Закон Мёрфи

В блеклом свете то и дело мигавшей керосиновой лампы был различим только смутный сгорбившийся над столом силуэт девушки, одетой явно не по погоде: лёгкое ситцевое платье колыхалось от слабых порывов ветра, заставлявших её зябко ёжиться и потирать онемевшие от холода конечности негнущимися пальцами. Вся она была какая-то маленькая, нескладная, будто забившаяся в угол мышь, с паническим страхом ожидающая своей участи в лице кота или разъяренных хозяев с мышеловкой. С очередными порывами ветра, остервенело бьющегося о дребезжащую оконную раму, каждый дюйм ее тела, казалось, цепенел всё больше, и она ещё плотнее склонялась к глади дубового стола. Спутанные тёмные волосы завесой прикрыли ее лицо, оставив на виду лишь бледные сухие губы, с неясным отчаянием по кругу повторявшие одни и те же фразы, будто ее сознание цеплялось за них, как за спасательный круг. — Ничего страшного, так будет лучше, — безжизненным голосом шептала она, содрогаясь всем телом: то ли от безжалостного ветра, то ли от раскалённых до предела нервов. На мгновение очнувшись от этого почти священного транса, девушка возвела взгляд вверх, уставившись куда-то в резные узоры на потолке, и с тенью иронии произнесла последнюю часть фразы ещё раз: — Так будет лучше? На обескровленном лице заиграла ехидная усмешка, никак не тронувшая глаза. — Эт-то же о-очень правильное решение, — издевательски протянула она, пытаясь совладать с не попадающим друг на друга от холода зубами. Несмотря на низкую температуру в помещении и очевидную потребность говорить шёпотом, голос ее распалялся все сильнее, набирая громкости. — Блядское издевательство это, а не правильно! Агрессия, рефреном отдававшаяся в каждом слове, была почти физически ощутима, густым комом заполняя собой все пространство и не давая нормально вздохнуть. Звук сердца, суматошно бьющегося в клетке рёбер, эхом отдавался в пустой стылой комнате, ударяя по алисиному самообладанию. Резко захотелось начать рвать на себе волосы. В один момент распрямив скрюченную спину, Алиса схватила со стола пузырёк с чернилами и прицельно, выверено метнула его в сторону стоявшего в углу увитого мрачными тенями шифоньера, заставляя стеклянную посудину разлетелся на десятки маленьких осколков и оставляя смоляные пятна на белом дереве. Алиса невидящим взглядом наблюдала за стекающими по дверцам вязкими чернилами, не в силах унять загнанное дыхание. Все звуки отошли на задний план: и мерно постукивающий по подоконнику дождь, и завывавший где-то там, на бескрайних уилтишрских полях, ветер. Алису прошибло ощущение того, что она находится в звенящем, безжизненном вакууме, и до скончания веков будет находиться здесь, в своей персональной тюрьме: просторной гостевой комнате, безвозвратно выцветшей и потускневшей, с гудящими сквозняками, смутными шорохами, доводящими до нервного тика, и слабым светом настольной лампы, потухающей от каждого дуновения ветра. Гнев исчез, оставив место растерянности, апатии и скребущей грудную клетку беспомощности. Слёзы, расчертившие впалые щеки, текли как-то абсолютно безвольно, индифферентно, будто сами не видели в этом смысла. В остальном Алиса оставалась и вовсе неподвижной, замедлив, кажется, и базовые процессы вроде дыхания и биения сердца, всем своим существом ощущая безысходность и нежелание: нежелание разбираться, нежелание просчитывать выигрышные варианты, нежелание помогать себе. Откладываемое на протяжении месяцев отчаяние затопило ее с головой, накрыв, будто плотное пуховое одеяло, под которым ты не можешь сделать и вдоха. Неожиданно тишину разрезал отчетливый звук. Алиса, вздрогнув, не сразу сориентировалась, откуда он мог исходить. Равнодушно мотнув головой по сторонам, она увидела стучащую в окно птицу, в лапах которой был зажат конверт. Нахмурившись, она несмело поднялась с места, будто не веря своим глазам. Неспешно преодолев расстояние до хлипкой оконной рамы, почти на ощупь, из-за стоявшей в комнате темноты, Алиса распахнула окно. В лицо мигом ударила грозовая свежесть, а плотная завеса дождя не позволяла увидеть ничего дальше пяти метров, но и этого хватило. Как бельмо на глазу — разворошенный сад, тесно прилегающий к окнам первого этажа, за которым ранее щепетильно следил садовник, мистер Бекхаус. Тряхнув головой и прогоняя прочь ненужные мысли, девушка осторожно высвободила из лап птицы плотный конверт. Сипуха, очевидно осознавшая, что ей ничего тут больше не светит, презрительно