Стылой век не будет

      С приезда Цви в имение Харитоновых минул месяц, и перемены за это время случились разительные: Чеслав, ранее мучимый бессонницей и нескончаемой болью, если и не навсегда прогнал оные от себя, то хотя бы сумел с ними совладать — не без помощи золотых рук товарища. Всё чаще после вечерних разговоров у камина или игры в бильярд армянин молча следовал за главой семьи в хозяйскую спальню, где за закрытыми на ключ дверьми давал тому массаж чудесной мазью да там же и заваливался спать — на принесенной по распоряжению Чеслава тахте. Сил у Харитонова-старшего от такого ухода ожидаемо поприбавилось, и на доме с хозяйством сие быстро сказалось: в кои-то веки и до деловых бумаг руки дошли, и должникам о недодатках упомнили, и в школу сельскую, открытую маменькой, Агатой Всеволодовной, выписали нового учителя взамен проштрафившегося пьяницы. Всё это, конечно, не могло не радовать Тимьяна Харитонова, младшего брата Чеслава.       Но ведь дорогой братец на том не остановился! Завел моду — и откуда только прыть образовалась? — по всем углам их с Гришкой гонять да вечно к работе пристраивать. Только, бывало, разнежится Гриша под послеобеденным солнышком, дремой сморенный, прижмется щекой к груди возлюбленного, наклонится Тима для поцелуя — а глядь, напротив уже брат нарисовался. Стоит, очами сверкает и голосом командирским — чай не перед ротой солдат, в самом-то деле! — посылает то к старосте чего снести, то на ярмарку за утварью домашней, а вчерашнего дня и вовсе выдал: мол, чего это два здоровых лба зазря по углам слоняются, пора к делу пристроить или на службу отдать. Еще и тахту любимую забрал.       Нет, для счастья Чеслава тахты Тиме жалко не было, да только не покидали раздумья, напрасны все эти жертвы или нет. С одной стороны, обмануться в трепетном отношении Цви к Харитонову-старшему казалось решительно невозможно: конечно, ухлестывал он не столь рьяно и безрассудно, как сам Тимьян за Гришкой, но всё ж перепутать жаркие взгляды и вечную услужливость с чем иным не смог бы никто — кроме самого Чеслава, пожалуй. Почти каждую ночь они уединялись в комнате, неужто и вправду только массажа ради? В такое Тиме не верилось, даже несмотря на явно примятую за последние пару недель тахту. Конечно, крупный армянин, бывший офицер, вес имел более солидный, чем пара юнцов, но, в конце концов, мало ли по какому случаю он на этой тахте оказывался? Из их с Гришей опыта…       В эту минуту упомянутый Григорий Могилев, ровесник и возлюбленный Тимьяна, до сей поры уныло изучавший увесистый фолиант, вздохнул, чем мгновенно переключил все мысли Харитонова-младшего на себя. А точнее на то, что в последнее время как раз «опыта»-то давненько не случалось.       — Притомился?       — Немного, — кивнуло его рыжее счастье и обреченно подытожило: — Вообще не представляю, кто бы в здравом уме пошел баллистику учить. Я думал, пушки — пушки и есть, главное, куда повернуть, — а тут одних уравнений как яблок в саду!       Тимьян, до этого просто сидевший рядышком и любовавшийся картиной читающего Гриши, наконец обратил внимание и на саму книгу:       — «Вопросы и открытия, относящиеся к артиллерийской стрельбе»? И давно ты подобным интересуешься?       Могилев потупился:       — Со вчерашнего вечера. Ты тогда маменьке отлучился помочь, а хозяин возьми да отзови меня в уголок. Мол, сам понимаешь, юность промчится быстро, а с текущим положением до коллежского асессора и выше иначе как через армию и не дойти. Пообещал подсобить, ежели определюсь, к чему душа лежит. Я думал, артиллерия самое мирное, да если бы…       С абсолютным, буквально гробовым спокойствием Тимьян осознал, что войди сию секунду в комнату старший брат — дело бы кончилось в лучшем случае знатной дракой.       — Какая еще армия, Гриш? Чтоб нас как этих двоих изувечило почем зря, перемололо да выплюнуло?       Парень молча смотрел в книгу и мял уголок страницы.       — Дай угадаю, Чеслав тебя застращал? Молодо-зелено, завтра разбежимся, на ноги надо самому вставать?       — Ну если только немного, — тихо ответил Гриша, закусив губу. — Когда ты это говоришь, всё таким нелепым кажется.       Тима ласково прижался к любимому и нежно зашептал в покрасневшее ушко:       — Я не из тех, кто слова на ветер бросает. Раз сказал, что люблю, — любить до гроба и буду, ты и на том свету от меня не отвяжешься. Ежели за будущее боязно, так давай вместе предприятие какое удумаем, по торговой части, к примеру, — ради разъездов постоянных да крепкого хозяйства не обязательно жизнью рисковать. А то и вовсе в Москву переберемся, подальше от некоторых завистников. Заживем вдвоем, только ты да я, с утра до ночи…       Судя по вспыхнувшему аки маков цвет лицу Гриши, картина в сознании сложилась крайне яркая и не сказать чтобы пугающая. Однако тот всё равно боязливо уточнил:       — А Чеслав Олегович на это ругаться не будет?       — С братом, — улыбнувшись самым обворожительным образом, произнёс Тима, — я немедля крайне обстоятельно и четко поговорю. Веришь?       — Верю, — робко улыбнулись ему в ответ.       — Тогда как насчет небольшого ободрения перед подвигом?       Гриша по привычке встрепенулся, с опаской кинув взгляд по углам и в коридор — а вдруг опять Харитонов-старший появится? — но стоило Тимьяну начать поцелуй, как податливо обмяк в его руках, отвечая и распаляясь, хоть и залился краской решительно весь. Через пару минут комната наполнилась тяжелыми глубокими вздохами, книга по баллистике так и осталась одиноко лежать на столе, а разговор Тимы с братом — по крайне страстным и скучавшим по ласке обстоятельствам — перенесся на полчаса позже.       Причина, по которой им с Гришей удалось наконец уединиться, Тимьяна насторожила: Харитонов-старший предсказуемо обнаружился за столом в кабинете, но, судя по общему виду письма, явно составлял прошение, а не просто отвечал кому-то из сослуживцев. Бегло выхватив всего пару слов — «Могилев», «рекомендую» и «смышленый», Тима выгнул бровь и без обиняков перешел к делу:       — Ты чего это удумал?       Чеслав воззрился на брата с легкой ноткой раздражения, которую любящие родители приберегают для милых сердцу, но расшумевшихся детей:       — Будущее твое обеспечиваю. Мог бы и спасибо сказать.       — За что? — искренне удивился Тимьян. — Гришку армией и одиночеством запугать — много ума не надо, а смысла тут и подавно нет. Или, по твоему разумению, без контузии или увечья какого завалящего личного счастья не составить? Так мне и сейчас всё по сердцу, нечего на убой его гнать.       