Stranger To Stay/Незнакомец, останься

Натаниэль

О Гнезде можно было сказать многое, но никто не мог отрицать, что творчество ценилось внутри черных, как смоль, стен. Особенно Рико Морияма. Натаниэль жил под землёй достаточно долго, чтобы понять, что означала разница между настроениями Рико. Для Натаниэля и Жана понимание означало выживание. Предсказуемость Рико нейтрализовала угрозу в его руках. После игры у Рико все ещё было много энергии, бегущей по его венам, и было не так уж много способов сжечь ее. Натаниэль и Жан знали, чего ожидать: избиение, но такое, что было бы благоприятным для всего, что мог придумать Рико. Натаниэль думал, что Рико нужно жить своей грёбаной жизнью, и он выразил это чувство прямо перед тем, как удар пришелся ему прямо между двух ребер. Рико, по-видимому, тоже ненавидел, когда ему говорили правду. Проблема с Рико заключалась не в его склонности к насилию или вспыльчивости, а в его длинном поводке. Конечно, Тэцудзи имел над ним власть, но ему было наплевать на то, что делал Рико, пока остальные члены Свиты были в игровой форме. Его не волновало, будут ли их швы стягиваться с каждым взмахом ракетки, и придется ли Натаниэлю и Жану прилагать реальные усилия, чтобы угадать, какие подачи они могут принять, а каких необходимо избегать. Короче говоря, Натаниэль и Жан не могли рассчитывать на чью-либо помощь, когда Рико было особенно трудно угодить. Вот почему Натаниэлю было очень трудно поверить в то, что он видел в этот момент. Он был в Восточной башне, месте, которое он посетил только один раз более трёх лет назад. Натаниэль практически чувствовал, как тени вторгаются в бледно-розовый цвет его мозга, его защита ослабла и износилась от ежедневной борьбы. Натаниэль мог слышать голос Кенго, который казался старым и древним для пятнадцатилетнего Натаниэля, когда он излагал условия своего контракта. В то время Натаниэль задавался вопросом, зачем ему вообще нужен контракт. Он был не чем иным, как собственностью; не был настоящим человеком с тех пор, как ему исполнилось десять лет. Вещи не нуждались в обязывающих договорах. Но Натаниэль был бегуном, человеком, который уклонялся от Кенго и своего отца почти пять лет. Обязательство, если только он не находился под постоянным надзором Второго Сына. Рико. Однако, сегодня не Кенго сидел напротив него. Натаниэль бегал глазами по комнате, отмечая выходы (один — дверь, через которую он вошёл десять минут назад, примерно в пятнадцати футах), камеры (ноль, что означало, что в этой роскошной комнате может произойти что угодно, и никто ничего не услышит), и людей (двое, Натаниэль Веснински и Ичиро Морияма). Не Ичиро заставил Натаниэля молча сидеть в шикарном кожаном кресле. Конечно, Первый Сын был опасен, но Натаниэль мог бы стать его большим оружием, если бы действительно захотел. Что связывало его голосовые связки, так это каталог курсов в руках Натаниэля, дрожащего, несмотря на все его попытки не делать этого. В его голове была мешанина возможностей, но они были под толстым шерстяным одеялом, которое он всегда прятал подальше. Натаниэль заметил широкие стеклянные окна затуманенными глазами, затемненные снаружи, чтобы никто не мог заглянуть в комнату. Отсюда он мог видеть поле: маленькое и несущественное с такого большого расстояния. Ему было интересно, как он выглядел, когда играл; был ли он просто маленьким полуночным пятнышком с кроваво-красным номером на спине. Натаниэль хотел знать, выглядел ли он отсюда как цель. Натаниэлю нельзя было думать об этом. Ему позволили выжить, и даже это было сомнительным в большинство дней. Он проигнорировал ту часть себя, которая хотела чего-либо, и сосредоточился на том, что имел. У него были Гнездо, Жан и Рико. Натаниэль был не настолько глуп, чтобы предполагать, что Ичиро как-то связан с действиями его брата, но он начал думать, что случались и более безумные вещи. Это был трюк. Что-то, что придумал Рико, чтобы заставить Натаниэля поверить, что у него есть хоть какая-то свобода. У Натаниэля не было автономии над своим телом, своей игрой, своим грёбаным разумом, так почему же ему позволили покинуть Гнездо при таких идеалистических обстоятельствах? Это был трюк. Это был трюк, но Натаниэль не мог не открыть черно-красную брошюру. Натаниэль мог брать уроки. Он мог быть студентом Университета Эдгара Аллана, как все и думали. Он мог быть больше, чем питомец Рико; больше, чем вечный пациент Жана; больше, чем предмет в Гнезде. Он мог учиться. Натаниэль не ходил в школу с пятнадцати лет, и те пару месяцев в Миллпорте, штат Аризона, показались Натаниэлю веками назад. Он мог, мог, мог; но на самом деле — нет. Натаниэль редко был достаточно презентабельным, чтобы снимать шлем в игровые дни. Конечно, с тех пор, как Натаниэль присоединился к стартовому составу, была сыграна всего одна игра, но он не мог придумать ни одной причины, по которой Рико мог бы отказаться от их наказаний, особенно когда Натаниэль делал все возможное, чтобы удержать его подальше от Жана. — Судя по тому, что мой отец говорил о тебе, обычно ты не спокойный тип, — сказал Ичиро, вырывая Натаниэля из его мыслей. Ичиро говорил не громко, но все равно казалось, что в тихой комнате выстрелил пистолет. Взгляд Натаниэля переместился с каталога в его руках на угрозу напротив. Ичиро не нужен был пистолет или нож, чтобы причинить боль; ему даже не нужно было пачкать руки. Натаниэль, опять же, не боялся его, но он не был настолько глуп, чтобы поверить, что был исключением из излюбленных методов мучений Ичиро. Ичиро и Рико были разными, несмотря на то, что они братья. Там, где Рико был громким, неконтролируемым и злобным, Ичиро был расчетливым и логичным. Нельзя сказать, что Ичиро раньше не убивал назло, потому что Натаниэль не мог опровергнуть эту правду, но первый сын был всем, чем Рико никогда не мог быть. Ичиро не нуждался в гневе и грубой силе Рико, потому что у него был хитрый ум и более острая интуиция. Натаниэль посмотрел в глаза Ичиро, — такие карие, что казались почти черными — и не отвел взгляда. Натаниэль уважал Ичиро только потому, что от него это требовалось. Его совершенно не заботило положение Ичиро в иерархии Мориямы — лорда, готового занять свое законное место после смерти Кенго. Натаниэль увидел татуировку «М» прямо под бровью, шрам вдоль сонной артерии, край татуировки, выглядывающий из-за воротника; он видел все это и все еще не мог поверить, что Ичиро был опаснее того, с кем он жил в детстве. Ичиро, конечно, был монстром, но не он прятался под кроватью Натаниэля. — Я просто сбит с толку, вот и все, — ответил Натаниэль. Не осталось незамеченным и то, что в словах Натаниэля отсутствовало истинное «милорд» Ичиро. Острая улыбка Ичиро выглядела почти веселой, когда он откинулся на спинку стула. — Ты первокурсник Эдгара Аллана. Первокурсники посещают занятия, как и все остальные. Чего