фыркнула и скрылась за непроглядной стеной дождя. Конверт оказался увесистым, видимо, помимо письма, если было таковое, там находился еще и какой-то предмет. Осознание ударило обухом по голове. Одновременно опасаясь и больше всего в мире жаждая проверить свои догадки, Алиса трясущимися руками разорвала плотную бумагу, доставая на свет скомканный лист и волшебную палочку. На лице девушки застыло выражение первобытного ужаса, в горле стоял ком, предвещающий скорую истерику, а все тело разом одеревенело. Кое-как совладав с непослушными пальцами, девушка развернула послание, углубившись в написанный текст. «Пчёлка моя, Я надеюсь, ты хорошо проводишь летние каникулы? Что тебя ожидает дальше — шестой курс? О, поверь мне, это самое занимательное и самое неблагодарное время, когда ты уже не ребёнок, но ещё и не взрослый. Однако твой дядюшка уже тогда наметил для себя верную тропу и покорно ей следовал на протяжении всей последующей жизни; и, думаю, настал момент тебе сделать то же самое. Ты прекрасно понимаешь, о чем я, милая Алиса. Ты выросла замечательным, рассудительным ребёнком, который всегда слушает взрослых, и это достоинства воспитания твоего отца. Остаётся лишь надеяться, что ты не захочешь устроить маленький подростковый бунт, но я даже поверить не могу в отсутствие у тебя благоразумия, поэтому я предчувствую плодотворное сотрудничество и твое выдающееся будущее, Алиса, которое начинается именно в эту секунду. К письму прикладываю твою волшебную палочку, ведь как же ты будешь творить чудеса без неё? Также желаю тебе удачной поездки в Хогвартс и успешного учебного года. Помни: семейные узы крепче других. Жду от тебя писем, моя милая Алиса. P.S. Папа передаёт тебе привет, у него все в порядке и он очень гордится, что воспитал такую дочь. Искренне твой, Геллерт» Если раньше Алисе казалось, что хуже стать не может, то сейчас она наяву услышала, с каким грохотом разбился ее мир. *** Утро под эгидой судорожных сборов пролетело незаметно, и Алиса сумела себя осознать лишь в тот момент, когда уже расположилась в одном из купе Хогвартс-экспресса, отметая от себя предательские мысли насчёт того, чтобы закрыть дверь Коллопортусом и никого на пушечный выстрел к себе не подпускать. Дверь в купе распахнулась с громким лязгом, и Алисе не потребовалось поднимать головы, чтобы понять, кто это. Каролина Фернандес — форменное несчастье, будьте знакомы. — Ты представляешь, что он сделал? — с ходу начала она свою яростную тираду. Алиса рассеянно глянула на неё, успев лишь по-птичьи склонить голову к плечу, выражая интерес. — Он подсунул мне в капюшон саламандру! Саламандру, Лиса! — взвизгнула Каролина, будто только сейчас осознала этот факт. Запала ее надолго не хватило, и вот она уже измождённо плюхнулась на противоположное сиденье, вытягивая перед собой ноги в идеально-выглаженных белых гольфах, контрастировавших с её матовой смуглой кожей. — По-моему, для всех нас был очевиден тот факт, что ты ему нравишься, — философски рассудила Алиса, сочувственно улыбнувшись ей. Фернандес зарделась, пытаясь сдержать упрямо ползущие вверх уголки губ, и тот час же принялась причитать: — Он слизеринец. Я гриффиндорка. И он помолвлен с Вальбургой, — отрывисто, будто забыв, как строятся речевые конструкции в английском языке, выпалила она. — И это не помешало ему пригласить тебя на рождественский приём в Малфой-Мэнор, — насмешливо подытожила Алиса, пустым взглядом вперившись в горчичный свитер Каролины, яркой кляксой выделявшийся среди окружающего пространства. Несмотря на то, что она отчаянно пыталась забить голову подростковым интригами, мысли упорно возвращались к дядиному письму, подталкивая её к тревожному, почти паническому состоянию. — Это просто курам на смех, Мёрфи, — фыркнула Фернандес, заполоняя все пространство своим громким мелодичным голосом, за что Алиса ей была безмерно благодарна, хоть на секунду отвлекаясь от своих рассуждений. Она перевела взгляд на пышущее недовольством лицо Каролины, вопросительно выгнув бровь в ожидании продолжения. — Я же полукровка, — озадаченно прошептала Каролина, будто ведя какой-то внутренний диалог. — Меня там вместо коврика на входе поставят, чтобы гости об меня ноги вытирали. Мёрфи не смогла сдержать улыбки, представив, как Абраксас чинно шествует вальяжной походкой мимо гостей, приговаривая, чтоб они не стеснялись, чувствовали себя как дома и перед входом в поместье непременно вытирали