tu es mon petit coeur

"plus la cible est bonne,

plus nous visons bien."

ваня ненавидит французский. он с трудом полтора часа выдерживает, к концу пары нервно постукивая костяшками по парте и тряся ногой. думает не о том, как правильно строить предложения на другом языке, а как бы поскорее съебаться подальше от ирины владимировны и ее уроков. а рядом пешков бесится, когда от вани пол дребезжит во всей аудитории, он кладет руку на чужое бедро успокаивающе. но не помогает почему-то. сзади ярик, такой же нервный сидит, правда, кажется, на учительницу внимания и вовсе не обращает. смотрит в телефон, а руки его дрожат в нетерпении, и в глазах блеск радостный появляется. сережа недоуменно на парня косится, но только отворачивается вновь к бессмертных, который ручку грызет гневно. вот же дурак, из-за него за вторую парту уселся, лишь бы с пешковым не расставаться даже на одно занятие. а теперь бесится от безвыходности. сережа французский очень любит из-за мелодичности и певучести некоторой, и он клянется, пропел бы все свои признания ванюше жарким шепотом на ухо при свечах с вином. но ваня в сотый раз волосы спадающие руками к затылку зачесывает, на часы посматривает и губы кусает до мелких ранок. пешков очень-очень любит его губы красные нежно облизывать, и почти так же сильно они ему нравятся, как этот самый французский, ненавистный ване всем сердцем. но губы ванины искусанные пешков не променяет даже на домик в париже. ваня, однако, всей душой ирину владимировну любит. она женщина в возрасте, шепелявит чуть-чуть, но задорная и веселая такая, с легким огоньком в серебристых глазах и беззаботностью в улыбке. но уроки ее не переваривает совсем. когда бессмертных в универ поступал, под иностранным языком английский предусматривал, который, к счастью, легко ему в школе давался, но, увы, все не так просто здесь оказалось. хоть и по успеваемости неплохо все, и он даже понимает частично, о чем сережа балаболит все полтора часа с учителем, но злость под кожей подобно тараканам разбегается, когда вновь слышит сочетание звуков растягиваемое и картавую "р", от которой уши отмыть с хлоркой хочется. он, в отличие от пешкова, терпеть не может этот язык, и даже в "войне и мир" французские вставки простыми карандашами зачеркивал плотным слоем, лишь бы только не видеть. и в библиотеке за испорченную книгу очень сильно от анастасии валерьевны получал, смотрел виновато, но не извинялся ни разу, мысленно перед ней оправдываясь за все свои грехи тяжкие из-за попорченных книжек, которые та как высшую ценность бережет. а сережа без ума от их программы учебной, после двух пар только и ходит, под нос себе восхищенно проговаривая незамысловатый стишок из учебника, и ваня сердится на него неосознанно. сказать что-то едкое язык чешется, но так и не решается. понимает, что глупо это все. и все равно злится. до конца еще целых двадцать минут, которые ваня прогулять не против, да только пешков не пускает, тащит его на пару с особым усилием, приговаривая "это тебе для общего развития. пошли, ванюш", а бессмертных шипеть от досады готов. но сережа кроткий поцелуй на губах оставляет и улыбается широко-широко, когда парень на стул рядом все-таки усаживается и попытки сбежать из цепких рук больше не предпринимает. он только вздыхает обреченно несколько раз, чтобы наглядно показать, как сложно ему тут находиться, и показательно губы поджимает. но кудрявый по плечу ободряюще хлопает и шепчет: — с меня отсос, если дотерпишь. и ваня терпит, хоть и краснеет до багряных пятен на щеках. но на паре сидит. и нервно дергается всякий раз, когда ирина владимировна громко читает какой-то отрывок из принесенной ею из дома книги, да пальцами длинными по столешнице стучит. хочется отвлечься сильно, но прямо за ним только ярик, который волосы пушистые со лба убирает и влюбленно в экран пялится, а справа сережа восторженно в перевод "ромео и джульетты" на французский глазами карими впивается. и ваня деть себя не знает куда. ему остается только слушать в миллионный раз напоминание, что букву "h" никогда произносить нельзя, и нетерпеливо на циферблат поглядывать, ждать, когда минутная стрелка до девятки дойдет и