тут путаться? Натаниэлю хотелось прикусить свой язык. Он хотел откусить его начисто, чтобы не рисковать сказать что-то, что обидит кого-то, кто вполне может покончить с собой. Но… Натаниэль просто не был бы Натаниэлем, если бы делал то, что подсказывала ему логическая часть его разума. Натаниэль поднял бровь. — Я думаю, мы оба знаем, что я не настоящий студент, по крайней мере, не в том смысле, что и другие члены команды. Кроме того, я думаю, что регистрация на семестр закончилась ещё месяц назад. Ичиро хмыкнул. — Знаешь, у большинства входящих сюда людей есть хотя бы какой-то инстинкт самосохранения? — Кажется, я потерял его в холле, — задумчиво сказал Натаниэль. — Возможно, — сказал Ичиро с усиливающимся акцентом. — Школьный совет задавал много вопросов, Натаниэль. Кажется, что все интересуются тобой. — Вот что бывает, когда прячешь кого-то в подземелье три года, — Натаниэль сдержал укус в своем тоне, предпочитая беседу противостоянии. — Подземелье? — Гнездо, — пояснил Натаниэль. — Ах. Понимаю. — Вы не согласны? — Натаниэль лениво указал покрытой шрамами рукой на самый заметный синяк на лице, противный розовато-лиловый цвет прямо под линией челюсти. Ичиро не мог видеть этого, но Натаниэлю было крайне трудно поддерживать свою небрежную сутулость. Прошлой ночью ярость Рико ничуть не уменьшилась. Ноги Натаниэля были покрыты полосатыми синяками в форме клюшки разных оттенков красного и пурпурного. Прямо над копчиком был порез, который, из-за торчащих костей Натаниэля, даже день спустя ощущался так, будто его распиливали изнутри. Он был уверен, что под рубашкой у него сломано как минимум одно ребро, если не больше. Ичиро не мог видеть этого, но Натаниэлю было очень трудно поверить в то, что он не знает точно, что происходит под стадионом. Натаниэль все еще сомневался, что это не какая-то тщательно продуманная шутка. Второй Ичиро устал развлекаться с насмешками Натаниэля, появится ли Хозяин, чтобы раздать наказание? Кенго? Натаниэлю хотелось рассмеяться при мысли о том, что он так важен для первенца Мориямы. — Это редкость, по крайней мере для меня, рискнуть спуститься в Гнездо, — Ичиро плавно уклонился от вопроса. Натаниэль не был удивлен, и поражён, что не удивился. Были ли оба брата такими предсказуемыми? Если так, то, возможно, это была единственная их общая черта. — Разве это не редкость — уехать из Нью-Йорка? — Натаниэль наклонил голову, не обращая внимания на швы, натянувшиеся чуть ниже затылка. Основная ветвь семьи редко покидала пределы Большого Яблока, о чем умолчали его родители. Его мать избегала трёх мест с лихорадкой: Балтимора, Нью-Йорка и Западной Вирджинии. Они бежали на юг, ненадолго перебрались в Латинскую Америку, прежде чем перебраться в несколько европейских стран. Его мать уехала даже в Монголию, переправившись из России, где их постоянно терзали люди Морияма. Натаниэль никогда не был дальше Среднего Запада, когда они были в Соединенных Штатах, и он не подумал упомянуть о том, что ступил в Японию. — Полагаю, необходимость уезжать — большая редкость. — ответил Ичиро. Натаниэлю было мало удовольствия от того, что он путешествовал больше, чем Ичиро, особенно если тот нашел время, чтобы лично встретиться с Натаниэлем. Натаниэль стряхнул с себя любое чувство превосходства, как только оно пришло ему в голову. Ведь его всё равно поймали. — Могу я спросить, что вы им говорили? Обо мне. Ичиро слегка ухмыльнулся. — Мой отец убедил СМИ, что твоё отсутствие в школе — результат онлайн-уроков. Способ сосредоточить все свое внимание на экси. — Ваш отец очень умный человек. Натаниэль пытался, но не смог сдержать веселье. Какая-то его часть была очень довольна тем, что он создает такие проблемы для Кенго. Люди создавали проблемы, и это было напоминанием о том, что Натаниэль на самом деле был гребаным человеком. — Верно, — согласился Ичиро. — Он также не знаком с тем, как работают современные СМИ. Его заявления о тебе только задержат их, особенно если начнут поступать запросы на личные интервью. — И ваше решение состоит в том, что я притворяюсь, что действительно попросил пойти сюда на учёбу? — Разве это не лучшая альтернатива твоему прежнему образу жизни? Пожалуйста, поправь меня, если я ошибаюсь, но я полагаю, что ты жил в переулке шесть месяцев, да? И после этого засел в заброшенном доме? Улыбка Натаниэля была холодной. На его лице была ухмылка отца, и, судя по приподнятым губам Ичиро, он тоже это знал. Может быть, Ичиро нравилось так ясно видеть Мясника в Младшем; каштановые волосы, холодные голубые глаза, ухмылка, такая же смертельная, как и его голые руки. Натаниэль никогда не был благодарен за сходство с отцом, но когда Ичиро соответствовал его смертоносности, он не мог не почувствовать укол… чего-то в своей пустой груди. — По крайней мере, у меня тогда не было ошейника. — Мы можем договориться не соглашаться с этим пунктом, — Ичиро тонко махнул рукой, полностью игнорируя этот вопрос. — Это не переговоры, Натаниэль. Ты был зарегистрирован как специалист по иностранным языкам, так как твой японский всё ещё недостаточно беглый. Ты будешь посещать занятия вместе со своим партнером, а затем возвращаться в Гнездо, когда занятия закончатся. Понимаешь? — Думаю, да, — сказал Натаниэль. — У меня есть один вопрос: вы будете вживлять трекер в мою руку? На всякий случай, если я потеряюсь, поскольку я, знаете ли, никогда не был в кампусе. Ичиро провел рукой по лицу, и, если бы Натаниэль не знал лучше, он бы подумал, что тот пытается скрыть ухмылку. — Я думаю, Жан будет достаточным GPS для тебя. — С этим я могу согласиться, — Натаниэль кивнул. — Есть ли готовое заявление, которое я должен отрепетировать на случай, если меня догонят СМИ? — На данный момент? — Ичиро поднял бровь, как будто Натаниэль уже должен был знать ответ. — Без комментариев. Натаниэль неустанно работал над тем, чтобы держать свой умный язык на привязи, по крайней мере, в те дни, когда он не мог смириться с тем, что его избивали сильнее, чем он уже был. Однако это была просто грань его личности; быть громким и по-кошачьи хитрым. Он объяснил это тем, что в течение пяти лет, проведенных в бегах со своей матерью, его заставляли молчать. По крайней мере, в Эверморе Рико был предсказуем, а это означало, что Натаниэль знал, когда он мог (и должен) говорить. Это было не так, когда они носились по странам, штатам и провинциям; кто знал, что его слова могли сделать с незнакомцем? Кто знал, сколько раз они смогут обогнать преследующих их людей? Возможно, его неспособность сжать губы возникла раньше. Дети были шумными маленькими созданиями, и тем более, когда им говорили вести себя тихо; просто это так работало. Разница возникла, когда его отец забыл, что он ребенок; забыл, что его наказания больше сбивали с толку пятилетнего мальчика. У Натаниэля были шрамы по всему телу, потому