Старший брат чуть скривился, явно давая понять, что разговор ему неприятен:       — Побаловались, и будет. Как-никак взрослый лоб, скоро шестнадцатая весна минет, а толку? Тебе образование давали не для того, чтоб таланты в деревне зарывал да с отпрысками разорившихся купцов шашни строил. Пора, знаешь ли, взрослеть, место свое в мире искать, родине послужить. Мой бывший однополчанин как раз в императорскую академию устроился, готов за вас похлопотать, рекомендации составить, чтоб и без кадетского корпуса за плечами взяли — даже Могилева, несмотря на происхождение, а благодарностей я что-то не слышу.       — И не услышишь, — тут же отбрил Тимьян. — Скажи спасибо, если чего хлеще не добавлю. Сдурел совсем, что ли? Какая армия? Если так хочется к делу пристроить, спроси сначала, к чему душа лежит, а не решай за всех. А то этак и тебя самого можно шляпки дамские кроить обязать — чем не занятие?       Харитонов нахмурился:       — Вот потому и армия, Тимка, что вроде бы и башковитый растешь, а порядка в мыслях и делах никакого. Там тебя быстро к рассудку вернут, а дурь всю выбьют.       — Это какую еще такую дурь? — постепенно закипал Тимьян.       — Сам знаешь какую, — парировал Чеслав. — Ту самую, из-за которой приличным людям в глаза смотреть стыдно. Где это видано, чтоб барский отпрыск средь бела дня с купчонком обжимался?       — А я бы и рад вечерами, да поди отделайся от вас…       Старший брат прищурился:       — Вот ты как заговорил. Тем паче с меня хватит — завтра же обоих отправлю учиться уму-разуму, верну, так сказать, нравственность единственным верным методом.       Тимьян в ответ улыбнулся — совсем не так, как Грише, а колко, остро — и елейным тоном поинтересовался:       — Это каким таким методом? Тем самым, из-за которого Цви два через раз у тебя ночует, что ли? Да уж, помогла вам армия, нечего сказать, — стоны аж на веранде слышны.       Однако эффект от его слов оказался неожиданным. Во-первых, чуть ли не впервые в жизни Тима увидел, как его брат краснеет в мгновение ока, явно затмив в этом даже Гришку. Во-вторых, чего уж Тимьян не ожидал тем более, еще и рьяно принялся всё отрицать:       — Да как тебе подобное в голову вообще взбрело?! Цви — преданный друг, готовый помочь товарищу в тяжелом положении…       — …с месяц массируя его ночами да подле и ночуя?       Харитонов-старший сбился, но уверенно продолжил:       — Опошлить честные отношения двух сослуживцев могло прийти в голову только крайне развращенной личности.       — Ага, или любому, кто глаза еще не подрастерял и видит, какие взгляды Цви на тебя бросает. Если бы ими можно было прожигать, поместье б давно дотла сгорело.       Чеслав продолжил, стремясь убедить то ли Тимьяна, то ли себя:       — Какую б ты напраслину ни нес, вменять в поведение Цви некие грязные мысли — абсолютнейшая глупость. Да он таким с первого дня знакомства нашего был, скажешь тоже!       — Значит, и запал ты ему в сердце сразу, — пожал плечами Тима, задумчиво переоценивая состояние злополучной тахты. Это что ж, неужто брат и вправду все эти ночи после массажа армянина туда спать отправлял? Вот это выдержка, конечно. Сам бы Тимка точно глаз не сомкнул, а то и полез бы как-то решать вопрос. Ну да что с них взять, армейские — мозги набекрень.       — Ты бредишь, — отбрил Харитонов-старший, но было что-то в тоне, легкая тревога, которую брат решил так просто не спускать.       — Тебе, конечно, виднее, — протянул он скептически. — В конце концов, армия на то и армия, чтоб один товарищ другому двери открывал, вина подносил да ночами компанию составлял, словно своей жизни нет. А про молву людскую зря волнуешься: наоборот, вся округа знает, что в семействе Харитоновых никто — даже истомившиеся по женскому телу офицеры — горничных по углам не зажимает. Для этого у них другие офицеры есть.       Глядя брату в глаза, Чеслав взял недописанное письмо, мелко его изорвал и бросил всего одно слово:       — Вон.       — Что, и моего светлого будущего не обсудим?       — Тебя не то что армия, могила не исправит. Вон, — повторил Харитонов-старший.       Тимьян пожал плечами, но всё-таки удалился, оставив брата одного в кабинете — обдумывать отношения с другом с внезапно открывшейся стороны. Конечно, армией как перспективой после такого разговора и не пахло, но некая тревога оставалась, а посему Тима — далеко не глупый от природы — решил, что неплохо бы закрепить успех. Ведь ежели Цви и вправду всё это время на тахте ночевал, значит, явно на пределе уже, а брату, судя по реакции, некоторые вещи полезно прям в лоб говорить, а то и по два-три раза, для закрепления. Следовательно, если немного помочь одному армянину в делах сердечных, вполне может статься, что Чеслав несколько поугомонится и от них с Гришей окончательно отстанет. В то, что Цви будет достаточно ободряющего сигнала, Тимьян к концу лестницы уже даже не сомневался.       В конце концов, не железный же он.       Покуда хозяин дома вовсю пытался вернуть себе душевное спокойствие и прогнать назойливые мысли — одна другой страшней и слаще, — друг его пребывал в относительной гармонии, читая под сигаретку в саду новостную газету, и ни шум Тиминых шагов, ни вежливое покашливание от этих занятий не отвлекли. Причину Харитонов-младший смекнул быстро: походка брата из-за ранения и трости явно выделялась на общем фоне, а до остальных домашних Цви дела не было категорически, так что прежде чем нести правду в массы, было бы неплохо сперва внимание этих самых масс привлечь. Тимьян решил зайти в лоб:       — Цви Батькович, разрешите дать совет?       Армянин, не отрываясь от газеты, кивнул и получил в ответ глубокомысленное:       — Сидя в окопах, крепость не возьмешь.       — Разумно, — кивнул Цви, смахнув пепел. — Таки решил в военную академию поступать, раз за тактику взялся?       Сговорились они, что ли?       — Никак нет, скажете тоже. Наоборот, житейскую мудрость множу, ей и спешу поделиться.       — Интересное дело, — протянул армянин, то ли в ответ Тиме, то ли прочитав очередной заголовок. — Смотри в глупцах после дележа не останься, а то бывали случаи.       — А еще бывало, — продолжил Харитонов-младший, жалея, что не прихватил с собой никаких закусок или кулич там завалящий — на еду Цви был падок, глаза б хоть от страниц поднял, — что люди сами себе головы морочили, препятствия почем зря чиня, а на деле оказывалось ни рва у крепости, ни ружей, да и вообще мост опущен: бери — не хочу! Но раз внешний вид суров и неприступен, так и огибали в испуге, не решаясь приблизиться. Ну не глупо ли?       — Глупо, — снова кивнул армянин, по-прежнему не выражая ни малейшей заинтересованности в разговоре. — Но и лезть грудью на амбразуру, особенно если там тебя полный расчет ждет с шашками наголо, — так себе идейка. Не всякую крепость даже с панталыку возьмешь, а живем лишь раз, так что во всём нужны продуманность и осторожность.       — Эт вы что же, исключительно из соображений осторожности на тахте битый месяц кукуете?       