растрёпанный, имел огромные синяки под своими мутными глазами, а его лицо выглядело ужасно. Впервые, он не улыбался. — Боже мой, Антонио, что с тобой? — спросил Франциск, но тот просто молча повернулся обратно, оставляя дверь открытой. Его друзья пошли за ним, увидев, как он плюхнулся на диван, выглядя ещё более изнурённым чем прежде. — Ты в порядке? — спросил на этот раз Гилберт, закрывая за собой дверь. Вот он, вопрос на миллион, тот, на который существовал только один ответ. Ответ, уже знакомый его друзьям, ведь как плохо Антонио ни выглядел, они всегда знали, что он в порядке. Это же Антонио! Но испанец просто уставился своими почти мёртвыми глазами на них, даже не собираясь заставлять себя улыбаться. Антонио сейчас чувствовал себя таким усталым, замученным, полностью сломленным. Опора, которой он являлся, треснула до самой основы, а его маска помялась и распалась будто камень от эрозии. Он был таким раненым, что боль его ран... вся гниль, напавшая на них, до такой степени проникла в его тело, что даже дошла до его пустой улыбки. Он больше не мог... не выдерживал, и теперь ему было совершенно пофиг, разрушиться ли мир, его мир, раз и навсегда или нет. Все, хватит. Поэтому он высказал невыразимое: — Нет, я не в порядке, — ответил испанец спокойным тоном, словно выплевывал весь яд, которого накопил за столько лет. Ледяной холод прошёл по позвоночникам удивлённых Франциска и Гилберта. Гилберт даже на минуту почувствовал странную потребность засмеяться, чтобы убрать напряжение в воздухе, чтобы кто-нибудь сказал "Это всего лишь шутка!", но этого не случилось. Да, они оба, лучшие друзья испанца, впервые видели Антонио без улыбки на лице, и так растерялись, что не знали, что делать и что сказать. Несколько секунд после этого необычного ответа, Франциск убрал свои волосы за уши и сел напротив Антонио, который просто смотрел на него странным взглядом. Взглядом, от которого начинало знобить. — Что случилось? Почему ты не в порядке? — спросил француз, будто отчаянно искал старого, знакомого друга внутри этого растрёпанного парня с ужасным видом, хоть один след улыбки. — Имеешь в виду, почему я не в порядке сейчас, или с самого детства?.. О, подожди, я же никогда не был в порядке. Никогда в жизни, — ответил Антонио. Франциск посмотрел на Гилберта, будто требовал от него объяснения, кем являлся этот незнакомец с лицом Антонио на диване. — Антонио, ну что ты такое говоришь? Ты не такой, — сказал немец. Испанец теперь уставился на него. — О... прости, я совсем забыл, что вы привыкли видеть меня улыбчивым всё время, пока я на самом деле погибал изнутри. Извините, в следующий раз, когда мне захочется умереть, я буду внимателен и покажу вам улыбку. Точно так, как в последний раз, — ответил он, складывая руки у лица, чтобы закрыть хоть половину. — Что значит "как в последний раз"?.. Антонио, мне кажется, мы не понимаем, что ты нам хочешь сказать, — переспросил Франциск, его друг с самого детства, который думал, что знал его всю жизнь как своих пять пальцев... а теперь узнал, что не знал совершенно ничего. — Франциск... А с тобой никогда не было, что ты однажды сказал маленькую ложь, чтобы всем стало лучше? Ложь без плохого намерения, а такая, совсем маленькая... ну, а прежде чем ты успеешь оглянуться, она начинает расти и расти и всё больше людей в неё верят. И всё, ты не можешь уже остановиться. Вот такое случилось и со мной: сначала я просто говорил маме, что "я в порядке" и улыбался ей... а потом начал то же самое с тобой и с остальными членами моей семьи, в школе, с другими друзьями, с Гилбертом, на работе, везде и всегда. И эта ложь стала такой громадной, что мне пришлось жить с ней, несмотря на то, что на самом деле чувствовал себя совсем иначе. — Испанец сделал паузу, чтобы глотнуть. — Нет, я не в порядке и никогда не был. С каждым днём мне все хуже и хуже, а я должен смеяться и улыбаться... мне надоело, Франциск. Так надоело, что я однажды улыбнулся всему проклятому миру, как всегда, а потом