Кардинал и королева

      В ее покои сквозь плотно закрытые занавеси на окнах пробивался слабый свет, и в этом полумраке все выглядело немного призрачно.       Женщина на постели была уже не так красива. Вернее, конечно же, нет. Черты лица никто не отнимет, не изменит, но выражение “таять на глазах” вернее всего объяснит какой стала королева Анна Австрийская после обморока. Припадка? Нача́ла своего сумасшествия?       Нет! Нет! Не может быть, ведь она точно должна быть в здравом уме, никогда, нет! Никогда-никогда рассудок не покинет ее.       Он склонился над ней, убрал светлую прядь со лба. Волосы были мягкие и душистые. Кажется это… Полынь? Да, точно, а ещё гвоздика. Шея и грудь у нее пахли чем-то уж очень цветочным, сладким, но едва заметный другой — нетипичный, но более приятный ему — аромат все же исходил от ее волос.       Бледная кожа, разметавшиеся по подушке пряди, запястья сейчас казались особенно хрупкими, будто прикоснешься и кости раскрошатся.       Ришелье не любил болезни. Не любил кровь и стоны.       В юности он мечтал о военной карьере, теперь понимает, что даже хорошо, что мать упросила стать епископом вместо старшего брата. Он бы не выдержал всего, что творится в бою, будучи рядовым солдатом.       Но самая главная болезнь, что кардинал ненавидел было безумие. Ты жив, лишь пока ум ясен и может работать, а если ты ещё дышишь, это совершенно ничего не значит, он знает об этом не понаслышке.       Его сестра, Николь. Он помнил её в детстве, и назвать эту девочку с русыми гладкими толстыми косами иначе как дурой нельзя было. Она и осталась такой, разве что волосы собирала теперь в модную, высокую прическу, вот и все. Такие же полные щеки, и практически вечно надутые розовые губки. Низенькая, пухленькая и в голове ни черта нет. Увидишь их вместе и не скажешь, даже что родственники, не то что брат и сестра.       Хоть они и никогда не были близки, увидев ее состояние… Ему тяжело это далось. Шутка ли? Взрослая уже женщина возомнила, что сделана из стекла.       Много раз просыпался в постели в холодном поту, много раз плакал вечерами. Он ненавидел безумие. Потому что оно скосило его сестру. Потому что его боялся. А теперь не только за себя. Ещё и за любимую женщину.       Он отошел от постели. Нет, так невозможно, невозможно смотреть, как она, будто неживая лежит там.       Все – цвет кожи, почти серый; черты лица заострились, как у покойницы, говорило, да нет, даже кричало: «Мертва! Мертва! Мертва!» Только легкое дыхание показывало, что все же огонек жизни в этом теле теплится. Теплится пока что.       Анна упала в обморок на балу и от смертельного удара о ступени ее спасла лишь эта Шеврез, кардинал признаёт за ней ее дружбу с королевой, а также незаурядный ум. Потом ее принесли в ее покои, а он узнал об этом поздно, слишком поздно.       Ей насильно вливали львиную дозу снотворного, от такого количества, говорят, можно даже не проснуться, а он спокойно сидел себе в своем доме и разговаривал со своей племянницей и бывшей любовницей, с Марией. Ничего предосудительного, он должен о ней заботиться, но что бы подумала Анна узнав об этом? Да и сам он понимает, что поступил отвратительно с ними обеими.       Но ещё хуже Людовик. Это он приказал дать «что-нибудь, чтобы она наконец угомонилась».       “Если так пойдет и дальше, я вступлю в заговор против короля с Шеврез, вдовствующей королевой и Гастоном Орлеанским, клянусь Богом, Сатаной и всеми святыми! Просто волью ему в глотку то же средство, что он использовал для того, чтобы она “замолчала”, особенно, если от этого действительно можно умереть.”       Анна тогда кричала. Громко и так, будто ей больно, будто ее пытают.       Хотя сам он не слышал, ему рассказала Фаржи.       Интересно, ради этого ее вытащили из чьей-либо либо кровати, подогреваемой теплом некого молодого человека, или Марина принимала непосредственное участие в этих событиях и побежала с трясущимися губами и руками к Ришелье по своей воле, а не по указки той же самой вездесущей, чертовой Шевретты?       А когда пришел, то ужаснулся.       Каким же презрительным взглядом его тогда смерила эта развратница-герцогиня. Будто бы он червяк, мерзкий и извивающийся. Особенно, если местом для конвульсий он избрал ее любимое платье.       Наверное, кардинал часто отвечал ей тем же, но сейчас он сам себя ненавидел. Отшатнуться от больной любимой женщины — какой позор и стыд!       Хорошо, что Анна этого не видела, свои слабости он не покажет никому.       Никто, даже она не должна знать, что он боится смерти, ужасно боится. Мечтает, чтобы Господь не дал ему увидеть мертвецов среди своих близких, своих любимых. Он приспособился к покойникам-незнакомцам, но всё равно считает, что могильщик —  самая ужасная работа, что есть на белом свете.       Ему в первое мгновение показалось, что ещё пара секунд и перед ним окажется труп.       На самом деле немудрено было так подумать. Легко говорить Шеврез, сидевшей здесь уже много времени (к этому можно привыкнуть, если постараться, наверное, даже к крикам), и не видевшей ничего из того, что он видел, дворцовая белоручка!       Мраморная кожа; губы почти бесцветные, казалось, что она мёрзнет, но не было озноба, как, впрочем, и жара; дыхание было прерывистым и частым, грудь поднималась и опускалась, поднималась и опускалась; рот плотно сжат; глаза зажмурены крепко-крепко, брови сведены у переносицы. Бывали минуты успокоения, когда королева обмякала и лежала почти недвижимо.       Безумная? Или бьется в предсмертной агонии? Не второе, не может же она уже…       Сколько он здесь сидит? Несколько минут? Несколько часов?       Навалилась вдруг страшная усталость. Кардинал Ришелье опустился в кресло и закрыл глаза, вдыхая пряный аромат духов Анны.