Но, в отличие от Чеслава, Цви явно давно смирился со своими чувствами и так легко на провокации не велся:       — А то как же? Ежели медведь вроде меня по дому в ночи шататься начнет, только горничных зазря распугает да семейство перебудит. Уж лучше тихонько да спокойненько прикорнуть где пустили.       — Она ж неудобная, одно слово — интерьерная. Не то что спине, даже коленям больно!       И на эту пересекшую все границы приличий удочку армянин тоже не клюнул:       — Вам, юный барин, оно, может, так и есть, да я-то человек привычный: что тахта, что сыра земля, коли есть где кости бросить да глаза сомкнуть, там, значится, и хорошо.       И вот что ты делать будешь? Один в упор отказывается очевидное признавать, второй — это очевидное озвучивать, а результатом — проследуйте, Тимьян Олегович, в гарнизон? Ну уж нет, нашли дурака. Хочешь юлить — юли, главное — дело делай. Сорвав с ближайшего дерева недозрелую грушу и громко ей захрустев, Харитонов-младший словно невзначай поинтересовался:       — Цви Батькович, вот вы человек служивый, опытный. А французский знаете?       — По верхам исключительно, — раздалось всё так же спокойно в ответ. — Пару-тройку фраз вставить могу, но Вольтера читать не возьмусь.       — А всё отчего? От того, что язык чуждый, незнакомый, всё в новинку. И ежели не втолковать вам, что le chien — собака, будете считать слово сие зверем невиданным, хотя на псарне бывали.       — Положим, понимаю ход твоей мысли, — ответил армянин, затушив сигарету. — Чужие языки привычным вещам иные имена дают. Но вот к чему подвести хочешь, никак в толк не возьму.       — Да к очевидному. Чеславу жизнь мирная что иностранный язык: даже ежели собака за ногу хватит — слова для неё не найдет.       Цви молчал, но в кои-то веки взглянул прямо на Тимьяна. Ну да, логично — брата помянул, вот и эффект. Главное — не растерять.       — Вы поймите, он ж с батькой рос, а папка наш, если матушке и прочим домочадцам верить, и сам войной жил, и семейную жизнь в бесконечные боевые учения превращал. Вот брату и достались ужасы да лишения с горкой, а словом теплым или плечом крепким даже маменьке не дозволялось одаривать — мол, не мужчина тогда вырастет. Посему и получился как папенька чаял: даже собственные чувства глубокие для него что иностранный язык, о чужих и говорить нечего — не видал, не слыхал никогда близехонько, объясняться не научен. Он бы и рад, да совсем не может.       — А ежели не может, то тебе о том откуда знать? — словно промеж делом поинтересовался армянин.       — Так ведь не слепой — да и вы не слепы, если уж на то пошло. Неужто не видите, что он как дитя малое в гостях: мнется, лопочет что-то, а глаза к прянику на столе прикованы, хоть ты что делай. Попросить боязно — вдруг заругают? Ему лицо потерять — страшнее смерти, особенно с вами, уважает же. Вещам проще позволить случаться, чем попросить о них. А ежели вещи не случаются — не дают пряника, — так и уйдет восвояси несолоно хлебавши.       — Не знал я, что Чеслав, по твоему разумению, настолько до пряников охочий.       Тимьяну определенно всё сильнее хотелось, чтобы эта парочка сконцентрировалась наконец друг на друге и перестала оттачивать на нем словесное мастерство.       — Как говорится, сказка ложь, да в ней намек. Мое дело маленькое: застал брата за раздраем чувств — с вами соображениями на сей счет поделился. А там уж сами решайте, чего душе угодно — морить его пряниками далекими или научить наконец объясняться по-новому. Для себя-то я всё давно решил — оттого и счастлив, а вы вроде как люди военные, смелые, да только вся смелость на поле боя и осталась, видать: рисковать страшно, проще почем зря жизнь прожить. Аж смотреть больно.       — А ты и не смотри, — спокойно парировал Цви, возвращаясь к газете. — Ежели вечно на других оглядываться — глаза попортишь, а то и шею свернешь.       — Я бы и рад, да что поделать — больно добрым да чутким уродился, до слез жалко, ежели кто очки по всему дому ищет, а они у него на носу. Ну да пора и честь знать, дела себя сами не переделают, — и, кивнув, Тимьян направился было прочь, как вдруг услышал вослед:       — С чего ты вообще пошел со мной о таких материях говорить?       Хмыкнул. Всё-таки как бы армянин ни изображал спокойствие, а проняло, взволновало. Повернулся словно нехотя и плечами пожал:       — Да так, смекнул, что, видать, вы и сами в языках не сильны. Когда перед братом ответ держал, упомянул об известных обстоятельствах, а он возьми да и залейся краской по самую маковку — любо-дорого посмотреть, но всё-таки непривычно. Вот и решил узнать, что да как, — не чужие ж люди, а вокруг сплошь одни тактики и ни одного завалящего героя.       — Ты за языком-то последи, — беззлобно ответил Цви. — Порой лишку берешь.       — Виноват, Цви Батькович, но это я не со зла, а исключительно из братской любви.       — Знаешь, куда дорога благими намерениями выложена?       — В спальню Чеслава? — не удержался Тимьян и пулей бросился наутек, лишь чудом уклонившись от просвистевшей мимо уха незрелой груши.       Конечно, бывали в его жизни и очевидно более успешные переговоры, но всё-таки Харитонов-младший тешил себя надеждой, что зерна сомнений посеяны, жребий брошен, Рубикон перейден — в общем, чем бы дело теперь ни обернулось, от Гришки отстанут — и то хлеб.       Цви недолго глядел вслед припустившему брату Чеслава, скоро вернувшись к газете. Только очень внимательный наблюдатель отметил бы, что глаза армянина замерли, не читая ни строчки, а сам он словно глубоко ушел в свои мысли. К несчастью, таковых персон в саду в ту пору не случилось, и день продолжался, вовсю изображая из себя привычные хлопоты — вплоть до вечера, когда по уговору пришла пора следующего массажа.       Вот уж что-что умел Тимьян сызмальства, так это смуту навести на ровном месте. Бывает, обронит фразу-другую будто невзначай, а ты ходишь потом с тревожным сердцем да губы кусаешь. Одно слово — подлец, в Харитоновскую породу пошел. Но даже понимание этого не приносило спокойствие Чеславу, большую часть дня так или иначе возвращавшемуся мысленно к разговору с братом и тем открытиям, которые оный сулил. Казалось бы, бред сивой кобылы, но отчего тогда так страшно о нем думать? И чего Чеслав боялся на самом деле — что Тимка не соврал или, напротив, — что обманулся? Думать о близости с другом чудовищно — об этом отчаянно кричал отцовский голос в голове, но второй, разумный, собственный, отрешенно напоминал, что ровно это Чеслав почти каждую ночь и делал, пусть и в необременительных фантазиях. Вряд ли нашелся бы мужчина, ни разу не представивший себе каких-то возмутительных адюльтеров вроде свиданий с замужней дамой или, напротив, чужой юной невестой, но покуда это были лишь фантазии по случаю, корить за подобное разумным Харитонов не считал: мысль не есть действие, мало ли кто чего думает. Однако спокойствие сохранялось вплоть до момента, когда несбыточность фантазии оказалась зыбкой и забрезжила… Нет, не надежда. Скорее возможность, желанность которой Харитонов решительно не понимал. По всему выходило нечто постыдное, почти преступное — и внутренний моральный компас метался между сладостью снов и страхом их воплощения. Чеслав, всегда знавший, что сказать и как правильнее сделать, сейчас совершенно не понимал ни самого себя, ни своих желаний и решил поступить так, как обыкновенно поступал в подобных случаях: ничего не предпринимать, выжидая. А потому по заведенному обычаю после ужина пошел в свою комнату не один, а с Цви, украдкой на того поглядывая и пытаясь разгадать, что кроется за маской привычной невозмутимости — безразличие или, напротив, буря чувств.       