пошёл домой и попытался покончить с собой. Помните ту утечку газа? Это не был никакой несчастный случай, — рассказал он с таким спокойным тоном, что было трудно поверить. Франциск выдал что-то похожее на подавленный крик и побледнел как мел, кладя локти на колени и пытаясь глубоко дышать. А Гилберт тем временем застыл как статуя, пытаясь представить себе вечно веселого Антонио, решившего совершить самоубийство... и ему это никак не удавалось. Когда француз немного пришёл в себя, он поднял лицо, теперь красное от ярости и хотел накричать на Антонио и, если надо, побить, но не успел, так как Гилберт быстро закрыл ему рот и схватил его за руку, которой тот уже собирался ударить испанца. Когда Франциск повернулся к немцу, тот покачал головой, давая ему понять, что такое делать лучше не надо было. — До сих пор помню, как меня в тот день тошнило. Я честное слово чувствовал себя таким уставшим от всего этого вранья, что просто хотел отдохнуть и ничего больше не слышать и не видеть... но Ловино меня спас... один лишь взгляд, больше ничего ему не было нужно, чтобы узнать, как я мучался. Ловино знал все мои мысли, каким я был жалким и всё равно... все равно... — продолжал Антонио, и его друзья вдруг увидели, как вытекали огромные слёзы из-под его рук, которые закрывали его глаза. — Всё равно со мной остался! И единственный раз, когда он по-настоящему нуждался во мне, единственный раз, когда он доверял мне, я его глубоко поранил, только чтобы защитить самого себя!.. А теперь его больше нет рядом, и я не знаю, что мне делать... не хочу больше вернуться к моей прежней жизни. Не могу я больше! — Он начал икать и рыдал еще сильнее, пытаясь закрыть кулаками свое заплаканное лицо. Гилберт отпустил Франциска, поскольку тот уже выглядел спокойнее, но как только это сделал, француз вдруг встал и грубо убрал руки Антонио с его лица. — А что насчёт нас?! Почему нам нельзя было знать, как плохо тебе было? От чего ты нас пытался защитить своей улыбкой, а?! Черт побери! — закричал он. Гилберт закатил глаза, жалея, что отпустил его. Антонио смотрел на друга всё ещё наполненными слёзами глазами, рыдая и тяжело дыша. Его грудь дёргалась от плача. — Мы больше не дети, Антонио! Мы больше не малыши, которые пугались, когда видели, как ты падал и плакал. Сейчас мы взрослые люди, а, что еще важнее — твои друзья. Мы существуем для того, чтобы ты нам мог рассказать, что тебе плохо, если нужно, даже тысяч раз. Вместе мы бы справились, — ругал его Франциск, отпуская его грубо и отходя назад. Антонио продолжал плакать. Вдруг начал звонить телефон испанца, одиноко лежавший на кухонном столе. Никто не думал брать трубку, но когда аппарат начал в третий раз, Гилберт взял его в руку и обнаружил незнакомый номер, от которого были уже очень много пропущенных звонков. — Алло? — сказал Гилберт, поворачиваясь к плакавшему Антонио и Франциску, который не знал, обнять или побить испанца, и поэтому просто ходил туда-сюда. — Ей, не знаю, кто вы, но сейчас он не может подойти к телефону, позвоните попозже, — ответил немец звонившему человеку. Но когда уже собирался положить трубку, внезапно замер. — Что?.. Хорошо, запишу адрес. — Через пару минут закончил разговор и побежал к друзьям. Француз уставился на него, удивлён от волнения на его лице. Гилберт подошел к Антонио, который обливался слезами, несколько секунд промолчал, а потом решил говорить. — Мне кажется, мы на немного должны отложить твои признания и мысли о самоубийстве... Ловино в больнице, — сказал он без никакого чувства такта. Но ладно, это же был Гилберт, от него такого нельзя было ожидать. Остальным понадобилось несколько секунд, пока до них дошли его слова. Антонио, у кого всё ещё лились слезы по лицу, вдруг поднялся в сидящее положение. — Что?! — выдал он сломавшим голосом и чуть ли не задыхаясь. — Тип, который позвонил только что, мне рассказал, что на него наехала машина и он сейчас в больнице, — объяснил Гилберт. Антонио поднял руку ко рту, пытаясь снова начать