ноги о Каролину, дабы не заносить грязь в дом. Это было бы очень по-малфоевски, и мысль об этом не могла не греть душу, как и любое воспоминание об Абраксасе. Настроение колебалось уже не на уровне Марианской впадины, а где-то в районе Каспийского моря. — Смешно ей, — недовольно пробурчала Фернандес, поправляя густую копну волос, и то и дело с опаской поглядывая в сторону тамбура, будто оттуда в ту же секунду мог выскочить Орион с маниакальной улыбкой и обручальным кольцом наперевес. — Я же тоже полукровка, — справедливо рассудила Алиса, качнув головой. Каролина гневно отмахнулась от замечания, пустившись в разъяснения: — Ну и шутки у тебя. Твой отец работает в министерстве и… Горло сдавил болезненный спазм, и окончание фразы утонуло в нарастающем шуме гудевшей в ушах крови. Алиса очнулась только к тому моменту, когда Каролина, непонимающе сведя брови к переносице, и с явной обеспокоенностью во взгляде спрашивала, всё ли у неё в порядке. Неопределённо мотнув головой, Мёрфи пробормотала что-то на подобие «хочу подышать свежим воздухом» и трясущимися руками отворила дверь, вылетев из купе. В коридоре оказалось достаточно пустынно, лишь где-то вдалеке слышались отголоски разговоров и мерный стук колёс поезда. Легкие порывы ветра из приоткрытого окна разметали волосы Алисы в разные стороны, заставляя с недовольством щуриться из-за ударявших по лицу прядей. «Видимо, все уже заняли места», — отстранённо отметила Алиса, с удивлением понимая, что приступ паники отпустил так же быстро, как и начался, оставив после себя лишь лёгкое смятение и тремор. Переведя взгляд на окно, за которым проносились живописные изумрудные холмы, устланные типичным утренним туманом, она чувствовала, как сердцебиение выравнивается, а все тревожные мысли отступают, уносясь вдаль, вслед за зеленью полей, которые оставались позади. Спокойствие, однако, долго не продлилось. По коридору, с упорством ледокола, нёсся Фредерик Лестрейндж — пожалуй, самый отбитый образец истинного поборника чистоты крови. Алиса припоминала шепотки и сплетни о том, что в этой семейке уже не одно поколение кровосмесительных браков, следствием чего стало якобы передающееся по наследству безумие, которое, видимо, и досталось Лестрейнджу. Алиса никогда особо не верила в эту теорию, ведь если такое у Лестрейнджей, то что же тогда с Блэками?.. Да и младшая сестра Лестрейнджа, Аврора, была абсолютно очаровательной третьекурсницей, в пух и прах разбивавшей стереотипы об их семейном наследии. — Привет, Мёрфи, — лишь мелком кивнув Алисе, Фредерик поспешил пройти дальше, очевидно, направляясь к Долохову, с которым, по алисиным меркам, они стояли примерно на одной ступени неадекватности. «Хвала Мерлину, на первом курсе я попала не к ним в купе, — с заметной долей облегчения подумала Алиса. — Такой психологической травмы я бы не перенесла» Невольно поёжившись от представлявшейся картины, Мёрфи лениво провела взглядом внушительную фигуру Лестрейнджа, скрывшуюся в одном из купе, и направилась обратно к Каролине, находу придумывая отмазки и объяснения своему поведению. *** — Я не удивлюсь, если Хагрид в очередной раз притащил в Хогвартс какую-то дрянь, — глумливо усмехаясь, протянула Друэлла, сидевшая по правую руку от Алисы за слизеринским столом. Мёрфи флегматично пожала плечами, безразлично оглядываясь по сторонам и без малейшего интереса подмечая какие-либо изменения. Все было так же, как и каждый год вот уже на протяжении шести лет: Друэлла разглагольствует о том, как обнаглели эти гриффиндорцы, Альфард хвалится богатым жизненным опытом, за лето, как оказывается, успевшим стать ещё богаче, Долохов угрожает кого-то убить, Лукреция рассказывает всем желающим и не особо, как она отдохнула в Италии этим летом (и так каждое лето… есть ощущение, что она приватизировала эту страну), а Реддл… а что Реддл? Прожигает всех своим презрительным взглядом и раздаёт указания, наверное. Алиса предпочитает его не замечать вне того промежутка времени, когда они разговаривают вдвоём, что происходит крайне редко, но все же, к ее несчастью, случается. После таких ситуаций ей определенно требуется двухгодичный курс терапии у маггловского психолога, так что приходилось надеяться, что положительная тенденция сохранится и в этом году, и апогеем их разговоров так и останется «Мёрфи, передай, пожалуйста, хлеб» и «Мёрфи, а что твой отец думает насчёт недавнего визита министра во Францию?». Что ж, проще переключиться