что он был слишком громким, слишком ребячливым; даже неправильное выражение его глаз могло потребовать исправления в глазах Натана. Теперь он был так сыт по горло и устал от необходимости ощущать себя. В прошлом это никогда не срабатывало — не тогда, когда отец причинял ему боль, а мать пыталась его спрятать. На теле Натаниэля больше шрамов, чем безупречной кожи, его мать мертва, а он уже находится в том месте, которого они пытались избегать пять лет. Какая польза от его молчания в этот момент? — Мне кажется, я мог бы сказать что-нибудь поинтереснее, — ответил Натаниэль. — Я мог бы даже сказать это по-японски, так как, знаете ли, теперь буду тратить много времени на его изучение. — Ты бы перестал болтать, если бы знал, что для тебя хорошо, Натаниэль, — улыбка Ичиро была лёгкой, но от этого не менее смертоносной. — Я никогда не знал, что для меня хорошо, если быть честным, — Натаниэль наклонил голову, изображая забвение. — Ясно, — Ичиро упёрся руками в гладкий стол. — Как насчёт того, чтобы заключить сделку? — Сделку? — Ты знаком с этой концепцией, верно? Веселая ухмылка Ичиро вернулась на его лицо, и, будь Натаниэль поумнее, он бы поднялся на ноги и вернулся в Гнездо, не оглядываясь назад. Он бы закрыл рот и пошел на занятия, на которые его записал Ичиро. Черт, он бы повесил каталог курсов на стену и поклонился маленькому лорду. Однако Натаниэль был немного идиотом, и это была единственная причина, по которой он откинулся на спинку стула и поднял бровь, глядя на оружие, лежащее напротив него. Ичиро продолжил говорить, когда Натаниэль не соизволил ответить. — Если ты будешь держать рот на замке, я рассмотрю возможность взять тебя в качестве… своего рода стажера. И теперь это было интересно по более чем одной причине. Натаниэль не мог не думать о том, как разозлится Рико, если первым, кто привлечет внимание Ичиро, будет не его брат, а человек, которого Рико считает не более чем собственностью. Он почти мог представить себе это: Рико, покрасневший от ярости и смущения. Натаниэлю хотелось рассмеяться хотя бы потому, что Рико заслуживал того, чтобы чувствовать себя хуже; униженный, сожалеющий, испуганный. Натаниэль не знал, что именно Ичиро сделал для Мориямы, и это была большая проблема с предложением Ичиро. Натаниэль знал только суть того, чем его отец был для Кенго: силовиком. Он знал, что Натан убивал для Мориямы, но не знал, как, почему и когда. У Ичиро должно быть другое положение, чем у Натана, из-за его происхождения. Его с самого рождения готовили к тому, чтобы он вступил во владение после смерти Кенго, и, если судить по тому, как ведет себя Рико, это произойдет очень, очень скоро. Хотел ли Ичиро уменьшенную версию Натана? Искал ли он человека, чтобы выполнять его грязную работу? Натаниэль провел всю свою жизнь, убегая от отца, от той жизни, которую Морияма хотели навязать ему. Что это говорит о нем, если он так легко сдается? Натаниэль знал, что у него нет контроля над импульсивностью, и он редко проявлял самосохранение, но означало ли принятие предложения Ичиро, что он отказался от жизни вдали от Гнезда? — Стажера? — спросил Натаниэль после нескольких минут молчания. Ичиро выглядел довольным его интересом. — Мне нужно посмотреть, насколько ты… искусен, но мне нужен был переводчик. Большинство моих людей говорят и по-японски, и по-английски, и я верю в то, что они говорят. Натаниэль вцепился в одно слово и отказывался отпускать. — Вы доверяете мне? — Как я могу не доверять человеку, которому нечего терять? — спросил Ичиро. Натаниэлю хотелось обидеться хотя бы потому, что это правда. — Конечно, мы начнем по-месту, просто чтобы ты намочил ногиДословный перевод. С английского означает попробовать что-либо впервые. У меня встреча на следующей неделе после игры Воронов. Когда я позову тебя, то ожидаю, что ты будешь на месте. В голосе Ичиро не было места для возражений, но Натаниэль все равно их высказал. — Я ещё не сказал «да». — Не вижу причин, по которым ты бы этого не сделал. Натаниэль усмехнулся. — Ваш брат вряд ли способен к контролю, особенно в последнее время. Вы ожидаете, что я буду работать на вас, тренироваться, играть и не отставать от занятий, когда я едва могу ходить, не испытывая боли? Ичиро, казалось, очень тщательно обдумал свои слова, прежде чем заговорить. — Я поговорю с Рико. Натаниэль никогда не терял дар речи, но ему потребовалось по крайней мере три минуты, чтобы найти слова, достойные того, чтобы их произнести. — Это не имеет значения. Одному из нас всегда будет больно, а я не позволю Жану понести наказание, предназначенное для меня. Это был протест, не так ли? Партнёрская система была надёжной, когда Рико и Хозяин были у руля. Не имело значения, есть ли у Натаниэля способ избежать избиений, сожжений и голодания; не тогда, когда он будет смотреть, как страдает Жан. Так было не всегда: Натаниэль присматривал за Жаном и наоборот. Натаниэлю потребовались недели побоев, чтобы вытащить голову из задницы и увидеть, кому причиняют боль из-за него. Натаниэлю потребовалось ещё больше времени, чтобы понять, как это исправить, и где-то по пути он начал заботиться о французском ублюдке. Он все ещё пытался смириться с заботой о другом человеке, защитой кого-то другого, кроме своей плоти и крови. Вещи не были жизнью и смертью какое-то время, но не потребуется много времени, чтобы все начало двигаться в этом направлении. Раньше, когда их было трое, — Кевин, Жан и Натаниэль — всё было лучше. Не хорошо, но более терпимо. Кевин знал, как контролировать Рико, как дать ему почувствовать себя удовлетворённым на корте, чтобы тот не чувствовал необходимость выплёскивать свои эмоции на Свите. Но даже если Кевин не мог этого сделать, ему всегда удавалось их предупредить. Ровно настолько, чтобы оценить, кто больше пострадал, кто сможет вытерпеть боль и встать на следующее утро. Теперь все было иначе. Натаниэль знал Рико, но не мог быть в двух местах одновременно. Даже сейчас, когда он сидел напротив Ичиро, Жану могло быть больно по той простой причине, что Натаниэль отсутствует. Он не всегда мог защитить Жана, не всегда мог выносить назначенные наказания, даже если скорее умрет, чем увидит, как тот мучается. Насколько знал Натаниэль, Ичиро не был в курсе на счёт этого. — Я разберусь с Рико, — сказал Ичиро, глядя ему в глаза, и Натаниэль знал, — он знал лучше — но всё же думал, что это самое близкое к обещанию, что он получит. — Мне нужно что-нибудь подготовить к пятнице? — спросил Натаниэль вместо того, чтобы озвучить другие неприятные мысли в своей голове. Ичиро улыбнулся так, словно выиграл, и Натаниэлю захотелось стереть улыбку с его лица. — Освежи свой итальянский. Двери за спиной Натаниэля открылись, будто Ичиро нажал кнопку, сигнализирующую об окончании встречи, и всё те же трое охранников, которые привели Натаниэля почти час