дышать, а из его глаз стали выходить ещё больше слез. Он не находился в состоянии двинуться с места. Внезапно Франциск подошёл к нему и так схватил его за руку, что поднял с дивана. Тот этого явно не ожидал. — Вставай! Если Ловино тебе так важен, что ты плачешь, тогда хватит прятаться и пошли. Покажи ему, что несмотря на то, какой ты жалкий, как только что себя назвал, ты готов быть с ним, так как он был с тобой. Поладь сначала с ним, а потом нам надо будет долго и тщательно поговорить, — велел он испанцу. Гилберт слегка улыбнулся, и вместе они потащили всё ещё изумленного Антонио из дома. По дороге Антонио не мог прекратить думать, что всё являлось его виной. Ведь как на Ловино могла ещё наехать машина, если этот парень почти не выходил из дому? Что заставило его это сделать? Он не знал, но не мог иначе чем чувствовать огромные угрызения совести. У него начиналась паника, ведь он понятия не имел, что ему делать, когда он увидит итальянца и в каком состоянии тот вообще будет. Он ужасно боялся, но одновременно воспринимал неостановимое желание побежать к нему и обнять его так крепко, что мог бы задушить. Дорога казалась им вечной, но наконец они увидели большую надпись больницы. Антонио побежал как сумасшедший к приему и спросил, где лежал Ловино Варгас. Дежурная медсестра сказала ему номер комнаты, но предупредила, что пациент находился в отделении реанимации, под наблюдением. Антонио её последние слова уже не слышал, а помчался туда, будто его жизнь зависела от этого. Он пробежал по лабиринтным коридорам до комнаты Ловино, в которую его не пустили, так как это являлось отделением реанимации. Поэтому он прижался к стеклу большого окна, через которое можно было видеть итальянца, лежавшего в кровати. От шока Антонио чуть не упал на колени, когда он увидел Ловино во всех этих трубах. Его лицо было сильно поцарапанное, а одна из его ног находилась в гипсе с шурупами. Он дышал с помощью аппарата для искусственного дыхания и выглядел так, будто крепко спал. — Ловино... — выдал из себя испанец, чувствуя, как снова всё внутри него разрушалось. Он гладил стекло, будто пытался проникнуть сквозь него и погладить самого Ловино... ему было невыносимо видеть своего самого любимого человека в таком состоянии. — Хорошо, что ты пришёл, — сказал один знакомый ему голос, и он обернулся, видя Феличиано, сидевшем на одном из стульев. Его глаза были опухшими и красными от плача, а на щеках остались ещё следы слёз. — Я не звал наших родителей, потому что отношения между ними и Ловино в последнее время не были хорошими, но зато позвал тебя. Сейчас мне уже всё равно, что случилось между моим братиком и тобой, думаю, что ты единственный, кого ему бы хотелось увидеть, — объяснил Феличиано. Чувства вины показались на лице у Антонио. Младший близнец слегка наклонил голову в сторону, чтобы посмотреть сквозь стекло на брата и на аппарат, который доказывал всем, что сердце того ещё стучало. — Доктор мне сказал... — продолжил итальянец, и на его глазах снова появились слезы. — Что они точно не знают, проснётся Ловино ли вообще или нет. — От этих слов у Антонио так заболело сердце, что ему надо было сесть, а то он бы в этот раз точно упал на пол. Дышать было тоже больно, и он согнулся, потому что его даже начало тошнить, а Феличиано, который сидел рядом, выглядел так, будто уже столько плакал, что больше не мог. Он загадочно посмотрел на брата, словно был в состоянии воспринимать мысли бессознательного близнеца. О чём Ловино мог думать пока находился между жизнью и смертью? Хотел он вообще вернуться к жизни после всего? Ведь в самой глубине его души, одна часть его сейчас парила в тихой пустоте... он ощущал такое спокойствие, как никогда в течении всей своей жизни, и чувствовал себя всё более сонным. Это спокойствие было совершенным, но одновременно таким одиноким... нет... он больше не хотел быть одним. Находясь в этом чисто белом пространстве, он начал думать, сможет ли он когда-нибудь ещё раз услышать этих двоих