***

      Карета немного тряслась, подпрыгивая ехала по мостовой, но так всегда и бывает, ничего необычного.       Только предчувствие. Очень плохое, произойдёт что-то несомненно ужасное.       “Глупости. Верить этому можно лишь в романах, а я, к сожалению, живу на самом деле. Удивительно, как люди любят подтасовывать факты, что произошли в реальности. Разве может кто-либо предсказать точный день твоей смерти, не будучи как-либо в этом замешан? Нет! А люди станут потом говорить, что, дескать, был какой-то провидец, предсказал тебе смерть, а ты не поверил и был, конечно же, убит.”       Рядом сидела София. Глядела прямо перед собой серьезным взглядом, как и всегда.       Только сейчас Ришелье понял, что практически за год их знакомства никогда не видел ее улыбающейся. Возможно, жизнь в Константинополе у неверных, так повлияла на нее.       Он часто и в большинстве случаев легко разгадывал тайны людей, но про лекаршу он ничего не мог сказать, кроме того, что она сама рассказала о себе. Мог лишь только догадываться. Например, ему думалось, что в гареме у нее были чувства к кому-то там. Может и к тамошнему королю…  Хотя это вряд ли, потому что она ненавидит как минимум его мать, несколько раз у лекарши из губ вырывались нелицеприятные ругательства в адрес восточной регентши. А к самому мальчику София относилась пренебрежительно-холодно.       Кардинал вспоминал, как они познакомились.       Тогда ему было нужно найти толкового врачевателя для Анны на случай, если что-нибудь случится.       Он уже давно заметил, что женщины, в целом, умирают слишком уж часто, чаще мужчин, если бы вторые не дрались на дуэлях, и он полагал, что все из-за родов, поэтому и нужно было найти королеве лекаря.       На примете были несколько мужчин, делавших, практически невозможное, но… Кардинал, хоть и не так много, как хотелось бы, но о любимой женщине некоторые вещи знал, и первое — испанский двор — а это то место, где она была, может чуть-чуть, да, но все же счастлива — был невероятно строг, а осмотры должны быть насколько возможно полными.       Поэтому в идеале это должна быть женщина. А проблема состояла в том, что не найти никого кроме мужчин и повитух.       А потом знакомые сообщили, что есть “милая девочка”, которая спасла несколько знатных дам, что иначе умерли бы.       Эти друзья, что странно итальянцы, писали в том письме о её жизни: “Ей не повезло, бедняжке. Сеньорита София жила в Милане, воспитывалась истинной католичкой, но османы захватили ее, еще совсем ребенка, и увезли для гарема их короля, потом её обратили в ложную веру, но с совершеннолетием она бежала. Теперь спасает женщин здесь, но, как ни жаль, бедная девочка никак не может успокоиться после этих неверных. Она всегда закрывает лицо, если поблизости есть мужчина. Что же эти османы с ней сделали!”