назад, ждали, выстроившись треугольником. Последний взгляд на Ичиро показал Натаниэлю все, что ему нужно было знать о сделке, которую он только что заключил. Натаниэль хотел выбраться из глубины. Он хотел перестать тонуть, найти способ держать голову над водой, но казалось, что вместо этого он привязал к своим конечностям бетонные блоки. *** Натаниэлю нравилось бывать на улице с детства. Когда ему было двенадцать, Натаниэль и его мать высадились в сельской местности Германии. Он был Стивеном, ребенком, обучающимся на дому и любящим океан. Его мать, Альма, была аспиранткой, специализирующейся на морской биологии, и хотела немного тишины, чтобы сосредоточиться на своей диссертации. Не имело значения, что в то время Натаниэлю ещё предстояло посетить водоем больше реки. Это не имело значения, потому что Натаниэлю разрешалось — даже поощрялось — часами сидеть на улице и читать книги о морской жизни, растениях и океанских приливах. Он рассказывал Мэри-Альме обо всем, что читал, пока она чистила ружья на заднем дворе. Он представлял рыб, китов и медуз под водой, живых, беззаботных и почти фантастических. Натаниэль почти чувствовал высокую траву на икрах, кору деревьев на спине, щебетание птиц и сверчков в ушах. Натаниэль мог видеть звёзды, лёжа на спине; он мог видеть и думать, что они одни и те же, где бы не оказались — единственная константа, которая у него когда-либо была, кроме его матери и насилия. Натаниэль мог одной рукой сосчитать, сколько раз ему позволяли выйти из Гнезда, и даже тогда у него оставалось бы три пальца. Он не позволял себе смотреть, когда вытащил Кевина — слишком боялся, что воспоминание испортит его. А во время их последней игры он был слишком сосредоточен на том, чтобы отмечать каждое движение Рико, чтоб принять во внимание тот факт, что ему пришлось выйти на улицу, чтобы попасть на стадион другой команды. Жан тащил его за рукав через кампус, но Натаниэль был слишком занят тем фактом, что он был над землёй. Он будет находиться снаружи каждый день, по несколько часов. Это было не совсем похоже на свободу, но это было самое близкое к ней, что он собирался получить. У них двоих было по три занятия в день, за исключением пятницы из-за их игр. Они уже пошли в свой класс греческого языка, что было шуткой для Натаниэля, и приближались к обязательному зачёту по истории. Натаниэль задавался вопросом, брал ли Кевин этот урок или он был слишком продвинут для него. Натаниэль чувствовал осень вокруг себя. Он видел, как листья меняют цвет, ощущал тепло осеннего воздуха на своей шее. Повсюду были студенты, которые шли на занятия или стояли в очереди в кофейных киосках по всему кампусу. Натаниэль был чертовски изумлен, а после почти опечален тем, что так себя чувствовал. Что бы он чувствовал, если бы делал это с самого начала? Когда он впервые прибыл в Гнездо, он не осознавал, как много принимает как должное. Насилие не было пугающим, но он привык к побоям матери. У Рико были не маленькие руки и он никогда не менял прическу; Рико не был его матерью. Он не знал, когда было достаточно. Натаниэль не помнил, каково это, когда тебя пинают, пока он лежит. Он считал само собой разумеющимся простое удовольствие от свежего воздуха, не в силах осознать, что однажды сделает свой последний глоток городского воздуха. Прямо тогда, когда Жан мастерски пробирался сквозь толпы студентов, он пообещал себе никогда не забывать, каково это. Его не волновало, что это все, о чем он когда-либо думал снова. — Я думал, что ты спортсмен, так почему так медленно ходишь? — проворчал Жан, замедляя шаг, чтобы соответствовать неторопливой прогулке Натаниэля. — Я просто наслаждаюсь пейзажем, Жан, — ответил Натаниэль. Он не улыбался, но был этому рад. Улыбка отца была единственной, которую он помнил. Вместо этого его губы приподнялись в уголках, изогнувшись так, как Натаниэль не умел делать по команде. Жан, казалось, заметил перемену в его выражении, потому что его черты разгладились, расслабились и удовлетворились. — Красиво, не правда ли? — Жан переключился на французский, и Натаниэль почувствовал, как напряжение спало с его плеч. — Ты никогда не говорил мне об этом, — сказал Натаниэль. Жан пожал плечами. — Я не хотел хвастаться. Кроме того, ты тоже о многом мне не рассказываешь. Натаниэль стрельнул в него взглядом, который Жан мог прочесть без объяснений. У него было много секретов, особенно тех, которые могли ранить Жана. Он так и не объяснил, почему вчера так долго находился в Восточной башне, и хотел сохранить это в секрете как можно дольше. Жан защищал, но уже отказался от себя. Как бы Жан ни хотел дать отпор Рико, Ичиро и Хозяину, он этого не сделает. Натаниэлю повезло с Кевином, — и он, и Жан уже поплатились за это — но Натаниэль сомневался, что Жан когда-нибудь снова защитит себя или Натаниэля. Рассказывать Жану обо всем, что Рико делал за закрытыми дверями, обо всем, чего Жан не видел и не зашивал, ничего не даст, кроме как разозлит француза и расстроит уже сломленного Натаниэля. В этом случае легче было просто держать рот на замке. — Мы можем выпить кофе? — вместо этого спросил Натаниэль. — У тебя нет денег, чтобы заплатить, — напомнил ему Жан. Натаниэль фыркнул. — Я мог бы мило поговорить с баристой. — Ты слишком раздражаешь, чтобы говорить с кем-то мило. Они захотят, чтобы ты ушел, как только ты откроешь рот, — Жан лукаво ухмыльнулся Натаниэлю, на что тот многозначительно посмотрел на него. — Ты худший, я тебе это когда-нибудь говорил? — Несколько раз, — ответил Жан. Жан привёл его к последнему ряду их класса, и Натаниэлю потребовалось мгновение, чтобы заметить, что единственными людьми в их ряду были Вороны. Он узнал младшего полузащитника и защитника-второкурсника, что были также не на первых рядах. Жан занял второе место, а ближайшее к проходу оставил свободным для Натаниэля. В ту секунду, когда его позвоночник ударился о спинку стула, Натаниэль напрягся, закусив губу от острой боли, пронзающей его кости. На утренней тренировке Рико был недоволен, когда Натаниэль вместо паса на открытую клюшку нанес удар по воротам. Трость Хозяина ударила его по спине пять раз, прежде чем он решил, что Натаниэль усвоил урок. Было бы хорошо, если бы Натаниэль был в своей защите, но они загнали его в угол раздевалки, когда его рубашка была наполовину надета. Жан зашил кожу перед их первым занятием, но у них не было времени, чтобы получить больше обезболивающих, и Натаниэль чувствовал, как онемение сходит с его кожи. Не помогало и то, что Рико начал добавлять лишение сна к их мучительным коктейлям. Каждый раз, когда мысль об отдыхе появлялась в их головах, кто-то приходил и брал их для нужного проекта. Дополнительная практика. Запись игры, которую нужно было смотреть прямо в ту же секунду. Натаниэль привык не спать по несколько дней из-за своей жизни в бегах, но это все