людей, которых любил больше всего на свете. Но он не хотел слышать плачь Феличиано и тем более плачь Антонио... а их смех. Он так сильно желал, чтобы их счастливые голоса произносили его имя. Хотел с ними остаться. Не хотел больше ни одиночества, ни боли. А хотел вернуться. — Братик... Тебе сейчас трудно, да? — спросил Феличиано, встал и подошёл к окну, кладя на него руку. Одна слеза вытекла из уголка одного его глаз. — Давай, тебе нужно постараться вернуться к нам. Если ты посмеешь оставить меня здесь одним, я тебе этого никогда не прощу... я же тоже не сильный, — сказал он всё ещё крепко спящему брату. Стекло вспотело от его дыхания. Прошла целая неделя и ничего не изменилось. Феличиано и Антонио проводили целые дни в больнице, почти не двигаясь с места, врачи и медсёстры приходили и уходили, но не было ни новостей, ни хороших прогнозов. Но младший близнец и испанец оставались там, словно охраняли Ловино. — Послушайте, вам надо отдохнуть, хотя бы на немного, — пытался Франциск их уговорить однажды субботой, но те категорически отказывались покидать свои места. Они были такими упрямыми, что даже медсёстрам не удалось их убедить. Франциск вздохнул и прислонился к стене со сложенными руками, глядя на Ловино, который точно также лежал в кровати как в тот день, когда они впервые его там увидели. Если быть честным, он уже не так сильно надеялся. — Франциск... — сказал вдруг Антонио, и француз повернулся к нему. Испанец поднял своё усталое, истощённое лицо, которое выглядело, будто он проходил через то же самое мучение как сам пациент. — Что мне делать, если Ловино не проснётся? — Это не был никакой риторический вопрос, а он серьёзно не знал, как ему жить дальше без Ловино, понятия не имел, как существовать в мире, где итальянца не было. Антонио так этого боялся, что все его тело дрожало, и смотрел на Франциска, будто искал у него ответа. Но тот конечно не знал, никто не мог такое знать. Но прежде чем у испанца мог начаться кризис, Феличиано протянул свою руку и крепко сжал его собственную. Его прикосновение было очень похоже на Ловино и немного успокоило того. Казалось, что с этим жестом младший итальянец хотел показать, что все их разногласия находились позади, а теперь он всего лишь старался его поддержать, чтобы тот не сдался. Пока Ловино был ещё жив... ему нельзя было этого делать. Прошли уже десять дней, и атмосфера стала еще более пессимистической. Феличиано наконец решил рассказать всё родителям, а Франциск и Гилберт, которые время от времени появлялись в больнице, смотрели друг на друга, показывая, что уже теряли надежду. Но Антонио всё ещё оставался там, и они уже не знали, надеялся ли он до сих пор, или просто не мог принять более чем очевидный факт. Когда настало утро одиннадцатого дня, испанец, у которого в желудке находились лишь пару глотков кофе, снова стоял у окна. Он плохо спал, уже не чувствовал голод, и у него почти не осталось сил. — Ловино... я понимаю, если ты не хочешь больше просыпаться. Ведь какой смысл жить в таком паршивом мире как этом? Особенно так как ты был вынужден жить столько лет. Поверь мне, я знаю, что такое хотеть покинуть всё и просто исчезнуть. Если ты уйдешь, я пойму. Пойму, но не хочу, — сказал он и положил лоб на стекло, набирая воздух, чтобы продолжить. — Знаю, что я дурной, эгоистичный и ревнивый, но не хочу, чтобы ты ушёл от меня к богу. Никуда не уходи, останься со мной... поэтому проснись наконец! Не делай мне этого, я тоже устал, знаешь? Хочу вернуться с тобой домой, сесть в ванную, а потом спать, с тобой вместе. Не хочу, чтобы ты навсегда остался в этой кровати, ты должен быть в моей, со мной... ты должен просыпаться рядом со мной и заботиться о Тортуге. Должен ругать меня, что я идиот и всё делаю не так, чтобы я тебя поцеловал в качестве извинения... Ловино, проснись, умоляю тебя! — закричал он и стукнул об стекло, которое задрожало. Но ничего не случилось. Всё ещё полусознательная часть Ловино тоже устала... ослабела и дошла до изнеможения... но