на нелепую болтовню Лукреции и умиляться ее глупости, чем сталкиваться взглядом с тёмными и пустыми глазами Реддла. И из всей этой до тошноты привычной картины выделялась только она, серой нитью среди множества цветных, портящая до неприличия идеальное полотно: она, которая не может теперь рассказать Реддлу, что её отец думает насчёт визита министра во Францию; она, которая теперь, наверное, не только Реддлу не сможет смотреть в глаза — хотя, пожалуй, только ему и достойна отныне. — Подожди, Алиса… «Вот оно. Сейчас начнётся». Оставалось только смиренно ждать своей участи. — Твой отец правда ушёл из министерства? — выжидающе спросила Друэлла, и Алиса отметила, с каким любопытством все прислушивались к этому разговору. Мысленно чертыхнувшись, Мёрфи приложила все усилия к тому, чтобы звучать как можно правдоподобнее: — Да, он решил заняться поместьем, может, открыть какой-то бизнес или вложиться в акции. Да и мне спокойнее — очень не хотелось бы повторения того случая, ну, вы знаете… Алиса использовала запрещённый приём, коснувшись темы, о которой было не принято среди них говорить — воспоминание об инфаркте мистера Мёрфи все ещё было свежо в памяти слизеринцев, как и острая реакция Алисы на эти события — и получила ожидаемый результат: расспросы мигом закончились, все деланно-понимающе покивали, будто бы пристыжено уткнувшись в свои тарелки. Воцарившаяся ненадолго тишина почти сразу прервалась очередными светскими беседами, сплетнями и перемыванием косточек всем и вся, во главе обсуждения, как всегда, стояла Друэлла. Живо и эмоционально отзывавшаяся на все новости Лукреция давила на нервы своими неподдельными ахами и охами, но никто, разумеется, благоразумно не указывал на поведение слизеринской принцессе. Негласной королевой, конечно, была Друэлла. Иерархическая система Слизерина доводила Алису до зубовного скрежета, но все знали, что ей не положено высказывать недовольство: она была в этой среде с детства и, как обычно, ей оставалось только смирение. — Хэй, Альфард, а почему Орион не сел с нами? — недоуменно спросила Алиса, отвлекаясь от своих рассуждений и обводя взглядом слизеринский стол, приметив Ориона у дальнего его края. — Он уже в обиде на что-то? Альфард непонимающе смотрел на неё пару секунд, после чего заливисто засмеялся; его лающий смех эхом пронёсся по Большому залу, заставляя окружающих оборачиваться, а гриффиндорцев недовольно закатывать глаза. — О, нет, Лиса, не переживай, он начитался летом книг про вампиров, и теперь у него новый загадочный образ. Алиса едва заметно улыбнулась, покачав головой, а Реддл скептически фыркнул. Ожидаемо. Внимания этому жесту Алиса, что не менее ожидаемо, не уделила. Она ведь и не совсем в этой компании, если так подумать. Так — перекинется с Вальбургой парой слов, узнает последние сплетни у Друэллы, выслушает о новом платье Лукреции, сходит с Альфардом в Хогсмид. Это ведь нельзя назвать дружбой? Признаться, люди ее утомляют, так что она надеется, что нет, и втайне радуется, что попала на Слизерин — здесь легче всего не быть ни к кому привязанным. Каролина другой вопрос: по-гриффиндорски преданная, она большей частью раздражала Алису этой своей чертой, но было приятно знать, что ты действительно кому-то нужен, и что кто-то нуждается в тебе. К тому же, Фернандес, благодаря своей эмоциональности, легко поддавалась на манипуляции и могла быть полезной. Манипулировать слизеринцами Алиса никогда особо не умела — она все-таки не Реддл, святой лидер общественных мнений; ее хватало только на банальные приемы, но она и не стремилась занять трон негласного короля Слизерина. В конце концов, на этот факультет, как считала сама Алиса, она попала исключительно из-за своей осторожности и отсутствия тяги к импульсивным поступкам. И сейчас стоило бы держаться той же самой линии поведения, раз уж это всё, что она умеет. Идя по канату под прицелом снайперских винтовок, не особо хочется сделать сальто-мортале. Разговор плавно перетекает на то, кто чем был занят этим летом, и Мёрфи предпочитает не вмешиваться. Что ей рассказать? «О, знаете, летом ко мне нагрянул мой чокнутый дядюшка, убил садовника, отобрал у меня палочку, похитил отца и сказал, что я должна вести себя послушно и быть его марионеткой в Хогвартсе, чтоб он мог привести сюда свою армию»? Пожалуй, это слишком шокирующая информация для светской беседы. Кипящая внутри ярость попеременно сменяется промёрзлой апатией и