Ни внешне, ни манерами армянин никак не выказывал особого отношения: так же спокойно шел поодаль до самых дверей, деловито закатал рукава, пока Чеслав запирался, терпеливо ждал, пока сменит одежды, не отводя глаз, но в то же время и не придавая им никакого особого выражения. Те же размеренные движения сильных, но осторожных рук, чуть холодящая мазь, постепенно накатывающие усталость и нега… и да, бунтующая мужская плоть — куда же без неё? В отличие от предыдущих раз, отвлечься от шальных мыслей не получалось — спасибо, братец, удружил, — и Чеслав пошел по отработанной схеме: почувствовав, как распаляется тело, резко перевернулся на живот.       — Всё в порядке? — уточнил Цви.       — Да. Просто неудобно стало.       Армянин задумчиво кивнул, словно чему-то своему, и продолжил.       Не только день, но и весь вечер Цви провел в глубоких размышлениях над словами Харитонова-младшего, а потому резкая смена положения Чеславом застала врасплох: грешным делом даже подумал, не мог ли случайно причинить боль. И хоть его и уверили, что всё хорошо, было что-то настораживающее в положении тела, в голосе — некая сдавленность, словно говорил Чеслав через силу — а то и против воли. Продолжая разминать больную ногу друга, то и дело оглаживая глубокий шрам на бедре, армянин наконец-то переключился на происходящее и принялся внимательно наблюдать за реакцией хозяина дома, надеясь выяснить причину дискомфорта — и по возможности её устранить. Дышал тот и вправду судорожно, всё больше напрягаясь, и сколь бы ни старался Цви, не расслаблялся, напротив, скорее лишь больше вжимался в постель, словно…       Следуя наитию, армянин чуть приподнял бедро друга, старательно маскируя интерес массажем. Мелькнула вполне ожидаемая картина, но Харитонов быстро среагировал, вернувшись в прежнее положение, стоило только Цви ослабить хватку. Чеслав что, из-за такой мелочи переживает?       И тут до Цви дошло: а ведь и вправду переживает. Ему ж главное лицо держать, в любых обстоятельствах. Надо успокоить, срочно — но так, чтобы не добить.       — Ну слава богу, кажется, мять я научился. А то уж думал, совсем тебя тут запытаю.       Харитонов повернул голову, нахмурившись — недоумевает. Значит, сработало — отвлекся. Армянин продолжил как ни в чем не бывало:       — То, что с тобой творится, — дело привычное, житейское. Когда мне первый раз массаж в госпитале делали, обстановочка была в разы менее томная, еще и врач такой детина страшный попался, а поди ж ты — тело-то ласки давно не видело, стоит всё колом, и хоть что ты делай. На живот велят ложиться — а я дышать не могу в таком положении. Думал, помру. Еле дотерпел до конца процедур, потом пулей вылетел с проблемой бороться.       Чеслав хмыкнул.       — Да уж, ситуация. А потом как, отпустило?       — Какое там! — рассмеялся Цви, словно говорили они о сущих пустяках. — Пришлось, как юнцу полоумному, перед каждой процедурой напряжение снимать. И вроде нормально всё, голода по дамской части нет, а стоит лечь и рукам по телу забегать — всё, тушите свет! Вот уж и вправду общая проблема у нашего полу.       Харитонов буркнул, глядя в стену:       — У меня похлеще.       — Ой ли? Ну ежели и так, ты тогда, прежде чем меня звать, расслабься, а я как приличный человек за дверью обожду. Сам намучился, так что понимаю и корить не буду.       — А я не могу.       Армянин аж на секунду сбился с ритма, припомнив открывшуюся картину, и не без удивления протянул:       — Для немощного ты уж больно внушителен…       — Сам — не могу.       Тут Цви и вовсе растерялся, не зная, как реагировать. Положим, то, что Чеслав по горничным не рукоблудничал, он полагал в целом заслугой надменности и гордости. Но Харитонов же и в город из поместья не выбирается совсем. А если сам не может, то как тогда?..       — Никак, — поняв немой вопрос в глазах друга, ответил Чеслав. — Скажем так, подобное происходит только и исключительно под благостным воздействием мази.       — Ого, — вырвалось у армянина против воли, но, памятуя характер Харитонова, он вновь поспешил сместить акцент: — Видать, мне немец-аптекарь постеснялся на такие эффекты намекать, а зря, между прочим: паре товарищей точно бы присоветовал. Проблема-то не редкая, а решение, оказывается, буквально под рукой всё это время было. Ну дела…       И, продолжая мять, добавил максимально спокойным голосом, на какой только был способен в подобных обстоятельствах:       — В любом случае дело обыденное, так что не дури: ложись как удобно. Что поделать, надломило нас обоих войной, так ведь не тело в том виновато. Напротив, служит верой и правдой, имеет право на радость.       Чеслав определенно чуть подуспокоился, но всё еще мялся, не решаясь перевернуться обратно на спину, и Цви выпалил совсем уж безумное, не иначе как всплывшее в голове исключительно из-за Тимкиных бредовых слов:       — Ежели стыдишься, хочешь, сам тоже портки скину? Поверь, смотрюсь не лучше твоего.       — Брешешь, — аж приподнялся на локтях Харитонов.       — Да какое там, — хмыкнул армянин. — Говорю ж, меня тоже изломало, а мазь, видать, еще и сверху добавила, чуть задумаюсь — угадай, кто вернулся.       Мысленно Цви уже попрощался с белым светом, свято уверенный, что еще немного, и бывший товарищ его либо из окна выкинет, либо с лестницы спустит за подобные предложения, но то ли мазь и вправду как-то влияла, то ли Харитонов-младший не такие уж и глупости нес, да только Чеслав неожиданно кивнул:       — Ну тогда сымай. Неохота быть в комнате единственным посмешищем.       Армянин не ответил. Спокойно отставил жестянку с мазью, не спеша расстегнул рубашку, скинул штаны и, оставшись в одном исподнем, жестом напомнил другу о необходимости сменить положение.       