он, несмотря на это всё, не мог сдаться, было еще слишком рано для этого. Он хотел ещё столько сделать: столько поцелуев давать, столько обнимок получать, столько ласок ощущать, хотел ещё миллион ночей заниматься любовью, миллион всяких вещей слушать, может опять ложь и искусственные маски, но всё-таки хотел... существовало столько разного, из-за чего он хотел жить дальше, поэтому ему нужно было восстать против собственного тела, против судьбы, даже против бога. И пока Антонио стоял у стекла и умолял Ловино, велел ему проснуться, тот боролся всеми силами, пытаясь заставить своё тело двигаться. Но то никак не хотело. И он внутри себя кричал: — Двигайся! Двигайся, черт тебя побрал, открой глаза! — Но ни одна мышца не слушалась его. Он разозлился, ведь глаза не открывались и ни один палец не двигался, и захотел кричать, что проснулся, но не мог ни открыть рот, ни выдать ни одного звука. Черт! Каким он чувствовал себя беспомощным, что не мог контролировать собственное тело. Надо было двигаться! СЕЙЧАС! Итак, он наконец начал медленно открывать глаза. Сначала он ничего не видел, но потом привык к яркому свету комнаты и почувствовал, как давился трубой, которая находилась у него во рту и заставила кашлять и дергаться. Испанец, всё ещё стоявший у окна, это заметил. Антонио не верил собственным глазам: Ловино двигался, кашлял и пытался понять, где находился. Испанец несколько раз открыл рот, пока ему наконец не удалось криком позвать доктора. Прибежал доктор с целой группой медсестёр, а за ними Феличиано, который так мчался, что чуть не спотыкался. Итальянец и испанец тоже хотели в комнату, но их не пустили, поэтому у них не было другого выбора чем наблюдать через стекло, как обследовали Ловино и проверяли его жизненные функции. Тот еле соображал, в чём дело, ему было трудно понять объяснения врача, который ему кратко рассказывал об аварии и почему он лежал в больнице. Только через несколько часов и после ещё многих других расследований, Ловино наконец перевели в другую палату и разрешили принимать посетителей. Феличиано и Антонио так прибежали, что чуть не повалились к нему на кровать, и захотели броситься на него, чтобы обнять и поцеловать, но остановились, заметив целую кучу капельниц и труб, связанных к телу Ловино и его ногу, которая всё ещё находилась в гипсе. — Ловино! — выдал Антонио, больше не выдержал и обнял его за шею, осторожно, чтобы не делать ему больно. Тот сразу почувствовал влажное лицо испанца, которое прижалось к нему. — Прости, прости! Прости меня за всё, что я тебе говорил, и за всё, что думал! Прости, но никогда больше такого не делай, — кричал отчаянный Антонио, немного заражая этим Феличиано, который обнял брата с другой стороны. — Братик, мне было так страшно! Я думал, ты никогда больше не проснёшься, так страшно, ве~ — ревел он. Теперь к Ловино прижимались двое парней, которые пачкали его слезами и соплями. — Эй... — постарался он привлечь их внимание, но они были слишком заняты своим плачем. — Эй... — попытался он снова. — Эй, вы придурки, отпустите меня, мне больно! — заорал он наконец, ведь они не знали, что у него в добавок ко всему ещё были несколько сломанных рёбер. Феличиано и Антонио сразу прыгнули в сторону, но чтобы быть уверенными, что Ловино на самом деле был с ними, взяли его оба за руку. Они молча вытирали свои лица и пытались немного прийти в себя, не отпуская руки Ловино, который никогда в жизни не был так рад, что его кто-нибудь трогал. Он всегда избегал физического контакта, ненавидел его, но теперь имел тех двоих людей, которые были ему дороже всех на свете, рядом и чувствовал себя в безопасности. Хотя... что-то было не так... Феличиано и Антонио стояли рядом, шмыгали носом и вытирали свободной рукой лицо, но не издавали ни звука. Вернее говоря, даже ни одной мысли. Ловино с подозрением посмотрел на них и сжал их руки, будто те являлись прямым путем к их головам и мыслям... но до сих пор не слышал ничего. — Почему вы молчите? — спросил он