Стылой век не будет

      Вдвоем, за закрытыми дверьми и опасно близко — вопреки обыкновению. Цви не уловил, когда обычная подготовка к массажу переросла во что-то иное, но прямо здесь и сейчас вместо того, чтобы лечь на кровать, Харитонов сел на неё с вызывающей улыбкой, приберегаемой карточными шулерами до обналичивания денег в кассе. За последнее время армянин наблюдал её у друга всё чаще — и грешным делом списывал на воодушевляющее действие массажа и заботы. Сейчас же — позднее, чем следовало бы, — в голову пришло, что, возможно, то был знак неких решений, которые для себя Чеслав наконец-то принял. Оглядев недоумевающего армянина с ног до головы, хозяин дома внезапно выдал:       — Я уже давно и так и этак верчу теорию, но понял, что без практики определиться не выйдет.       Последнее, о чем шла речь за ужином, были куличи, и Цви недоуменно уточнил:       — На пасху сам, что ли, печь собрался?       Друг хохотнул и покачал головой:       — Да уж, порой забываю, что мысли ты читать не обучен — вопреки впечатлению. Нет. Это я про тебя. Про нас с тобой.       Армянин продолжал стоять столбом — слишком внезапным оказалось предложение.       — И какую же это такую практику ты удумал?       — А ту самую, — ответил Чеслав, повалившись на кровать и похлопав по перине рядом с собой. — Правда, несмотря на всё волшебство мази, в своей непреклонности я не шибко уверен, так что придется пока тебе на себя роль джентльмена взять. А там уж как пойдет.       Господи, он вообще понимает, с каким огнем играет? Но Харитонов смотрел пристально, явно не намереваясь отступать, и Цви сглотнул.       — На первой лучше сверху.       — Значит, сверху и буду. Еще советы?       — В одежде особо не попрактикуешься…       Не сводя взгляда с друга, Чеслав сел и медленно, явно наслаждаясь его реакцией, начал раздеваться. Очень стараясь сохранять самообладание, армянин последовал его примеру, после чего рискнул-таки подсесть на кровать и осторожно коснуться друга. Чуть ухмыльнулся:       — Не поверишь, но и тут без массажа никуда.       — Подозревал. Ну что ж, никуда так никуда, потерплю уж эту муку — эксперимента ради.       Дерзит — чувствует свою власть, упивается. Ну, может, оно и не зря — всяко лучше страха или неуверенности. Цви по привычке щедро зачерпнул из банки и принялся за дело, однако не столько наминая ногу, сколько оглаживая и разгоняя кровь в местах более интимных. Самодовольная улыбка Харитонова постепенно таяла, исчезала под магическим воздействием нежных пальцев, сменяясь истомой, а сам Чеслав словно плавился, смирялся — и ждал большего. Вот пальцы друга вторглись туда, куда ранее их не допускали, но не последовало ни небесной кары, ни даже окрика — ничего, кроме тихого стона. Харитонов прикрыл глаза, дышал глубоко и тяжело, покуда тело его готовилось к большему, но долго ждать не любил никогда и вскорости прошептал:       — Довольно. Переходи к десерту.       Недолго думая, армянин помог тому приподняться, мазнул по себе мазью, добавил смазки и Чеславу, после чего аккуратно, медленно, глядя тому прямо в глаза принялся входить. Закушенная губа. Промелькнувшая на лице боль. Изменившееся, испуганное дыхание. Вцепившиеся в плечи руки, не разбирающие, где живая кожа, а где ожог. И внезапно — стон, громкий, страстный, и выражение лица полностью преображается в зовущее и неумолимо прекрасное.       Здравый рассудок окончательно покинул Цви, оставив вместо себя только жажду любви. Он вцепился в бедра любимого, насаживая его на себя еще и еще, чтобы снова услышать это — и тут же услышал, громче, больше, счастливее. Он принялся целовать Чеслава — в губы, с языком, развратно и пошло, пытаясь завоевать, украсть, взять максимум, на всю жизнь вперед — и ему так же отвечали, обхватив его голову и жадно ероша волосы. Цви было мало. Он двигался быстрее и быстрее, Чеслав хватался за него, как утопающий, целовал всё страстнее, выдыхая в него стоны, извиваясь, пульсируя в руках армянина, плотно сжимая его внутри. На животе стало тепло и мокро — Харитонов кончил, но продолжал всё с той же страстью цепляться и подмахивать бедрами. Это стало последней каплей. С каким-то полузвериным рычанием Цви вошел особенно глубоко, освобождаясь от накопившейся страсти, чувствуя, как пульсирующая любовь медленно заполняет Чеслава, как в пустые до этого мысли возвращаются страх и ужас содеянного. Он боялся открыть глаза, медленно, почти ласково разжимая руки на бедрах Харитонова. Пожалуй, после такого его мало убить. Хотя он с радостью ляжет под нож, занесенный этой рукой, отдаст ему всё, ведь, по сути, ему и принадлежит. Но Чеслав не спешил яриться. Ласково, нежно перебирал волосы на затылке, гладил спину, в которую еще недавно впивался ногтями, и всё никак не спешил заканчивать их затянувшийся поцелуй. Цви отвечал. Теперь, когда страсть выплеснулась, он пытался передать остальное — любовь, искреннюю заботу, стремление быть рядом, что угодно делать для этого чудесного человека…       И тут в дверь постучали. Попытались открыть. Постучали снова. Нехотя Чеслав закончил поцелуй, лизнув напоследок губы Цви, и открыл глаза, блаженная нега в которых моментально сменилась привычной холодностью.       — Кого нелегкая принесла? — выкрикнул он, однако же не сводя взгляда с армянина.       — Григорий сказал, — раздался голос Тимьяна из-за двери, — что ты вроде как кричал. Всё в порядке?       — Цви мне кости вправляет, — надменно парировал Харитонов, сидя у того на коленях и оглаживая ладонью залитый спермой живот, — а Гришку своего займи делом, в конце-то концов, чтоб уши под чужими дверьми не грел. Не то в войска отправлю обоих, чтоб честным людям не мешали.       — Всё понял, не кипишуй! — раздалось из-за двери, после чего послышались быстрые удаляющиеся шаги.       Чеслав смотрел на Цви, и тот не мог считать этого взгляда. Рука всё так же блуждала по его прессу, размазывая соки любви, и вопреки всему армянин чувствовал, как медленно, но неотвратимо в нем вновь просыпается желание. Наконец Харитонов заговорил:       — Мне в жизни так хорошо не было.       — Я могу и лучше.       Тот посмотрел глубоко в душу, нежно провел пальцами по подбородку и опять принялся целоваться, явно не беспокоясь об испачканных телах или кровати. Запах блуда настраивал на вполне определенный лад.       — Меня интересует одно, — выдохнул он, наконец оторвавшись. — Если мы будем делать это сзади, целоваться же не получится?       — Зато я смогу оставить засосы на твоей шее.       На него презрительно посмотрели, и Цви добавил:       — А потом — целовать столько, сколько захочешь, там, где захочешь.       Уголок губ пополз вверх:       — Что ж, поскольку домашние уже в курсе, что ты заставляешь меня кричать, предлагаю не сильно их в этом разочаровывать.