Чеслав медлил. Мужская сила в его голове крепко-накрепко была повязана с мужским же достоинством, а потому спокойствие, с которым Цви говорил об этих материях, и сопровождавший речь легкий юмор казались ему скорее высшей формой бытия личности, а вовсе не нервной попыткой сохранить лицо или некую тайну. То, что друг не скривился в омерзении, узнав о его обстоятельствах, успокаивало и вселяло надежду: как ни крути, а на попытки спрятать эффект от массажа Чеслав тратил чуть ли не больше сил, чем от него же и получал. Раздевался армянин и вовсе буднично, а когда закончил, вопреки воле Харитонов скосил взгляд на достоинство друга и чуть было не присвистнул, но вовремя спохватился. Да уж, рассказ о мучениях в госпитале не только не сгущал краски, но скорее даже преуменьшал проблему: в отличие от секрета Чеслава, такие обстоятельства спрятать было решительно невозможно. И, как ни странно, лично убедившись в этом, Харитонов и вправду поуспокоился: если уж Цви прошел через подобное — не за закрытыми дверьми, а при докторах, да не единожды, — то и ему бояться нечего. Видать, и вправду общая проблема их полу.       Поняв, что уже какое-то время друг его ждет, Чеслав осторожно перелег обратно на спину, при этом отвернувшись лицом к стене: несмотря на все старания, почувствовал, как заливается краской. Армянин заминку либо не заметил, либо решил никак не комментировать, спокойно продолжив с момента, на котором остановился. Мазь в первую минуту опять показалась холодной, но скоро кровь и энергичные движения рук её разогрели, чресла налились, а глаза, напротив, закрылись. В кои-то веки Харитонов мог, не таясь, наслаждаться происходящим и определенно планировал этим воспользоваться. Движения Цви, однако, постепенно неуловимо менялись: то ли случайно, то ли намеренно он всё чаще заходил на внутреннюю сторону бедра, легко, словно бабочка, касаясь нежной кожи и практически мгновенно покидая это пространство. Чеслав не мог понять, вправду ли с каждым разом пальцы армянина смещались всё дальше и дальше? В любом случае кровь они разгоняли точно, а желание контролировать всё, до последней мелочи, наткнулось на усталость и надежду получить наконец разрядку. Да, происходящее отличалось от обычных вечеров — но и предшествующая этому тема была особой. Вполне возможно, что ничего страшного в этом не содержалось. В конце концов, Тимка — тот еще дурень, а Цви знает, что делает.       Цви вообще не понимал, что делает, а главное — почему его до сих пор за это не убили. Неужто Тимьян оказался прав, и Чеслав был вовсе не столь категоричен, как ему мнилось ранее? Не рискуя перейти к ласкам напрямую, армянин осторожно пытался прощупать границы дозволенного, параллельно лихорадочно размышляя. В конце концов, он сидит сейчас в одном исподнем, потому что Харитонов того захотел, и если это не сигнал, то чего Цви ждет-то, в самом деле, — письменного приказа? Происходящее чем далее, тем более напоминало неумелый флирт, но армянин до последнего старался смотреть на всё с прищуром и отделять желаемое от действительного. В конце концов, Чеслав по-прежнему оставался Чеславом, и потерять его расположение можно было только единожды.       Однако прямо сейчас Цви скорее терял голову, и было от чего: бывший боевой товарищ постепенно расслабился и словно задремал в его руках, нисколечко не стесняясь, и бороться с очарованием чуть покрасневших щек и глубокого, томного дыхания становилось всё сложнее. Да и Харитонов не делал проще, спокойно позволяя пальцам блуждать явно не там, где в предыдущие ночи, и никак на это не реагируя: сколько ни всматривался армянин в лицо Чеслава, не заметил даже малейшего намека на движение брови или иную тень недовольства. Постепенно он уже не столько мял бедра, сколько оглаживал живот и пах, и не заметить перемен было категорически нельзя, однако Харитонов всё так же покорно бездействовал, раскрасневшись, а в какой-то момент и вовсе издал тихий, но вполне очевидный стон. Рубашка давно уже сбилась, оголив грудь и торчащие соски, а последняя остававшаяся на Чеславе ткань предательски натянулась, явно показывая страстность его желаний. Цви закусил губу, провел несколько раз тыльной стороной ладони по этому бугорку и, не получив в ответ божьей кары, несколько хрипло и топорно выдал:       — Давай снимем. Жмет же.       Харитонов даже глаз не открыл, но, к величайшему шоку армянина, покорно приподнял бедра, позволяя освободить себя от остатков приличий и раскрывшись во всей красе. Нагой, томный и прекрасный, он лежал сейчас перед старым другом, податливо подставляясь под ласку, и снести подобное Цви уже не мог. Осторожно, словно имел дело с хрусталем, провел пальцами по нежной светлой коже вокруг члена — а Чеслав в ответ чуть подался ему навстречу, словно хотел большего. В этом их желания определенно совпадали.       Армянин осторожно зачерпнул еще мази, быстро разогрел её в ладонях и в одно движение провел ими по достоинству друга, получив в ответ вполне определенную реакцию: член налился кровью, а сам его хозяин вцепился в простыни, словно утопающий. Руки Цви забегали, засуетились, сжимая и поглаживая член Харитонова, комната наполнилась характерными хлюпающими звуками и стонами, которые невозможно было трактовать иначе: Чеслав наслаждался происходящим. Наращивая темп, армянин пристально вглядывался в лицо любимого, упиваясь своей победой — приоткрытыми в истоме губами, испариной и выражением чистой похоти, которое он никогда не чаял увидеть иначе, чем в мечтах.       Пальцы друга творили что-то совершенно запредельное, и Харитонов позволил себе расслабиться и отдаться моменту. Напряжение, росшее весь последний месяц, вот-вот готово было выплеснуться наружу, и единственное, чего хотелось здесь и сейчас, — чтобы Цви продолжал не останавливаясь, крепче, сильнее, быстрее. Тело напрягалось, сопротивляясь приближающемуся финалу, а голова оставалась совершенно пустой, без единой мысли, словно вообще ничего на свете сейчас не существовало, кроме этих сильных рук, дарящих наслаждение. В происходящем не было ни капли омерзительного или чудовищного, напротив, только высшая степень чувственности: у самого Чеслава ни разу и близко не возникало подобных ощущений, словно все эти годы он не владел своим телом, а так, пользовался в аренду. Жар, желание, страсть захлестнули с головой, но словно чего-то не хватало, и он, недолго думая, поймал одну из рук армянина. Тот сразу остановился, но Харитонов подтолкнул продолжать, переложив, однако, левую себе на живот. Цви понял приказ без слов, продолжил втирать живительную мазь в член и в то же время принялся ласкать и остальное тело, помогая волнам удовольствия перетекать по спине, шее и груди вниз живота. Мозг не находил в этом ничего странного: просто помощь, не более, и Чеслав всё сильнее углублялся в этом убеждении, позволяя себе и партнеру идти дальше. Вот он лизнул пальцы