их. Естественно, Антонио не сразу понял значение его слов, в отличие от Феличиано, который удивлённо на него посмотрел. — Молчите?.. — повторил младший итальянец, долго глядя на Ловино. Тот нахмурился, и через пару минут Феличиано испугался. — Брат! Неужели ты меня не слышишь? — переспросил он. Его близнец ещё сильнее сморщил лоб. — Но ты же ничего не думаешь, — возразил он и посмотрел на Антонио, который точно не знал, что сказать. — И ты тоже... верно? — Испанец всего лишь глядел между братьями. — Н... нет, я думаю, — ответил Антонио, на что старший Варгас широко открыл глаза, так широко, как только мог. Затем снова внимательно посмотрел по очереди на Антонио и Феличиано, но не слышал ни одного единственного звука. Ничего кроме их дыхания. Потом он повернул взгляд к людям, проходившим мимо его палаты по коридору, и снова ничего не воспринимал кроме тех слов, которые те выговаривали вслух. Всё, больше ничего. И вдруг на Ловино напала целая волна чувств. Он даже не знал, был ли это страх, беспокойство, облегчение и что-то другое, но от впечатления на секунду не мог дышать, вместо этого выдавая странный звук и начиная обливаться слезами, а его сердце билось как безумное. — Не слышу... Я их не слышу! Я их больше не слышу, — начал он, тяжело дыша, плача и... смеясь все громче и громче, пока слёзы текли по его лицу. Он больше ничего не слышал! Ещё крепче сжимая руки остальных двух парней, он очередной раз на них посмотрел, но нет, до сих пор ничего, он понятия не имел, какие мысли прятались за их изумлёнными лицами. Всё... закончилось... Он до такой степени смеялся, что снова начал плакать, потому что от облегчения никак не мог иначе. Наконец он освободился от этого ужасного проклятия. Он просто плакал и плакал, потому что был так чертовски счастливым, что даже не мог держать себя в руках. Его уши, его голова, всё его тело... были наконец свободными. Антонио и Феличиано начали думать, что авария и сильное сотрясение, из-за которой Ловино десять дней лежал в коме, излечили его от этой ненормальной способности слышать чужие мысли. Лучшего объяснения они не нашли, хотя врачи все время повторяли, что с его мозгом всегда время всё было в порядке. Но испанец и младший итальянец знали правду, поэтому были уверены, что эта трагическая авария освободила Ловино от несчастья, которое мучило его всю жизнь. Но настоящая причина была другой. На следующий день после того, как Ловино проснулся, он практически выгнал брата и Антонио, приказывая им пойти домой, чтобы отдохнуть и расслабиться в ванне, уверяя их, что за ночь не умрёт. Те неохотно послушались и ушли, прежде чем старший итальянец мог бросить в них вазу с цветами и всё остальное, что находилось в палате. Конечно, Антонио страдал от угрызений совести, потому что оставил его одним в больнице, но всё равно поспешил домой, чтобы отдохнуть и набрать новые силы ради него. Как только он вступил в свой дом, сразу начал звать кота. Он знал, что Франциск во время его отсутствия присматривал за Тортугой, поэтому не понимал, почему тот не приходил. Может опять гулял где-нибудь... но что-то испанца не сильно удовлетворяло это объяснение, ведь атмосфера в доме казалась какой-то тяжелой. Он свалил это чувство на усталость и поднялся на верхний этаж в спальню, где он к своему огромному облегчению обнаружил Тортугу. — Вот ты где, малыш, — сказал он коту, который лежал свернувшись на кровати. — Я дома, давай, иди сюда, приветствуй меня, — Антонио сел рядом с ним, но животное даже не проснулось от движения матраса. — Тортуга... — Теперь парень начал гладить его голову, но кот и ушами не двинул... нет, он даже не дышал. — Эй, Тортуга, — испугался Антонио и взял его на руки. Животное казалось как игрушечное, со своими свешавшимися лапами и закрытыми глазами, не мяукая и не урча... — Тортуга! — закричал Антонио, глядя как хвост кота неподвижно висел. Тортуга выглядел, будто крепко спал. — Нельзя так играть... проснись, — просил испанец тихим голосом, нежно гладя его по голове