острым желанием заплакать от своей беспомощности, и Алиса учится с этим жить. Честное слово, учится. Почти не реагирует на триггеры, почти думает только о том, что ей необходимо сделать, чтобы выжил папа и чтобы выжила она. Почти не задумывается о том, что когда (если) она выживет, жить ей не особо захочется. Она никогда не была воплощением доброты и благородства, Шляпа не предлагала ей Гриффиндор даже в самых страшных снах, но у неё была совесть. Пожалуй, если бы стереотипы о слизеринцах были верны и ей было плевать, сколько людей пострадает, когда она приведёт сюда армию Грин-де-Вальда, жилось бы значительно проще. Порой она ловит себя на мысли, что ей очень не хватает Абраксаса и его повального равнодушия ко всему. С ним легко было вести беседу и сложно скрывать настоящие эмоции. Он мог абсолютно безразлично отнестись к тому, что ты убила тринадцать человек, и возмутиться известию о том, что ты купила мантию у мадам Малкин, а не в Твилфитт и Таттинг. Или, возможно, ей лишь хотелось верить, что хотя бы Абраксас от неё не отвернётся, и она старательно убеждала себя в этом. Рассудив, Алиса решила позорно сбежать в родные подземелья, ведь каждая веха в разговоре вставала всё новой костью в горле, и, кажется, скоро ей не продохнуть. — Я что-то утомилась, пойду в комнаты, — легко тронув Друэллу за предплечье, сообщила она и, добившись безразличного кивка распаленной с кем-то разговором Розье, которая даже не глянула в ее сторону, едва не бросилась бежать подальше от пустых бесед, стоявшего гомона и улыбчивых лиц однокурсников, радующихся встрече с друзьями и с нетерпением ожидающих начала нового учебного года. Продираясь через разношерстную толпу студентов Хогвартса, Алиса думает, что Реддл сегодня был также подозрительно тих. Но ведь это не ее дело, верно? *** Дни тянулись будто дешевая маггловская жвачка: неприятно, медленно и с плебейским чавканьем. И, тем не менее, первая учебная неделя сменилась выходными, и каждый уважающий себя ученик Хогвартса спешил выскочить на улицу и занять лучшие места возле Чёрного озера, и никого не смущала даже отвратительная морось и жалобные стенания ветра, шатавшего вековые кроны деревьев и до костей пронизывавшего холодом. Эта участь, к сожалению, Алису не миновала, и вот она уже плелась за взбудораженной Лукрецией, которая только и успевала рассказывать о своём походе в Твилфитт и Таттинг. Подробности об отдыхе в Италии закончились, и Алиса была даже слегка разочарована этим фактом, ведь, может, хотя бы воспоминания Пруэтт о солнечной Корсике могли согреть ее в такую мерзкую погоду? Лукреция, аккуратно ступавшая по мокрой после недели дождей земле в своих новых туфлях на каблуке и хватающая Алису за руку в особо опасные моменты, когда ей казалось, что вот сейчас она точно споткнётся, увязнув в болотистой почве; Альфард, время от времени небрежно закидывающий ей руку на плечо, который не сводил взгляда с Друэллы, увлечённо рассказывавшей о новом выпуске «Трансфигурации сегодня» и использовании заклятия Авифорс в бою; Орион, недолго продержавшийся в образе вампира, и шедший с Реддлом вдали от всех, что-то заинтересованно с ним обсуждая, — все это не могло не вызвать у Алисы улыбку. После всех злоключений Хогвартс казался тихой гаванью, почти что крепостью, отрезанной от всего мира и всех его проблем и трагедий. Мёрфи знала, что это убеждение ошибочно, но желание обмануться иллюзорной безопасностью было сильнее её. Алиса малодушно закрывала глаза на вздрагивавших от каждого шороха магглокровок, переживших бомбардировки, на утреннюю почту, приносившую с собой плохие вести и заплаканные лица в Большой Зал, на дребезжащее радио, безжалостно диктующее число потерь и описывающее обстановку на фронте. До этого лета ей казалось, что война её вовсе не затронет, но, как оказалось, затронула и уже давно — только вот она предпочитала этого не замечать. Алиса бросила задумчивый взгляд на Реддла: идеального, недостижимого, никогда не позволяющего себе расстегнуть лишнюю пуговицу на кипенно-белой рубашке, и задалась вопросом, где же он скрывался от бомбардировок, живя в маггловском Лондоне? Тут же её окатила волна удушливого стыда за своё безразличие, но Алиса поспешила ее приглушить, мысленно оправдываясь тем, что они с Реддлом никогда не были особо близки. «Дело ведь не в близости, а в человечности и эмпатии», — мелькнула на задворках мысль, прозвучавшая, почему-то, голосом Фернандес. Зябко