равно наносило ему физический урон. Он отставал на тренировках, получал больше наказаний. Жану было хуже, хотя бы потому, что он был вынужден приложить больше усилий и сосредоточиться на том, чтобы снова сшить Натаниэля. Жан вытащил свой ноутбук — вещь, которую Натаниэлю ещё не разрешили — и блокнот с ручкой для Натаниэля, прежде чем заметил, что нападающий неподвижно сидит рядом с ним. Натаниэль поднял четыре пальца, когда Жан молча попросил его оценить боль. Учитывая, что высшим баллом в их выдуманной системе было пять, Жан низко выругался и протянул руку к Натаниэлю. Его пальцы были тонкими и длинными, осторожно массируя напряжение в руке Натаниэля. Рико давно дал понять, что им нельзя показывать боль на публике. Не имело значения, что Вороны много раз видели, как Рико и Хозяин избивали их до полусмерти; каждое вздрагивание, крик или хныканье награждались новым наказанием. Жан стал массировать руки Натаниэля под обеденным столом или под одеялом, пока они вместе с другими членами команды смотрели записи старых игр. Натаниэль знал, что Жану нравилось, когда с его волосами играли наедине, и на публике позволял Натаниэлю лишь крепко держать руку на своем колене. Эти маленькие приступы привязанности были всем, что им было позволено — всем, что они знали — и Натаниэль ненавидел тот факт, что они исходили из боли. Он ненавидел, что ни один из них не знал бы утешения, если бы не насилие. Жан заслуживал лучшего. Натаниэль мог неохотно признать, что он тоже заслуживает лучшего. Но это все, что у них было. И этого хватало хотя бы потому, что вариантов на большее у них не было. Жан продолжал массировать руку, даже когда профессор начал читать лекцию. Он делал записи левой рукой, а правой сосредоточился на Натаниэле. Натаниэль хотел получить удовольствие от занятий, от своего первого взгляда на студенческую жизнь в колледже, но едва мог держать голову, пока жгучая боль пульсировала в бугорках его позвоночника. Он пытался думать о других вещах: о высокой траве в Германии, кофейнях во Франции с изысканным шоколадом в тонких стеклянных витринах, о Кевине, крадущем сельдерей с его тарелки во время обеда. Натаниэль позволил своим мыслям уплыть дальше. Он подумал о том, что сейчас делает Кевин, как у него сложились отношения с отцом за те девять месяцев, что они вместе. Натаниэль задавался вопросом, думал ли Кевин о нём либо Жане, или выбросил из головы всё, что связано с этим местом. Он надеялся, что второе, ведь все возможные воспоминания были пронизаны только ужасом и болью. Натаниэль всё ещё был здесь. Жан всё ещё был здесь. А Кевин? Кевин был свободен так, как ни один из них никогда не мог бы быть, и Натаниэль хотел, чтобы тот принял это и даже не думал о том, чтобы оглядываться назад. Он закрыл глаза — тяжесть на веках заставила их опуститься. Натаниэль мечтал встретиться с Лисами на корте через пару коротких недель, и в его мечтах Кевин побеждал. *** Девять месяцев назад *** Впервые Натаниэль взял в руки оружие, когда ему было пять лет. Лолу не волновало, что его пальцы были слишком короткими, чтобы обхватывать ручку, предназначенную для взрослых, что были намного крупнее его. Нож был сунут ему в руки, как будто он уже вырос; как будто всё его тело не тряслось от страха. Перед ним была свинья. — Убей это, — такова была единственная инструкция Лолы. Натаниэлю было пять лет, но он знал, что означает слово «убить». Он знал, что его отец убивал людей; что его отец почти всегда хотел убить его. Однако Натаниэль не знал, почему он должен был убить это животное. Каждый раз, когда его отец причинял ему боль, была причина. Натаниэль был слишком громким, слишком улыбчивым; он делал не совсем то, что велел ему отец, действовал именно так, как от него ожидали. Натаниэль не мог найти причину причинить боль свинье. Она просто лежала и тяжело дышала, будто мирно спала. Он нахмурился и прижал трясущуюся руку к резиновому животу животного, почти бессознательно покачав головой в сторону Лолы. — Да, Натаниэль, — сказала она. Ее губы почти всегда были окрашены в рубиново-красный оттенок, и Натаниэль считал это оскорблением цвета. Ему снились кошмары о том, как это захватывает комнату, окрашивает его руки, ноги и глаза в рубиновый цвет. Натаниэлю захотелось закричать, если он проснется и увидит это на своей коже. Хотя бы потому, что не понимал значения этого. Ему было пять. Натаниэлю было пять лет, и он не мог понять, что это означает. — Нет, я не хочу, — продолжал качать головой Натаниэль, не в силах говорить громче, чем тихое бормотание. Лола всё равно его услышала. Ее рука легла на рукоять дрожащего ножа, все ещё держа его на горле свиньи. — Итак, Младший, ты же не хочешь, чтобы я привела твоего отца, верно? Натаниэль поднял на неё большие голубые глаза. Он знал, что произойдет, если отцу придется спуститься в подвал. Особенно, когда просьба исходит от Лолы. Натаниэль испытывал боль. Ему было пять лет, и ему было больно от бесчисленных синяков и швов по всему телу. Он мог представить себе взгляд отца, — холодный, какими ещё не были глаза Натаниэля — что впивался в его кожу. Он сильно тряхнул головой в ответ на обманчиво-милую улыбку Лолы и подумал, что она вот-вот слетит с него. — Нет, пожалуйста, — взмолился Натаниэль. Он просил не в первый раз, но больно было всё равно. Он не знал, что это означает, когда он видел Лолу ночью; когда ее губы накрашены; когда она входила и уходила. Он не знал, что это означает, когда она улыбалась, когда он в смятении плакал от боли. Натаниэлю было пять лет, и он ненавидел слово «пожалуйста», хотя бы потому, что каждый раз, когда он его произносил, оно ничего не значило. — Я помогу тебе, Младший, но ты не будешь отказываться, хорошо? — Лола наклонила голову и улыбнулась, когда Натаниэль повторил ее движение. — Ты не скажешь отцу? — спросил Натаниэль тихим и испуганным голосом. — Это будет нашим маленьким секретом, да? — Лола пригладила его каштановые волосы грубыми, покрытыми шрамами пальцами. Натаниэлю не хотелось находить в этом утешение, но он поддался прикосновению, несмотря на неведомую отдачу в животе. — Хорошо, — Натаниэль кивнул. — Ты не должен дрожать, когда держишь нож, иначе порез будет не аккуратным. — объяснила Лола, сжимая руку Натаниэля. — Что значит ак-аккуратным? — Натаниэль запнулся на незнакомом слове. — Представь, что ты раскрашиваешь и не хочешь выходить за линию. Хочешь, чтоб это выглядело красиво, а не грязно. — О. — Значит, твоя линия здесь, — Лола слегка провела ножом по шее свиньи. — Если ты выйдешь за линию, всё получится не чистым. Понятно? — Но почему? — Что? — Свинья плохая? — спросил Натаниэль. — Почему мы должны причинять ей боль? Рука Лолы переместилась с рукояти и резко сжала щеки Натаниэля. Он заскулил и попытался вырваться из ее хватки, но она держала его слишком крепко. — Неважно, плохая ли она. Я