и лбу. Но напрасно. Антонио держал кота на руках, как маленького ребёнка, и ждал пока тот лениво откроет глаза и оближет себе усы, хотя было уже очевидно, что это не случится. У кота не было признаков никакой болезни и ни одной раны на его теле, а он выглядел так, словно залез на кровать Антонио, свернулся там, уснул и просто не проснулся. Без боли, без страданий, а всего лишь как глубокий, вечный сон. Сон, который превратился в обмен, ведь Тортуга решил отдать свою жизнь, чтобы выполнить желание друга. Друга, чей плач он слышал под одеялом, который гладил его под кроватью, которого он видел счастливым и который рассказывал ему всё: признания, страхи и личные истории. Одна из жизней кота стала ценой, чтобы исполнилось самое большое желание этого любимого друга. И она того стоила. Когда Ловино узнал новость, он долго молчал и посмотрел на Антонио, который сидел рядом с ним на кровати. Испанец хотел быть как можно ближе к нему, поскольку думал что итальянец расстроится, ведь знал, как сильно тот любил кота. Но как будто Ловино в отличие от всех что-то знал, он слегка улыбнулся, положил голову на грудь Антонио и мысленно поблагодарил этому маленькому существу за его жертву, или, вернее говоря, его подарок. Теперь сердцебиение испанца являлось единственным звуком, которого он воспринимал. Его немного волновало, что он не мог слышать мысли испанца в этот момент, честно говоря, что вообще не мог больше знать, что люди вокруг него думали. Откуда он будет знать, кто из них врал? А кто был честным? Ему было страшно выходить в мир, где не всё было так как казалось. Он понятия не имел, как нормальным людям удавалось переживать всю эту ложь и это лицемерие. Но Феличиано однажды дал ему ответ: надо просто попытаться доверять другим. Доверять другим являлось опасной игрой, будто прыгнуть с большой высоты, не зная, откроется ли парашют или покинет в последнюю секунду. Доверять нелегко, ведь большинство людей когда-нибудь в жизни обязаны нарисовать себе улыбку, сказать маленькую ложь, типа простого "Я в порядке", которая может со временем превратиться в снежный шар. И он растёт и растёт, пока не станет лавиной и зароет нас. Мы живем под постоянным давлением общества, всегда ожидающего самое лучшее от нас, и тогда мы надеваем маски, перевязываем наши раны ложью... всё состоит из обманов и иллюзий, но иногда можно среди всех этих масок и всего лицемерия, между всеми ужасными и пессимистичными мыслями всё равно кого-то найти, ради кого мы пойдём на риск и начнём доверять. Ловино нашёл для себя такого человека, поэтому в течении следующих дней просил Антонио сесть рядом и рассказывал ему каждую деталь своей жизни. Рассказывал о своём детстве под кроватью и в шкафах, о своём подростковом возрасте, когда всё время дрался с другими, получал наказания в школе, страдал от мигрени и полностью изолировал себя от других, и наконец о том, как повзрослел и многим другим. Было столько, что они сидели вместе целыми вечерами. Антонио внимательно слушал, ни разу не перебивая его, хотя это всё ему было до сих пор слегка трудно поверить. Он просто кивал и слушал каждую историю Ловино. Но самому испанцу тоже не удалось выйти сухим из воды, ведь в день, прежде чем Ловино отпустят домой, появились Франциск и Гилберт вместе с его кузенами. Они укоризненно на него смотрели. — Так, Antoine, а теперь ты нам должен длинное объяснение, — сказал Франциск и сложил руки, также как Эмма, Винцент, Гильермо и Гилберт. Испанец испугался и захотел спрятаться за Ловино, но тот ему не дал. — Не будь таким трусом, и иди к ним, а то это никогда не закончится, — выругал его итальянец, как всегда, со сморщенным лбом, пока лупил его подушкой. — Но... ! — хотел возразить Антонио, но получил от Ловино за это взгляд, которым можно было убить. — Иди к ним, сию секунду, — велел тот, показывая пальцем на группу, ожидавшую испанца. Тот со страхом посмотрел на неё. Итальянец вздохнул. — Никто осуждать тебя не будет, не бойся, — добавил он. Антонио