поёжившись, Алиса села на краешек темно-серого пледа возле Ориона, невпопад улыбнувшись ему, и достала книгу из сумки, облокачиваясь о ствол дерева. Кажется, она взяла с собой что-то маггловское. Вроде как «Дориана Грея». — Иногда мне кажется, что вас с Реддлом разлучили в роддоме, — несмешно шутит Альфард, привлекая всеобщее внимание. Алиса, рассеяно мазнув взглядом по собравшейся компании, заметила, что Реддл тоже принёс с собой какую-то книгу. Только Мёрфи сильно сомневалась, что это что-то маггловское. Скорее, «1000 и 1 способ истребить все население планеты: заметки Герпентия Злостного». — Том даже ест, уткнувшись в учебник, — в подтверждение закивал Орион, не замечая потяжелевшего взгляда Реддла. — Алиса не вылезает из своих маггловских романов, — закатив глаза, констатирует Друэлла. — У нас вся комната заставлена ее Шерил Остин и Джейн Бронте*. Со стороны Блэк и Розье выглядели как парочка изможденных родителей, жалующихся друг другу на своих детей, которые вымотали им все нервы. У Алисы непроизвольно дернулся уголок губ, грозясь перерасти в улыбку, и она неосознанно перевела взгляд на второй предмет обсуждения, тут же об этом пожалев. Реддл, плотно стиснув челюсти, прожигал Блэка и Розье недовольным взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Почему-то в голове явственно предстала картина того, как он пытает Ориона и Друэллу круциатусом за этот невинный диалог. Мотнув головой, Мёрфи поспешила избавиться от навязчивых глупых образов и перевести тему: — Хэй, Друэлла. — Дождавшись, пока та обернётся на ее оклик, она продолжила: — Ты уже заказала платье для приёма в Мэноре? Розье, привычно скривившись при упоминании Малфой-Мэнора, гневно сверкнула глазами в алисину сторону: — Если твой дружок-павлин в очередной раз назовёт свою невесту «досадным недоразумением», я вовсе на приём не явлюсь. Все знали, что Друэлла кривит душой: ни один великосветский раут не обходился без Розье. Алисе было приятно думать, что она делает это из чувства долга перед семьей, как и сама Мёрфи, но, вероятнее всего, Друэллу просто увлекала атмосфера подобных мероприятий, перманентная потребность лавировать между интересами собеседников, вести с ними исчерпывающие беседы, вводившие ее в курс дела касательно последних новостей политики, последних открытий в сфере магии, бизнеса и просто личной жизни вышеупомянутых собеседников. Алису обожгло неприятное осознание того, насколько идеально Розье подходила Малфою — будто недостающая часть пазла. Возможно, будь Друэлла менее упрямой, а Абраксас более терпеливым, и пройди их знакомство при других обстоятельствах, они бы давно поняли, насколько хороший, на самом деле, составили бы союз в будущем, чуть более чем полностью совпадая в интересах, взглядах на жизнь и количестве амбиций. Алису болезненно, с оттяжкой ударяли под дых эти очевидные факты, но она поспешила, как и всегда, оправдать своего лучшего друга: — Друэлла, он же не про тебя говорил, а… — То есть назвать мое мнение «оплошностью», опозорив меня на все высшее общество — это не личное оскорбление? — взорвалась Друэлла. — Элла, ты не понимаешь, это дискредитировало бы… — принялась успокаивать её Лукреция, не оставляя своих отчаянных попыток примирить Друэллу с мыслью, что так или иначе ей придётся стать миссис Малфой. Дальше Мёрфи предпочла не следить за развитием беседы, посчитав свой долг выполненным, и, уткнувшись в книгу, зацепилась взглядом за строчку: «Ведь порок всегда накладывает свою печать на лицо человека. Его не скроешь». Незаметно скользнув взглядом по лицу Реддла, она вернулась к чтению. Перед взором все ещё как наяву стояли темные пустые глаза, а в голове набатом звенел вопрос о том, все ли достойны сочувствия и эмпатии. *** Потянувшись в нагретой за ночь постели, Алиса уже заранее знала, что что-то не так. За тяжелым навесным балдахином раздавались привычные уху звуки хогвартсовского утра. Вот Лукреция что-то спросила у Друэллы, а та ей едва слышно ответила; вот Корнелия Крауч завизжала от хлынувшей на неё холодной воды, а Лу и Элла синхронно чертыхнулись в ее сторону. Мёрфи не спешила подниматься с кровати, предпочитая оттянуть встречу с реальностью ещё на пару минут, однако обстоятельства всё решили за неё. Дверь распахнулась, и в неё вошёл едва различимый сквозь щелку в балдахине мужской силуэт в слизеринской мантии, и сразу же до ее слуха донёсся приглушённый лекторский голос, что-то неторопливо втолковывавший