говорю тебе сделать это, и ты это сделаешь. Всё, что имеет значение, это то, что скажем я и твой отец, хорошо? Натаниэль хотел, чтобы она отпустила его, поэтому кивнул, насколько это было возможно с его ограниченным диапазоном движений. Лола казалась удовлетворенной, и её рука вернулась, чтобы снова помочь Натаниэлю сбалансировать вес ножа. — Помнишь, где проходит линия? — По кивку Натаниэля Лола выпустила нож. — Нажимай как можно сильнее и веди вдоль линии. Натаниэль хотел остановиться, но подумал о том, как отец держит его одной рукой, а другой вырезает шрамы на его коже. Он подумал о том, насколько больно ему было, и снова посмотрел на Лолу. Она не выглядела милой, даже когда улыбалась, но, если он хорошенько задумается, её мозолистые руки напоминали Натаниэлю мать. Натаниэль разрезал по линии, как показала ему Лола. Густая и темная кровь пролилась на испачканный пол подвала. Это было похоже на оливковое масло, которое его мать иногда использовала для ужина, но оно не сопровождалось сладким запахом чеснока и петрушки. Вместо этого он подумал, что это пахло металлом и какими-то резкими специями. Его руки снова тряслись, но теперь они были красные, красные, красные. Он чувствовал руки Лолы на своем лице, на своей талии, и как она выхватывает нож из его дрожащего кулака. Натаниэль не понимал, где он; он не мог отличить холодный подвальный пол от шершавого матраца без простыней. Всё, что мог видеть Натаниэль, было красным. Натаниэлю было пять лет, и он не мог отличить рубины от крови. *** Натаниэль не мог вспомнить ни одного другого раза, когда его так сильно трясло. Он знал боль, знал страх, но всегда мог совладать с собой, пока ситуация не вышла из-под контроля. Особенно после того первого раза с Лолой и большим ножом в его пухлых пальцах. Жан не отпускал его руки с тех пор, как они снова вошли в Гнездо, и Натаниэль был безмолвно благодарен за поддержку. Каждая вспышка флуоресцентного красного света возвращала его в детство, к холодным полам и теплым рукам, одновременно прижимавшимся к его плоти. Он не видел Рико, но не был настолько глуп, чтобы думать, что они вернутся в свою комнату целыми и невредимыми. Не имело значения, если они каким-то образом вернулись, прежде чем Рико понял о пропаже Кевина. Было только два человека, которые открыто заботились о Кевине и одновременно ненавидели Воронов настолько, чтобы помочь ему сбежать. Они будут наказаны, и впервые в жизни, Натаниэль не знал, выживет ли он. Он был рад, что Жан уже вошёл в стартовый состав — по крайней мере, теперь он не мог исчезнуть без одобрения самого Кенго. Однако Натаниэль был одноразовым. Собственность в чистом виде. Единственные люди, которые знали о его существовании, были верны Морияма. Ни один из них не произнес ни слова с тех пор, как Жан занял пассажирское сиденье. Что было сказать? Натаниэль не мог заставить себя пожалеть о своем решении, и, даже если Жан этого не сказал, знал, что защитник с ним согласен. Рико перешел черту. Натаниэль с радостью умер бы, если бы это означало, что Кевин получит шанс на свободу, шанс быть сыном Ваймака; быть первым номером, а не вторым Натаниэль надеялся, что Кевин нашёл способ отодрать двойку со своего лица. Пара Воронов остановились у двери. Натаниэль вспомнил, как распахнул её во время их ухода, не удосужившись вести себя тихо, пока рядом никого не было. Дверь в их комнату была закрыта. Натаниэль глубоко вдохнул, удерживая воздух в лёгких так долго, как только мог, и вспомнил, что они сделали сегодня вечером. Кевин был свободен. Обратного пути не было. Он посмотрел на черные волосы и серые стальные глаза Жана, задаваясь вопросом, будут ли они выглядеть иначе, когда он увидит его в следующий раз. Ему было интересно, увидит ли он их снова. Жан кивнул, сжимая руку друга, которая перестала трястись в ту же секунду, как Натаниэль увидел закрытую дверь и понял, что их за ней ждёт. Натаниэлю было семнадцать лет, и он хотел бы не понимать, что произойдет дальше. Рико взгромоздился на стол Натаниэля. Он улыбался со скользким взглядом, и на секунду Натаниэль замер. Он знал садистское лицо своего отца, Лолы, но не Рико. Второй сын постоянно злился и не скрывал этого. Натаниэль не был уверен, показывал ли Рико свой гнев, потому что хотел, или не знал, как его скрыть. Натаниэль никогда бы не испугался Рико, но в этот момент он не знал, что происходит у него в голове. Он не знал, как защитить Жана, стоявшего за его спиной в напряжённом молчании. — Время ложиться спать уже прошло, — сказал Рико. В последний раз, когда Натаниэль смотрел на часы, было далеко за полночь. Он хотел бы лечь спать прямо сейчас, заснуть, не видя во сне руку Кевина, пока Натаниэль пытался ее зашить. Он хотел бы заснуть и проснуться посреди корта в Калифорнии, где на него смотрело бы ночное небо, пока он лежал на блестящем полу. Он хотел, хотел и хотел, но все, что у него было, это Рико спереди и Жан сзади. Натаниэль был стеной между добром и злом, не в силах понять, на чьей стороне он должен быть. Он мог быть хорошим, твердым и непоколебимым для Жана, но никогда не представлял ничего, кроме угрозы для Рико. Не позволил бы себе. — Должно быть, потерял счёт времени, — пожал плечами Натаниэль. Он чувствовал, как его губы растягиваются в отцовской улыбке, и впервые в своей богом забытой жизни был рад, что он сын Мясника. — Самое смешное произошло раньше, — Рико спрыгнул со стола и направился к Натаниэлю. — Я вернулся с очень богатого событиями банкета, а моя комната в полном беспорядке. Натаниэль почувствовал, как дыхание Жана окутало его затылок, когда тот выдохнул. Натаниэль не собирался громить комнату, но едва держался. Упаковать сумку Кевина — убедиться, что у него есть все необходимое, чтобы тот не использовал это как неубедительный предлог вернуться — было достаточно, чтобы взволновать его. — Вот это уже забавно, Рико. Интересно, кто бы мог сделать это, — Натаниэль почесал висок, притворяясь, что гадает о подозреваемых. Натаниэль думал. Он думал так напряжённо, что казалось, мозг вот-вот потечёт из ушей. Он думал о том, как выйти из ситуации невредимым. Он обдумывал пути выхода из Гнезда и то, как сказать Жану идти без него. Натаниэль думал обо всем, что ему нужно было сделать, и о том, что он уже никогда не сможет сделать ничего из этого. Рука Рико метнулась вверх, схватив Натаниэля за горло. — Где он, номер три? — Кто? — выдохнул Натаниэль. — Кевин. Куда ты его дел? — Рико не кричал, но Натаниэлю почти хотелось, чтобы он кричал. Рико никогда не был спокоен, никогда не контролировал себя и не собирался. У Рико был план, и не имело значения, что скажет Натаниэль в ту секунду, ведь он не уйдет отсюда, пока Рико не решит, что с ним покончено. Рука Рико сжала его горло, но Натаниэль носил ошейник с самого рождения; вес был знакомым и не угрожающим. — Боюсь, я не