армянина, когда они в очередной раз нежно огладили его губы, вот приподнял бедра, позволив свободной руке скользнуть между ног и помассировать там довольно приятную точку, после и вовсе повалил того на себя, тяжело дыша и прижавшись всем телом. Чувствовать Цви, его горячее и хриплое дыхание, гладить широкую, обожженную спину, пока его руки блуждают по телу самого Чеслава и дарят наслаждение, казалось единственным смыслом жизни, и будь у Харитонова чуть больше сил, он несомненно рискнул бы. Но поздняя ночь и усталость брали свое, он сладко терся членом о член и руки армянина, постанывал, наслаждаясь ответными ласками, и в какой-то момент достиг вершины счастья, довольно обильно залив руку друга и собственный живот. Не без труда разлепил мгновенно налившиеся свинцом веки, чтобы увидеть, как Цви спокойно и деловито вытирает всё собственной рубахой. Хотелось сказать ему что-то, но сознание уже почти потонуло в неге, получился только какой-то невнятный полувопросительный стон, однако друг понял и поспешил прошептать, тяжело дыша:       — Всё хорошо, не волнуйся. Я накрою, спи.       «А ведь он-то так и не расслабился, — внезапно подумалось Чеславу. — Надо будет завтра тоже помочь. Да». Но буквально за взмах ресниц до того, как хозяин дома окончательно заснул, принесший одеяло Цви сделал нечто неожиданное — наклонился и нежно поцеловал Чеслава в складку на бедре. Моментально зародились вопросы — и тут же, буквально по мановению руки вместе с сознанием Харитонова провалились в долгожданную дрему до самого утра.       Следующий день начался для Чеслава непривычно. Во-первых, тело было подозрительно легким и в то же время уставшим, без малейшего следа обычной боли в ноге. Во-вторых, вопреки вчерашнему массажу, на тахте Цви не оказалось. В-третьих, обнаружив первые два пункта, Харитонов вспомнил окончание вечера и чуть ли не пулей вскочил с кровати, бросившись одеваться: зная армянина, с того сталось бы к этому моменту приближаться к границе уезда, и ежели тот затеял стратегическое отступление, его требовалось немедленно перехватить. Поспешно плеснув воды в лицо и собравшись, Чеслав схватил трость, постарался придать себе степенный вид и наигранно буднично пошел к комнате друга, обнаружив, однако, последнюю закрытой на ключ. Подступала легкая, необъяснимая паника, но внезапно откуда-то с лестницы послышался голос Гришки — Тимкиной зазнобы:       — Чеслав Олегович, вы, случайно, не Цви ищете?       По неясной причине армянин настолько не распространялся о собственной семье, что даже отчеством не баловал окружающих, смиренно снося любые догадки и даже Тимьяново паясничание «Цви Батькович». Могилев, однако, сразу смирился с правилами игры, никак не выражая удивления, но Харитонов только сейчас это осознал. Хм, возможно — только возможно! — кое-какие мозги у юнца в голове всё же были. Тем не менее ответил Чеслав чуть грубее, чем следовало:       — Положим, так.       — А он в саду, под грушевым деревом сидит. Меня Тима ими угостить хотел, но почему-то, пока Цви рядом, к грушам идти не велит. Сказал, наблюдать, пока с глаз скроется. Если вы его отзовете куда, благодарны будем.       «А ничего не слипнется у засранца, родным братом себе романтическую обстановку организовывать?» — хотелось ляпнуть Харитонову, и, скорее всего, это и было написано у него на лице, однако в ответ Гриша услышал:       — Хорошо, попрошу прогулять меня до старой мельницы и обратно, на груши точно времени хватит.       — Спасибо, Чеслав Олегович! — выпалил Могилев, заливаясь краской.       — Вы только шибко не озорничайте, чай, Цви у нас не единственный до сада охочий, — внезапно даже для себя добавил хозяин дома.       — Не будем, Чеслав Олегович! — оттараторил Гриша еще быстрее и, окончательно покраснев, поспешно ретировался куда-то наверх.       В саду, значит. Что ж, хотя бы бежать не бросился — и то хлеб, конечно, но сам факт, что друг до утра не остался, явно шептал, что вопросов тот пытался избежать. Харитонов же, в свою очередь, понимал, что разговор нужен, буквально необходим — и в то же время совершенно не знал, чего сам от оного ждет. Случившееся можно было называть как угодно, но финальный поцелуй разрушил все теории, которые напридумывал себе Чеслав, и одно было ясно как божий день: что бы ни происходило вчера в его спальне, это был точно не массаж.       Армянин и вправду обнаружился в саду под грушевым деревом, в точности как и обещал Могилев. Издали заслышав Чеслава, он отложил газету, затушил сигарету, встал и двинулся навстречу, шагая, однако, несколько скованнее обычного, и натренированный глаз бывшего армейского офицера это отметил. В лице при этом никаких перемен против обыкновения не наблюдалось, и Харитонов очень надеялся, что и на его тоже. Кивнув друг другу, мужчины остановились поодаль, и некоторое молчание спустя хозяин дома начал первым:       — Как спалось?       — Недурно, — тут же отозвался Цви, принявшись, однако, внимательнейшим образом изучать кусты у обочины. — Но под утро спина на тахте затекла, прям как Тимьян и стращал, так что потихоньку к себе сбег. Не разбудил?       — Нет, нисколько, — отмахнулся Чеслав, ставя, однако, себе зарубку, что без вездесущего Тимки опять не обошлось. — Полагаю, ежели бы за окном снаряды взрывались, я бы и то не поморщился.       — Чудесно.       Помолчали. Поза армянина — подтянут, плечи расправлены, словно на плацу или удар принять готовится, — опытному глазу выдавала гораздо больше, чем Цви бы того хотел, и Харитонов вновь подал голос:       — Полагаю, нам есть что обсудить, и предлагаю сделать это с глазу на глаз. Не сопроводишь к реке?       — Почту за честь.       Снова кивнули друг другу и молча зашагали прочь — Чеслав чуть впереди, армянин — на почтительные полкорпуса за ним. Первые минут десять, покуда барский дом с садом окончательно не скрылись с глаз, единственными звуками были лишь тихое поскрипывание сапог, шуршание ткани да мерный гулкий стук трости. Но стоило мужчинам окончательно удалиться от любых праздных наблюдателей, как Харитонов развернулся на каблуках и прямо и четко выдал:       — Я полагаю говорить как есть, без обиняков. Ты согласен?       — Да.       Коротко, рублено, зато смотрит прямо в глаза. Собран, спина прямая — и вправду будто отчет перед вышестоящим держит, и это несколько сбивало с толку. А вдруг на самом деле всего лишь пытался помочь? Нет, в таком случае для внезапного поцелуя места бы не нашлось. А ежели тут что-то иное, то… Почему? Давно? Зачем? Вопросы раздирали голову Чеслава, и он решил начать первым.       — Я хочу раз и навсегда прояснить, что случилось вчера в спальне. Тима, конечно, намедни огорошил меня своим уникальным видением нашей дружбы, но поскольку такого быть решительно не может…       — Может, — безапелляционно вставил Цви и, видя замешательство на лице хозяина дома, поспешно продолжил: — Не пойми неправильно, не хотел вводить в заблуждение или иным образом воспользоваться твоим расположением, напротив: надеялся сохранить всё в тайне и не омрачать жизнь подобными откровениями. Я и вправду не подразумевал ничего иного, предлагая тебе массаж. Но вчера… Слова Тимьяна разбередили душу, ночное волнение тоже сделало свое дело, обстановка опять же… Вот и осмелел. Позволил себе лишнего и всё еще должным образом не уведомил о своих чувствах.       Чеслав был абсолютно сбит с толку и не знал, как реагировать, молча глядя в лицо гостя, и тот приблизился на полшага, кивнул, испрашивая право говорить, и серьезно, но доверительно тихо, словно боясь спугнуть, медленно и четко произнес:       — Я люблю вас, Чеслав Олегович. Не уверен, что с первого взгляда, но к третьему дню нашей дружбы уже был готов за вас умереть — или убить, если прикажете. И чувство это не мимолетное: день за днем лишь крепнет.       Признание напрашивалось само собой — слишком очевидно было, что сбежать, не дав раскрыться правде, Цви не сможет — да и не захотел бы. Он репетировал его много раз, представляя в уме друга, но в нужный момент все слова словно исчезли, стерлись из памяти, и говорило сердце. Харитонов слушал его молча, и в ледяных черных глазах невозможно было найти ни капли чувств. Когда армянин смолк, выражение лица хозяина дома стало и вовсе нечитаемым — хмурые брови, взгляд в никуда. Оно и видно — поди пойми, когда тебе человек, которого ты полагал верным другом, подобное заявляет! И Цви продолжил, надеясь хоть как-то смягчить для Чеслава нелегкий выбор:       — Терять твое расположение я не хотел и потому надеялся, что смогу скрыть свои душевные порывы и не омрачу ими твою жизнь. Прошу прощения за слабость — и то, что пошел у неё на поводу. Наша дружба для меня превыше всего, и, если ты будешь столь великодушен, чтобы продолжать её, невзирая на открывшиеся обстоятельства, одним этим сделаешь меня счастливым. Если же подобный удар отнесешь к тем, которые раз и навсегда перечеркивают любые сношения, — одно твое слово, и я тут же покину этот дом и никогда более не появлюсь в вашем обществе. Обещаю.       Харитонов молчал. Молча развернулся и продолжил шагать по тропинке, а заметив, что Цви всё еще стоит, жестом указал следовать за собой. В гнетущем молчании дошли они до мельницы, посмотрели, как деревенские дети гульбой бегут с ведрами, и так же — совершенно молча — направились в обратный путь, на середине которого Чеслав выдал:       — Боюсь, это не из тех вопросов, которые я готов решать впопыхах. Мне надо подумать. Хорошенько подумать.       — Конечно. Не смею отвлекать.       Больше они не проронили ни слова. Дойдя до барского дома, молча расстались, и каждый ушел заниматься своими делами: Чеслав — слоняться по кабинету, от стены к стене, пытаясь понять, разобрать по полочкам, что происходит здесь и сейчас — и чего хочет, а Цви — паковать вещи. Смелость смелостью, надежды надеждами, но, видя совершенно потерянное выражение лица Харитонова, единственным возможным исходом армянин полагал свой отъезд: даже если хозяин дома смягчится и сможет простить его поступок, вряд ли захочет видеть напоминание о подобном под носом каждый день. В абсолютно расстроенных чувствах, но каждый — по-своему, они и пребывали до вечера, снова встретившись только за ужином.       Сколько Тимьян ни допрашивал Гришку об утреннем общении брата с Цви, но добиться никакой конкретики не мог: мол, Чеслав Олегович искал друга, потом вместе ушли прогуляться, а вернувшись, каждый у себя заперся, и более на свет божий носа не казали. На счастливое воссоединение влюбленных это совсем не походило, и вечернюю трапезу, обязательную для всех членов семьи и гостей, Тимка полагал главным способом выяснить наконец, чего же такого с этими двумя дураками приключилось на этот раз. Брат был задумчив и словно несколько туговат на ухо: постоянно переспрашивал, ежели обращались к нему, и замирал посреди фразы, сбиваясь с мысли. Армянин, напротив, выглядел вроде по-обыкновенному, но от Харитонова-младшего не укрылись ни обеспокоенные взгляды, которые тот нет-нет да и кидал на брата, ни полное отсутствие внимания со стороны последнего: Чеслав словно подсознательно старался держаться подальше от Цви, умудряясь, даже сидя рука об руку за столом, не перекинуться с тем и парой фраз. Маменьки, если и заметили неладное, виду не подали, а вот Могилев уличил момент и шепнул, мол, чего это с ними? Тимьян не знал, но чувствовал, что подобный расклад его беспокоит: армия замаячила с удвоенной силой. Определенно, стоило прощупать почву.       Однако подходящего момента всё никак не представлялось: хозяйка дома, Агата Всеволодовна, и Светлана, ставшая её верной правой рукой Гришина маменька, вполне себе поддерживали веселую беседу даже без участия мужчин, и как вывести разговор на тонкий лед душевного состояния брата, Тимка откровенно не представлял. Помог случай: после третьей перемены блюд, пока ждали десерт, Чеслав внезапно выдал:       — А чего это спаржу не подали?       Агата Всеволодовна покачала головой:       — Спаржа, голубчик мой, нынче кусается: пять рублей фунт! Раньше яблочного спаса нормальных цен и ждать нечего, так что потчуем чем можем. Кстати, Цви, вы просто обязаны попробовать грушевый пирог, который Светлана делает, — как раз на спас и приготовим. Вкусный — не то слово! Каждый раз, когда груши святим, батюшка смеется, что половина в церковь урожай благословить пришла, а вторая — ниспосланное Харитоновым обонять. И вот из такого продукта — да с золотыми руками — настоящее чудо получается.       Армянин почтительно выслушал хозяйку и, оборотившись к залившейся краской от похвалы маменьке Гриши, промолвил:       — Я бы и рад, да только засиделся уже, наверное, пора и честь знать…       — У нас осень красивая, — внезапно выпалил, не дав другу договорить, Чеслав, и Тимьян напрягся, жадно ловя каждое его слово и внимательно следя за лицами обоих мужчин. Показалось, или брат чуть ли не впервые за вечер смотрел прямо на Цви? А тот — или это игра воображения? — слушал, словно судьба его решалась, — …и урожайная. Да только работы много, а рук мало — сам знаешь, у некоторых, — о, а вот и на них с Гришкой гневно зыркнули, — на уме одни только забавы, помогать решительно некому. Так что, напротив, рады будем, если подсобишь.       Под заинтересованными взглядами домашних армянин осторожно уточнил:       — Помочь я всегда рад, да кабы эта помощь разорением вам не вышла: и так с месяц уже живу да столуюсь, до осени с урожаем ждать не меньше выходит, будет ли от меня столько пользы-то?       — Ежели б промеж нас только о пользе думали, кое-кому бы от ворот поворот давно дали, — и вновь милый братец одарил Тимку с Гришей многозначительным взглядом. — Чай не чужие друг другу люди, можем и ужаться чутка.       — Хорошо, — кивнул Цви, — тогда до осени у вас поживу, а потом…       — …тут и останешься, — оборвал его хозяин дома. — Рождество да святки принято в кругу близких встречать, а по нашему бездорожью на месяц-другой съехать, чтоб потом обратно рваться, — то еще приключение, нечего мудрить.       Домашние переглянулись и не сговариваясь уставились на армянина. Тот, явно не ожидая со стороны Чеслава подобной настойчивости, не нашелся с ответом и коротко по-военному кивнул. Гришка выдохнул, а маменьки преисполнились самых что ни на есть радужных планов на продолжающееся пребывание гостя, заваливая ими Цви, покуда тот неуверенно соглашался, недоуменно поглядывая на друга. Харитонов-старший, однако, на этом угомонился и более ничего пояснять не стал, только упомянул в конце ужина, мол, раз гость остается, то и о спарже полезно было бы похлопотать, — и засобирался к себе. Уже в дверях обернулся и спокойно, словно и не молчал большую часть вечера, испросил армянина, не поможет ли тот с ногой и сегодня. Цви подскочил как ужаленный, коротко простился с остальными и поспешил на просьбу откликнуться.       Всё время, пока они поднимались к Чеславу, Цви недоумевал. К ужину он уже мысленно распрощался и с Харитоновым, и с любыми надеждами на поддержание с ним сношений, и потому откровенно не знал, как интерпретировать происходящее. С одной стороны — за столом вопреки заведенному его очевидно игнорировали. С другой — более четкого указания остаться минимум на полгода и придумать было нельзя. Абсолютно не представляя, что ждет его дальше, армянин привычно шагнул в комнату и нерешительно замер посреди, не зная, взаправду ли готов Харитонов к массажу, или это было лишь поводом для разговора с глазу на глаз.       Чеслав же сперва по обыкновению запер дверь, предусмотрительно оставив ключ в скважине, а после прошел к кровати и устало на неё упал. Цви всё так же стоял, ожидая каких-либо пояснений, и менее чем через минуту Харитонов промолвил:       — Не пойми неправильно: желания мучить тебя у меня нет. Но и представления, как жить дальше, тоже пока не сформировалось.       — Понимаю, — отозвался армянин, — и не тороплю, так и знай. Главное, могу поклясться, что ежели позволишь тебе и далее помогать с ногой, подобное вчерашнему не повторится, обещаю. Глупость моя не должна на твоем здоровьи сказываться.       — Ты давеча сказал, — продолжил Чеслав, — мол, на то, чтобы влюбиться, у тебя три дня ушло — а у меня-то еще и суток не было. На данный момент уяснил для себя только две вещи, одну — за ужином, одну — пока весь день в голове наш разговор крутил. Первая — не хочу, чтоб ты уезжал. Когда речь о том поднял, словно резануло. Что б там ни случилось — не хочу. Понял?       — Как не понять, — чуть улыбнулся Цви. — Не велишь — не уеду, будь покоен.       — Спасибо, — неожиданно серьезно ответил Харитонов и задумчиво прибавил: — Второе мое озарение оказалось несколько ошеломительным и отняло порядочно часов раздумий. Как бы я мысли свои и переживания ни крутил, а по всему получается, что удивление в них в основном вперемешку с неизведанным, а вот неприязни какой или иного зла к тебе не чувствую. Умом понимаю, что должен, а сердцем не нахожу. Для ответа этого пока мало, а для размышлений — предостаточно.       — И тут понимаю, — отозвался армянин, внутренне выдохнув: ненависть Чеслава ему бы точно нелегко далась. — Ежели верный друг-товарищ, с которым ты плечом к плечу сражался, внезапно открывается, что далеко и надолго в тебя влюблен, — немудрено оторопеть.       — Не без этого. Опять же, какой пример брату подам…       — Ну тут, положим, еще вопрос, кто кому в пример будет, — вставил Цви и мгновенно встретился взглядом с прищуренными глазами Чеслава. Однако всего секунду спустя тот хмыкнул:       — Твоя правда. В этом плане у нас каждый член семьи — даже маменька — фору дать может, только успевай челюсть ловить. Да, видишь ли, не такой я, как они, сызмальства. Очертя голову в огонь не прыгаю.       — Не самая дурная черта для командира.       — И тут твоя правда, — кивнул Харитонов, прикрыв глаза, а после сел на кровати. — А что, тахта и впрямь жестковата?       — От случая к случаю зависит. Ежели сна ни в одном глазу, а в голове только ужас от содеянного, то и царская опочивальня пыточной покажется, — честно ответил Цви.       Чеслав о чем-то задумался, а после встал и отпер дверь:       — Тогда обратно мальчишкам её ссудим, а сюда распоряжусь чего помягче снести. А то и, ежели хочешь, и вовсе ко мне тебя подселим: и таскаться туда-сюда не надо, и пообвыкнуть у обоих будет шанс.       Не веря своим ушам, армянин уточнил:       — А косых взглядов не боишься?       — А чего их бояться? Пусть уж радуются, что плату за погляд брать не удумал, — отбрил Харитонов и мечтательно улыбнулся: — А давай прямо сейчас переезд и затеем?       — Так ночь же глубокая на дворе, все небось спать пошли… — недоумевал Цви всё больше.       — Ага. Спать. Особенно Тимка с Гришкой. Не порть воспитательный момент, пошли «будить».       Армянин хохотнул, но поспешно прикрыл рот ладонью:       — А ты суров.       — Ничего не знаю. В армию, положим, понимаю, почему не хотят, да только армейские навыки и в быту пригождаются, особливо способность одеться быстро да все дела побросать по команде.       — За что ты его так? — честно спросил Цви.       — Раз уж мы под одной крышей обретаться намерены, пусть привыкает, что ежели нос в мои дела сувать, то и за мной не заржавеет, заинтересуюсь его житием-бытием. Два раза обожжется — на третий призадумается.       Хмыкнув, армянин последовал за хозяином дома — наводить шорох у юнцов, торжественно вручая тахту с правом тащить её со второго этажа посреди ночи. Красный аки маков цвет Могилев в наспех заткнутой за пояс рубахе, шипящий на всё живое и ухмыляющееся Тимка, охающие маменьки, пытающиеся протереть только им заметные пылинки, и сам Чеслав, с победным видом указующий тростью, куда изволит хотеть поставить вещи друга и на сколько сантиметров нужно сдвинуть влево очередной монолитный предмет обстановки, — всё семейство долго не ложилось той ночью, стараясь обустроить быт гостя по-новому, и было в этом нечто особенное, неуловимое: Цви словно не из комнаты в комнату переезжал, а породнился с ними. Но слову своему бывший военный офицер был верен, и минул не один месяц, прежде чем Чеслав (посреди ночи и силами брата с Гришкой, видать, в честь традиции) распорядился лишнюю кровать из своих покоев выставить, а дверку за ним с другом прикрыть поплотнее. Ну оно и правильно — спешить было некуда.       Отвоевали свое.