прозвенит спасительный звонок. еще пятнадцать минут, и он обязательно кудрявого в туалет затащит. он вздыхает облегченно, громко, когда конец пары наступает, но из кабинета почти последними они выходят, ведь сережа за дополнительным заданием для курсовой подходит. и ване выть хочется, он руки потирает нервно, ногой трясет, пока у выхода из аудитории стоит, о косяк оперевшись. когда пешков все уши прожжужал о том, что французский — удивительный и красивый язык, бессмертных хочется уши отпилить пилой из старого сарая на даче. он парня за рукав по опустевшему коридору тащит, не оглядываясь. а сережа оборачивается, замечает ярика у выхода вместе с лешей, и попрощаться громко хочет, ваня на ухо ему хрипит несдержанно: — хочу наконец-таки тебя на коленях увидеть. и сережа прощальные слова проглатывает, поглядывая в глаза зеленые, блестящие ярко-ярко. в чужом взгляде возбуждение неприкрытое виднеется, и у пешкова внутри поджимается все. он вслед за парнем идет, не сопротивляясь, а в мыслях только "какой же он torride". и ноги переставляет торопливо, пытаясь угнаться за ваней, который крепко свитшот лиловый сжимает в руках, натягивая ткань. — ну-ну, ванюш, mon cher, полегче, — улыбается сладко-сладко, когда с раздраженными зрачками сталкивается и тянет: — ne t'énerve pas, chérie. бессмертных за воротник хватает, к стене прижимая несильно. чушь патлатая злит специально, в его глазах веселье через края выплескивается, заставляя темные радужки светиться. сережа щурится, все еще улыбаясь, и в глазах его, широко открытых, даже мелкие крапинки заметить можно. ваня губы поджимает злобно и хмурится. — мразь кудрявая, ты если не заткнешься... — парень запинается, когда пешков выжидающе брови вскидывает почти с вызовом, а в глазах немой вопрос застывает удивленно. уверенность теряется внезапно, и сам ваня — тоже. — т-ты, блять... — ну же, ванечка, договаривай, сладкий, — ухмыляется, правый уголок губ приподнимая, а во взгляде чертята пляшут. — ты, — парень выдыхает быстро и подбородок задирает, смотря на сережу свысока, а голос на несколько тонов падает, — на коленях, сучка, до вечера отсасывать мне будешь. — он к уху его наклоняется, на последних словах горячо выдыхая в мочку, и одним кончиком языка до хрящика дотрагивается. сережа воздух в себя со свистом втягивает и в ответ шепчет тихо: — боже, ваня, трахни меня прям тут. а бессмертных ведет, он ступеньки считает, чтобы не упасть, ведь перед глазами все в одно сплошное размытое пятно превращается, а сердце пульсирует где-то в животе, пока пешков за ним плетется, несуразно ногами перебирая. они в туалет вваливаются, не забыв щеколду провернуть, благо он просторный на втором этаже оказался. за окном дождь слабый накрапывает, и парни, подходя, замечают ярика с лешей обнимающихся. ваня хихикает неловко, и обещает себе подъебать друга несколько раз обязательно, когда из окна наблюдает смущенный поцелуй парней у остановки. но внимание на себя быстро пешков смещает, прижимая его к стеклу холодному лопатками. прохлада из приоткрытой форточки через черную рубашку мурашками пробирается. сережа пальцами горячими по животу ведет, приподнимая нерасстегнутую одежду, и ваня бедрами об узкий подоконник опирается, макушкой в стеклопакет врезается. кудрявый каждую мышцу его пресса расцеловывает, ниже не опускаясь, и бессмертных напрягается весь. — сереж, ты не возись там долго, — из-под полуопущенных ресниц кидает и улыбается одними уголками довольно, — тебя ниже ждут. — как скажешь, ma douce, — он ухмылку не прячет, выдыхая жарко чуть выше края брюк. ваня шипит разраженно что-то неразборчивое, но под поцелуи подставляется, уместив руки по бокам от себя для надежности. замечает влюбленный взгляд парня и, кажется, равновесие терять начинает. потому что пешков смотрит нежно-нежно, касаясь носом горячей кожи. и ваня чувствует, как тепло по венам растекается, заставляя плавиться изнутри целиком. мозги в кашу, а он только произносит тихо, почти интимно: — иди сюда. он губы его сухие своими мягкими накрывает, скользя языком по нижней, и впутывает пальцы в кудри пышные, оттягивая светлые пряди у корней легонько. и смотрит завороженно. сережа