знаю Кевина, — Натаниэль пожал плечами. — Ты спрашивал Тэцудзи? — Я причиню тебе боль, Натаниэль. Ты будешь умолять меня остановиться, а я не собираюсь этого делать. Ты понимаешь, почему? — Рико наклонил голову, черные глаза впились в голубые омуты. — Потому что ты садист? — предположил Натаниэль. — Потому что ты это заслужил, — рука Рико сжалась сильнее. — Всего этого можно было избежать, если бы ты просто послушал меня. — У меня проблемы со слухом, — отрезал Натаниэль. Натаниэль повернулся к Жану, когда в комнату ворвались два человека. Ричер и Джонсон — два стартовых защитника и самые активные участники издевательств Рико — скрутили руки Жана и толкнули его к столу, что освободил Рико. Тело Жана уже обмякло в их руках — он слишком привык к избиениям, чтобы пытаться дать отпор, но они все равно приковали одну руку наручниками к ножке стола. Рико толкнул Натаниэля на середину комнаты лицом к Жану. Он почувствовал, как две руки на его плечах толкают его на колени, в то время как другая пара держит его руки сзади. Рико разложил набор ножей на неубранной кровати Натаниэля — даже спустя несколько часов простыни все ещё были смяты. — Снимите с него одежду, — сказал Рико. Он прислонился к матрасу и скрестил руки на груди, будто он не собирался активно пытать другого человека. Руки с его плеч переместились к краю его черной футболки, но быстро перестали стягивать ткань и разорвали ее пополам. Обрывки висели по обеим сторонам его тела, свободные нитки свисали с воротника. Натаниэль брыкнулся, когда пуговица на его джинсах расстегнулась, а молния потянулась вниз. Он не мог не вздрогнуть всем телом, когда рука коснулась его паха, после того, как его штаны были полностью сняты. Жадные пальцы погрузились в верх его боксеров, скользя туда-сюда под его пупком. Натаниэль почувствовал, как желчь подступила к его горлу. Рико ухмыльнулся, совершенно расслабившись, пока Натаниэля медленно насиловали. Он не любил участвовать в подобных вещах, но это никогда не мешало ему наблюдать. — Пока достаточно, Ричер. Вы можете повеселиться позже, — Рико поднял лезвие, — острое, блестящее и смертоносное — а пальцы исчезли с его трусов. Рико неправильно держал нож, и, если бы руки Натаниэля не сжали в тисках, а ноги не были бы прижаты весом Ричера, он мог бы легко обезоружить его. Но здесь у Натаниэля не было никаких рычагов воздействия. Рико опустился на колени до уровня Натаниэля, занеся нож прямо над сонной артерией. Сантиметр ниже, и Натаниэль запаникует. Как бы то ни было, он изо всех сил старался не дёргаться. Лезвие глубже вонзилось в тонкую кожу шеи, нанеся один длинный, медленный разрез. Натаниэль сжал челюсти от боли, чувствуя, как теплая кровь стекает по его шее. Он знал, что останутся шрамы, хотя бы потому, что кожа там была тоньше, и внезапно понял, что не сможет их скрыть. — Где он, Натаниэль? — тихо спросил Рико. — Куда ты забрал Кевина, а? Натаниэль крепко сжал губы, когда Рико провел лезвием по ключице. Однажды Натаниэль сломал её, упав с двух лестничных пролетов в России. Ему было тринадцать. Мать никогда не говорила ему, кто их догнал в тот день, но она не била его за то, что он упал, как бы сделала, если бы кость не сломалась пополам. Он знал, что они потеряли приличную сумму денег на очень тактичного врача. Три месяца спустя Натаниэля дважды ранили в плечо, но они не обращались ни к какому врачу. С пулями и колото-резаными ранениями они могли справиться сами, но переломы костей иногда были им не по силам. Это напомнило Натаниэлю руку Кевина, когда он понял, что не может его исправить. Сегодня мать будто бы была на его плече, рассказывая, куда отвести Кевина, как о нем позаботиться и как сделать так, чтобы он остался жив. Рико мог сделать всё, чтобы заставить Натаниэля говорить, но он никогда больше не разочарует свою мать. Лезвие вонзилось ему под кожу так глубоко что, Натаниэль мог поклясться, почувствовал его на своей кости. Кровь хлынула из раны, как только нож оторвался от кожи, смешавшись с потом, уже стекающим по всему телу. — Помнишь, как я убедил дядю оставить тебя в живых, когда тебя нашли? — спросил Рико, впиваясь лезвием в другую сторону воротника. — Они хотели убить тебя, но я сказал им, что могу взять тебя под контроль. Натаниэль почувствовал, как кровь течет по его обнаженной груди, по большой клейменной цифре три над его сердцем. Это было похоже на предупреждение. — Я сделал тебя частью Свиты, Натаниэль. Ты знаешь, сколько людей убило или умерло бы, чтобы заполучить твой номер? — Рико провел ножом вниз по груди одной толстой линией. — Я дал тебе всё, и вот как ты мне отплатил? Внезапно Натаниэля дёрнули на стул. Он даже не заметил, как кто-то принес его. Голова была нечеткой, переполненной болью и мутными попытками саркастических насмешек. Он не был уверен, что сможет вызвать в воображении улыбку отца, когда казалось, что электричество потрескивает в каждом нерве. Его запястья были привязаны боком к длинным подлокотникам стула, а веревка обвилась вокруг его ноги и ножки стула. Натаниэль поймал взгляд Жана — красные пятна уже образовались у того на коже, хотя ударов он не видел. При виде скрюченного тела Жана, Натаниэль дёрнулся от своих пут. Он чувствовал себя почти диким; будто один только вид змеиных глаз Рико сводил его с ума. Остатки его разорванной рубашки в какой-то момент упали, и, хотя в их комнате всегда холодно, он чувствовал себя липким и горячим. Он не мог сказать, было ли это из-за крови либо же пота. — Ты хоть представляешь, какой большой беспорядок устроил, Натаниэль? — Рико был перед ним, держа уже другой нож. Этот был зазубрен с одной стороны и больше походил на пилу, чем на обычное лезвие. Натаниэль ахнул, когда Рико одним сердитым движением рассек плоть на его запястье. Кровь брызнула на пол крупными каплями. Прежде чем Натаниэль успел осмотреть повреждения, Рико повторил действие с другой рукой. Натаниэль не смог сдержать стон, вырывающийся из его горла. — Куда ты его дел? — Рико водил зазубренным лезвием взад-вперед по костяшкам преобладающей руки, достаточно сильно, чтобы Натаниэль ощущал его присутствие, но не настолько, чтобы даже повредить кожу. — Ты никогда не угадаешь, ЦзинаньОбозначение от автора в конце главы, — Натаниэль усмехнулся, хотя это была не более чем кривая ухмылка. Рико повернул руку так, чтобы его ногти смотрели в потолок ладонью вниз. Угол был странным, но Натаниэль отказывался показывать свое неудобство, особенно когда Жан молча наблюдал, подмечая каждую рану, которую ему позже придется зашить. — Ты помнишь, как выглядела рука Кевина? — Рико провел острием клинка по среднему пальцу. — Как он истекал кровью? — Иди нахуй, — Натаниэль плюнул Рико под ноги. Тот улыбнулся. — Интересно, истечешь ли ты больше. Рико сменил зазубренный нож на более тонкий и острый кинжал. Первый порез начался над