ее однокурсницам. Мёрфи, сведя брови к переносице, распахнула шторки, готовясь прочитать нарушителю порядка тираду о личном пространстве. И на миг застыла, встретившись взглядом с непогрешимым Томом Реддлом, который был одет как с иголочки в самую рань. — Доброе утро, Алиса, — издевательски пропел староста. Алиса мысленно запричитала, что поблизости нет ни одного тяжелого предмета. — Реддл, какого черта? Ты успел за ночь пол сменить? К нам новую соседку подселяют? — прохрипела Мёрфи и сама возненавидела себя за этот порыв. «Без конфликтов», — ее основной жизненный принцип, на котором зиждилось все ее существование, но утро в понимание жизни, похоже, не включалось. Реддл, который, несмотря на свой идеальный внешний вид, выглядел явно уставшим, лишь закатил глаза. — После собрания в Большом зале советую зайти в Больничное крыло. — Намеренно брезгливо окинув ее оценивающим взглядом, невозмутимо добавил: — По Хогвартсу гуляет вирус и, судя по твоему внешнему виду, тебя он тоже стороной не обошёл. Развернулся на пятках и был таков. Пожалуй, это был самый их длинный диалог с курса четвёртого. Алиса чувствовала себя оглушенной, и к этому примешался непонятный звон в ушах, который она ощущала ещё с момента пробуждения, но обратила внимание лишь сейчас. Переведя вопросительный взгляд на Эллу, она стала ожидать объяснений. — Диппет зовёт всех в Большой зал. Немедленно, — припечатала Розье и, бормоча себе под нос проклятья, развернулась к сложенной стопке вещей, продолжив собираться. Лукреция, порывисто всех поторапливавшая, порядком действовала на нервы, и только в дань уважения ее тщетным попыткам Алиса принялась одеваться. «Спит он тоже в костюме?» — всю дорогу до Большого зала крутилась в ее голове мысль. *** Зал был набит разномастными учениками, и объединяло их, пожалуй, одно: заспанные недовольные лица. К слову сказать, Алиса тоже иным похвастаться не могла. Друэлла, стоявшая рядом с ней, нетерпеливо постукивала каблуком по стертому паркету. Лу, напротив, была сама задумчивость: выводила на школьной мантии непонятные узоры, будто предчувствовала беду. Неясные шепотки доносились тут и там: все были озадачены. — Минуту внимания, — пронёсся эхом по Большому залу усиленный Сонорусом голос директора Диппета. Старик, честно сказать, был совсем плох, и все знали, что Хогвартсом по-настоящему заправлял Дамблдор, но Диппет, несмотря на свою хлипкую фигуру и испещрённое морщинами лицо, все ещё вызывал негласное уважение. Шепот прекратился. — Нападения на магглорожденые семьи участились, — без обиняков, как умел только проживший целую жизнь человек, сказал Диппет. — Мы с прискорбием можем судить о том, что в планах Гриндевальда сейчас закрепиться в Англии. Я прошу вас отнестись к этой информации с максимальной серьёзностью. Мы вынуждены ввести некоторые изменения: отныне комендантский час с восьми вечера по семь утра, Хогсмид вы теперь посещаете только группами в сопровождении преподавателей. К сожалению, Гриндевальд стал более, чем реальной угрозой. Алиса почувствовала, как тошнотворно пересохло в горле, как быстро забилось сердце, стремясь выскочить из груди. Ей казалось, что все в этот момент обернулись и осуждающе смотрели на неё, молчаливо порицая. Что вот сейчас Диппет скажет: «Всё это, разумеется, благодаря его идиотке-племяннице, она, кстати, стоит среди вас: Алиса Мёрфи, если кто ещё не понял». — Ситуация не самая простая, но помните, что Хогвартс гарантирует безопасность каждого студента. Губы Диппета вытянулись в жесткую прямую линию, а глаза загорелись яростным огнём, и теперь этот человек походил скорее на взбалмошного юнца, готового отстаивать честь своей семьи ценою жизни, чем на ходячий труп, каковым он всегда казался Алисе на трапезах в Большом зале. Уняв волнение и мысленно дав себе оплеуху за неуместную панику, Алиса сконцентрировала все внимание на словах Диппета и реакции зала. Большая часть людей смотрели на директора с надеждой, однако страх чувствовался гораздо более явственно. Алиса не чувствовала никакой надежды ещё с того момента, как Гриндевальд пришёл в их дом. Она прекрасно знала, что это за человек. И что его ничто не остановит. Ни угрозы, ни мольбы, ни увещевания. Едва она прикрывала веки, в памяти тот час всплывали безжизненные небесно-голубые глаза мистера Бекхауса, такие ясные и чистые, и такие пустые. Его убили Авадой, и это единственное, за что ей стоило быть благодарной Гриндевальду — старику