подпрыгнул. — Ты же сказал, что не слышишь больше ничего! Значит, откуда..? — Мне не нужно слышать твои мысли, чтобы знать, что ты думаешь. А теперь иди, а то вытащу из себя катетер и засуну тебе его в лицо. И снова дело шло о доверии, о том, что надо было посмотреть своим дорогим людям в глаза и признаться им в чём-то, что прятал всю жизнь. Рассказать им об этой ужасной части тебя, обо всём этом, что причиняло боль, надеясь, что тебя примут и излечат. Или наблюдая, как повернутся к тебе спиной и уйдут. Ведь ничего не являлось уверенностью в этой жизни, даже присутствие другого человека. Хотя в случае Антонио, тот знал, что имел людей, которые были в состоянии держать себя в руках и кричать ему кучу разного, при этом взяв его за руку, чтобы помочь... кроме Винцента, который все таки ударил испанца в лицо, повалив его на пол, после чего вызвали охранников больницы. Но конечно проблемы, которые сопровождали человека всю жизнь просто так не пропадут с одного дня на другой. Ловино до сих пор никому не доверял, боялся людей и мест с большой толпой, наоборот, его неуверенность ещё даже немного ухудшилась, ведь он не мог больше знать, что другие думали. Но зато у него сейчас был кто-нибудь, на которого он мог положиться, который бы не оставил его просто так и не допустил, чтобы он побежал прятаться в шкафу или под кроватью. И теперь Феличиано тоже был свободным и мог иметь столько секретов, сколько хотел, как каждый нормальный человек. Но несмотря на это, его привычка была настолько сильной, что Ловино до сих пор практически являлся его исповедальней. Их отношения никак не изменились. Но зато Антонио хоть пытался избавиться от своей дурной привычки всегда улыбаться. Однако волноваться о всех и хотеть видеть других счастливыми уже возможно стало частью его характера, так что Ловино иногда всё ещё обнаруживал, как он заставлял себя улыбаться или держал что-нибудь при себе. Но они старались. Они оба постепенно старались излечить друг другу раны. Прошёл уже месяц после аварий. Была весна и Ловино до сих пор ходил с палкой, поскольку всё ещё не закончил реабилитацию ноги. Итальянец находился в пути к дому Антонио. Честно говоря, он там, итак, почти всю неделю жил и только по воскресеньям вспоминал, что у него был собственный. Он позвонил в дверь, но испанец не открывал, а вместо этого крикнул с двора за домом, чтобы Ловино к нему подошёл. Ворча, потому что был вынужден ходить ещё больше, Ловино хромая дошел до Антонио, который с улыбкой и румянцем на щеках смотрел в коробку, стоявшею на земле. — А это ещё что? — спросил итальянец, услышав из коробки писк, похожий на мяуканье. — Котята! Думаю, их кто-то здесь оставил. Посмотри, какие миленькие. Можем их взять к нам? — спросил радостный Антонио, засовывая руку в ящик к голодным малышам, которые отчаянно искали свою мать. — Если считаешь, что сможешь их всех вырастить, давай, меня спрашивать не надо, — сказал Ловино, подошёл и слегка наклонился, чтобы посмотреть на пятеро котят, которые еле могли держаться на своих неуклюжих лапках. — Конечно смогу, за кого ты меня принимаешь, а? — надулся испанец, встал и быстро поцеловал Ловино в губы. — Подожди здесь, я им принесу молока. — И побежал в дом. Ловино ещё какое-то время любовался котятами, пока не обратил внимания на одного из них, который, в отличие от своих братьев и сестёр, лежал и своим шершавым языком самовлюбленно лизал свою лапку. Как-то по-знакомому. Наконец, он поднял свою пушистую головку и показал большие синие глаза. Ловино моментально их узнал и не смог иначе, чем взять его в руки. Зверёк несколько раз мяукнул. — С возвращением. Тогда я не успел тебе этого сказать, но спасибо за всё, — сказал итальянец, прижимая малыша к себе и нежно его гладя. — Я так и знал, что ты их полюбишь! — вскрикнул Антонио, вернувшись с пачкой молока. — Заткнись придурок, этот котёнок — мой. Остальных можешь оставить себе. — И так, они решили взять к себе котят, среди которых находился старый, любимый друг. КОНЕЦ.