суставом, где его запястье соприкасалось с рукой, и закончился на кончике мизинца. Рико повторил этот жест на каждом пальце; исходная точка порезов впивалась глубже с каждым разом. У Натаниэля были небольшие шрамы на обеих руках, некоторые из которых связаны с ножами в детстве, другие — от дорожных ожогов и посторонних предметов. У Натаниэля было так много шрамов, что он уже перестал их считать, но это другое. Его отец намеренно причинял Натаниэлю боль, но никогда не пытался копировать чужие раны. Его сын был для него оригинальным произведением искусства, дополненным сверхурочной работой с возрастающей жестокостью и психопатией. Рико же пытался сделать его руку похожей на руку Кевина, как запоздало понял Натаниэль. Кевин был левшой, но Рико не интересовался подробностями. Если Кевину сломали преобладающею руку, у Натаниэля должна быть разодрана собственная. Рико вонзил лезвие в кожу с такой силой, что — Натаниэль знал — рука никак не заживет без шрамов. Он вспомнил, как зашивал Кевина, насколько хуже были раны, ведущие к суставам, и почувствовал боль в собственной руке. Натаниэль подумал о перевёрнутой стороне руки Кевина, и почувствовал благодарность, когда понял, что на его ладони практически нет повреждений. Но Рико переключил свое внимание на ладонь, позволив руке истечь кровью, когда она скользнула по подлокотнику кресла; веревка впилась в его ободранное предплечье. Он знал, что настолько ему никогда не повезет. Эта сторона его руки была более чувствительной, и каждый новый порез причинял такую ​​боль, будто стрелял прямо в нервную систему. Рико резал, резал и резал — не останавливался до тех пор, пока Натаниэль не увидел собственную плоть сквозь густую лужу крови, собравшуюся в центре его ладони. — Я найду его, Младший, и когда я это сделаю, это будет пустяковым делом, — Рико схватил его за подбородок и, как будто Натаниэль еще не почувствовал достаточно боли, ударил его кулаком по лицу. Веревки вокруг его рук и ног ослабли; он услышал, как наручники отпустили руку Жана. Ричер и Джонсон вышли из комнаты по сигналу Рико, но тот остался, склонившись перед Натаниэлем. Их лица были достаточно близко, чтобы Натаниэль мог разглядеть жвачку во рту Рико. — Все ломаются, Натаниэль. Ты не исключение. И если мне придется убить тебя, чтобы это произошло, я это сделаю, но однажды ты сломаешься. Рико провел рукой по клейму Натаниэля, собирая смесь мокрой и засохшей крови со скользкой улыбкой на лице. Натаниэль не заметил, как закрыл глаза, но когда он открыл их, Жан уже снял оставшуюся часть веревок с его рук. Он почувствовал, как Жан проверил его пульс. Натаниэль знал этот распорядок, руки, работающие над его ранами так нежно, что Натаниэль едва мог это почувствовать. Жан знал, как вернуть его разум обратно в тело. Он знал, что видимость Натаниэля закончилась, как только Рико повернулся к нему спиной. Натаниэль был хорош в том, чтобы противодействовать Рико; в том, чтобы оставаться в сознании, даже если это было так больно, что он плакал, не желая того. Пока он был там и пока Рико не надоело, он мог отвлечь внимание от Жана. Но теперь Рико ушёл, а Жан был в порядке. Натаниэль не мог найти в себе силы сделать что-нибудь, кроме как позволить своей голове парить в пространстве между настоящим, прошлым и будущим, где абсолютно никто и ничто не имело значения. Единственным, что напоминало Натаниэлю о его существовании, были осторожные руки Жана, лёгкое протягивание иглы через тонкую кожу на его суставах пальцев, над его ладонью. Это был тщательный баланс, который Натаниэль к тому времени довел до совершенства: держаться так далеко, но при этом иметь возможность мгновенно отскочить, если какая-либо угроза проникнет в их пространство. Ему даже не пришлось пытаться — не после трех лет в Гнезде; его голова автоматически повернулась куда нужно, и Натаниэль почувствовал облегчение от того, что ему не нужно быть кем-то или чем-то ещё. К тому времени, когда Жан переместился от его руки к глубоким ранам на одном из запястий, он почувствовал себя значительно лучше. Он был не совсем готов вернуться в свое тело, но провел пальцами левой руки по тому месту на бедре Жана, где они лежали. Жан всегда просил извещать его о возвращении. Жан ответил на прикосновение, проведя большим пальцем под глазом Натаниэля. Он даже не осознавал, что плачет. — Когда я был маленьким, мама однажды взяла меня к океану. Помню, я так боялся воды и того, что я не мог увидеть под ней. Но она все время держала меня за руку, и ничто меня не касалось, — мягкий французский Жана убаюкивал его, медленно уводя от этого темного, пустого места, пока он твердо не вернулся в реальность. — Я держу тебя за руку, Нат. Ничто тебя не коснется. Жан закончил зашивать оба запястья, прежде чем перейти к порезу на шее. Кровоточило уже не так сильно, как раньше, но из раны все ещё вытекала тонкая струйка крови. Натаниэль почувствовал ожог антисептика — холод против жара его крови и кожи. Натаниэль едва дышал, когда Жан собирал эту часть его тела с помощью иглы и медицинской нити. Сколько частей Натаниэля Жан снова и снова собирал вместе? Сколько ещё раз Жан сможет зашить его, пока Натаниэль или Рико не сломаются? Жан провел Натаниэля в душ, не заботясь о том, что Натаниэль теперь полностью наготен или что его собственная одежда намокнет. Как и всегда, Жан намылил губку, но лишь поддержал Натаниэля, пока тот мыл свое тело. Жан держал правую руку Натаниэля над душевой кабиной, стараясь, чтобы швы оставались как можно более сухими. Он не заметил, как смыл кровь, но все, что осталось от рук — это лоскутное одеяло из аккуратно сшитых линий. Не имело значения, сколько стежков наложил Жан, насколько плотно и прочно они были расположены; Это оставило бы шрам, и его было бы невозможно скрыть. — Прости, — сказал Натаниэль, когда Жан уложил его в кровать, как он был ребенком, нуждающимся в утешении. — Насколько тебе больно? — Я в порядке, дьявол. Все просто отлично. Натаниэль посмотрел на синяки, формирующиеся вокруг запястий и бицепсов Жана, но вздохнул с облегчением от того, что тот не пострадал больше очевидного. Жан натянул чёрное одеяло Натаниэля на шею, провел рукой по его каштановым кудрям и ещё раз проверил его пульс, прежде чем он начал двигаться к своей кровати. Натаниэль осторожно положил пальцы на тыльную сторону запястья Жана, возвращая его внимание к себе. — Останешься? Натаниэлю не нужно было говорить, что он боится, что Рико вернётся и прикончит его или позволит Ричеру сделать свою работу. Натаниэлю не нужно было говорить Жану, что ему было больно; что он чувствовал, будто горит изнутри. Натаниэлю не нужно было ничего говорить, кроме одного слова, чтобы Жан проскользнул под одеяло и взял неповрежденную ладонь Натаниэля в свою. Натаниэлю было семнадцать лет, и он не мог понять, почему ему всегда так больно.