глаз тоже от ванюши не отрывает, целует медленно, неторопливо. отдавая и отдаваясь. он рукой теплой от ребер до брюк одними подушечками по нежной коже ведет, вызывая дрожь в чужом теле и тихий выдох сквозь сомкнутые губы. а ване похуй на минет вовсе, он так сильно этого кудрявого долбоеба целовать сейчас (и всегда, когда тот не выебывается) хочет, из рук не выпуская ни на одну лишнюю секунду. желательно, чтобы и тот не вырывался никогда. да только пешков та еще вредная скотина со своими прекрасными карими глазами, карамелью поблескивающими на солнце, и замечательной детской улыбкой, которую из памяти стирать совсем не хочется, как те вставки льва толстого в романе, на два тома растянувшегося. пешкова прижать к себе хочется, оставляя поцелуи смазанные везде, куда дотянется, впитывая его запах шоколадный, ведь он пахнет как самый охуительный кекс с изюмом, от которых бессмертных без ума еще с детства. но сережу он больше, чем изюм любит. — ванюш, я ведь не... — русый только в ответ двумя руками его обнимает за плечи и целует второй раз с большей напористостью. языком своим с чужим сладким-сладким сталкивается, приглушенно мычит в приоткрытый рот удовлетворенно и не отпускает от себя. — да похуй уже. сережа отвечает со всей любовью на повторный поцелуй, видя, как ваня смотрит своими болотными радужками, как ресницы его длинные подрагивают и губы поблескивают от слюны. руку на пах переводит медленно, и ваня дыхание задерживает, закрывая глаза. с ширинкой пешков справляется быстро, за что ему русый безмерно благодарен облегченным выдохом. ладонью вставший член сжимает осторожно, внимательно следя за чужой реакцией, замечая растрепавшиеся светлые волосы и мешающую отросшую челку. смазки рядом нет, и сережа двигает рукой аккуратно, ведет выше. ваня дышит часто-часто, ненамеренно сдувая волосы с лица, и выгибается, когда кудрявый шею его целует, оставляя мокрые следы. с улицы сквозит, ключицы холодит неприятно, но он плечо чужое сильнее пальцами сжимает, почти хрипя "сереж, можешь быстрее". тот целует его в острый подбородок мягко и движения ускоряет, придерживая второй рукой так и не снятую рубашку. темными глазами впитывает образ парня перед собой, пытается каждую деталь запомнить сокращающихся мышц живота, выпирающих ключиц и контуров четко очерченных ребер с россыпью мелких родинок справа. вспоминая о последних, тянется к щеке губами, целуя левую, и слышит гулкое сердцебиение, отдающееся эхом в ушах. ваня стонет совсем тихо, незаметно, прикрывая рот одной рукой, и закрывает глаза в наслаждении, когда пешков головку ладонью трет. он снова засранца кудрявого к себе тянет, покрывая его скулы поцелуями. чувствует, что вот-вот кончит и колени дрожат. он руками хаотично по торсу сережиному водит, чуть задирает лиловый свитшот, касаясь ногтями голого живота, и стонет, срываясь на жалобное хныканье. — давай, ma doux, — он куда-то в шею исцелованную тянет любимые фразы по-французски, едва касаясь губами нежной кожи. и у вани сил нет злиться, когда перед глазами рассыпается все, только лицо сережи в голове, и он ловит родной взгляд карих глаз своими. мысли путаются, сцепляясь между собой хаотично, совсем как кудри сережины непослушные по утрам. бессмертных в руках чужих выгибается, стукается головой об окно, и отдышаться пытается. мысли наперебой в голову лезут, мешаясь и размываясь, и только сережа обнимает его сердечно одной рукой, а вторую, испачканную в сперме, до сих пор внизу живота держит. и у вани в ушах звенит гулко, а в мышцах гудит приятно, и перед глазами красным неоновым светится "кажется, французский не так плох". он губами дрожащими чужие обхватывает и ближе к себе чушь эту кудрявую прижимает, измазывая и свою, и чужую одежду. а сережа только улыбается довольно, словно кот, наевшийся сметаны, и целует парня мягко в висок. — теперь с удовольствием к ирине владимировне на уроки заглядывать будешь, mon cher? — завали ебало, кудрявый, — ваня хмыкает, а взгляд его теплый совсем словам противоречит. он волосы кудрявые на палец накручивает, влюбленно в ответ глядя. и сережа плавится. но, кажется, ваня и правда прогуливать пары по французскому больше не захочет.