Энтони не пришлось страдать. Она как наяву слышала патетические восклицания Гриндевальда о важности семейных уз, идеологические рассуждения об устройстве мира и настойчивые требования перейти на его сторону. Она помнила всё. Помнила, как отец давал ей наставления, когда Гриндевальд великодушно разрешил им проститься: он сказал ей, чтобы она не вздумала продавать поместье, переходить на сторону Гриндевальда и позволять кому-то помыкать собой. Тогда она рыдала, не обращая внимания на его слова, умоляя Гриндевальда смилостивиться и уйти из их дома; понимая, что это не работало, наставляла на него палочку, угрожая Круциатусом и прочей детской ерундой, на которую Геллерт даже не стал бы размениваться. Помнила, как потом Гриндевальд пришёл один, без последователей, и долго разговаривал с ней. Наверное, именно в тот момент что-то и сломалось в ней — не когда у неё забрали отца или отняли жизнь у ни в чем неповинного человека на ее глазах. Тогда, когда она это осознала, когда увидела, что тот, кто это сделал, даже не сожалеет об этом. Помнила два долгих месяца в холодном пустом особняке без магии, когда ее пожирало чувство вины и она не имела смелости даже приблизиться к папиной комнате, всегда обходя ее окольными путями. Старик Диппет неожиданно сложился пополам в приступе кашля, и, сопровождаемый встревоженными профессорами, отошёл в сторону, обессилено опускаясь в кресло, а его место на постаменте занял Дамблдор, продолжая речь. Звон в ушах усилился, и Алиса едва ли могла устоять на ногах, вцепившись в собственное запястье и оставляя на нем метки-полумесяцы от ногтей. Она чувствовала себя настолько морально истощенной, что пропустила мимо ушей весь монолог заместителя директора, и очнулась лишь в тот момент, когда ученики стали расходиться, а ее цепкой хваткой держала за руку Каролина. — Лисс, я умирать не хочу! — как заведенная повторяла Фернандес, которая была близка к истерике, как всегда отреагировав на всё чересчур эмоционально. Алиса, пытающаяся выдернуть руку, начинала испытывать выжигающую дотла злость на Каролину, которая даже не пострадала ещё от Гриндевальда, а уже сочла нужным ныть об этом всем подряд. В тот момент ей казалось это самой большой в мире несправедливостью: почему она не может ни с кем даже разделить своё горе, в то время как Каролина может, не скрывая эмоций, закатить истерику от одного только упоминания Гриндевальда? — Да отцепись ты уже от неё, Фернандес, — раздался над ухом грубый голос, и Алиса вздрогнула, только сейчас осознав, что она по идее должна была дышать все это время, а не задыхаться от переполнявшего её гнева. Каролина недовольно покосилась на алисиного спасителя, однако отцепляться от Мёрфи не спешила. Спаситель, мученически вздохнув, дернул Алису на себя, да так, что та едва устояла на ногах, но все же была благодарна, ведь теперь ее и Каролину разделяла дистанция в метра полтора. Повернувшись вполоборота, чтобы посмотреть на своего спасителя, она не смогла скрыть удивления. Реддл был ещё более хмур, чем обычно, если такое было возможно, однако, казалось, злость его в этот раз не была направлена на Алису. — Иди ты к черту, Реддл, — процедила Каролина и, взмахнув густой копной волос, удалилась в неизвестном направлении. Реддл хмыкнул и, окинув Алису быстрым взглядом, буквально вытолкнул ее из Большого зала, что было очень кстати, если она не хотела быть задавленной толпой растерянных школьников. — Насчёт Больничного крыла я не шутил, — сохраняя бесстрастное выражение лица, молвил Реддл, стоявший к ней, как казалось самой Алисе, до неприличного вплотную. «Я тоже читала книги о манипуляциях и знаю приём с нарушением личного пространства», — недовольно подумала Мёрфи, потихоньку приходившая в себя. — Схожу, раз ты проявляешь заботу по этому поводу, — с заметной долей скептицизма сказала Алиса, сверля Реддла испытующим взглядом. — Конечно проявляю заботу, — усмехнулся Реддл. — Я же староста, забыла? И, по-шутовски отдав честь, чего Алиса точно никак не ожидала, развернулся и растворился в толпе. Мёрфи едва ли опять не впала в благоговейный транс, коря свою неустойчивую нервную систему. И только потом осознала, что Реддл — тот самый Реддл — кажется, ее выручил. Пеней за чудесное спасение будет ее собственная жизнь, положенная на жертвенный алтарь, или что? «Всё страньше и страньше», — задумчиво цитировала свою тезку Мёрфи, поспешив последовать примеру Реддла и убраться отсюда.