***

      Он решил встретить ее у себя в кабинете, задать ей несколько вопросов.       Когда доложили, что София пришла, и Ришелье поспешно уселся за письменный стол, склоняясь над бумагой, где были абсолютно все факты о ней, что ему рассказали.       Шаги были лёгкие и торопливые, будто птичьи.       — Вы здешний улем?       Голосок был под стать походке звонкий, но мелодичный, вероятно, София хорошо пела.       — Кто такой улем? — спросил он не отрываясь от записей.       — Служитель Аллаха.— ответ не замедлил себя ждать.       — Я не служитель Аллаха, здесь нет служителей Аллаха. Ваше имя София?       — Нет, бей, меня зовут Айше.       — Тогда почему же Вас доложили, как Софию Тристеццо?— со вздохом поинтересовался Его Преосвященство.       У этой девочки либо безумная вера, либо гибкий ум, либо нежелание стать лекаршей Анны. А может быть и все вместе. В любом случае комбинация очень опасная. И ему все это начинало надоедать. Хорошо, что свои чувства за сорок лет жизни скрывать он научился, без ложной скромности, прекрасно.       — Меня так называете вы, неверные.       Ришелье наконец поднял глаза. Как и ожидал, капюшоном алого плаща падает на глаза.       — Откройте лицо.       — Вы — мужчина.       Девушка сказала это так категорично, что впору было рассмеяться.       — Я знаю, что я — мужчина. И я просил открыть вас не всем известную информацию, а лицо.       — Этого нельзя делать.       — Можно, я дам отпущение грехов, если желаете.       — Так значит улем, все же!       — Я — кардинал, а значит называть меня нужно не “улем” и не “бей”, а “Ваше Преосвященство”. Открывайте лицо.       — Довольны?       Миниатюрная, смуглая, худая, как щепка. Каштановые волосы водопадом струились по плечам.       — Буду, если вы перестанете прятать ваше прекрасное личико ото всех мужчин. Это для вашего же блага, поймите. Если, конечно, желаете здесь, во Франции выжить. Если я готов мириться с вашей...— он прошептал одними губами “верой”...— То остальные, особенно король, могут быть не так любезны.       Та недовольно поджала губы, но кивнула.

***

      Так они познакомились, от нее у кардинала создалось хорошее впечатление. А оно стало ещё лучше, когда она достала Анну и детей, почти с того света.       Вдруг из-за штор на окнах кареты высунулась рука с каким-то кинжалом, очень острым и это единственное, что ему удалось заметить. Удар в плечо. Боль волной прокатилась по телу, а из губ вырвался крик. Может это и не мужественно, но об этом думают лишь оболтусы на дуэлях, да и то пока их не ранят.       Сначала в голове появилась одна мысль: «Что же будет с Анной?» А потом: «Как меня запомнят, как о Кончини или как о Генрихе IV?»       А потом второй удар выбил все мысли из головы. И все кончилось. Кроваво-красная пелена застелила ему глаза, нож нашел его сердце.       Последнее что он запомнил, это было лицо Софии склонившееся над ним и ее слова сказанные довольно твердым голосом: «Бей, вы меня слышите? Не теряйте сознание, бей! Нельзя, понимаете?» Кажется, она разорвала свой, видимо, любимый, алый плащ, но зачем, почему? Он не понял.       Он просто попробовал представить Анну. Черт его знает, что там дальше, но она всегда была его ангелом, может потом они наконец смогут быть вместе без всяких королей, королев и интриг, просто как мужчина и женщина. Вот и все, что ему хотелось бы и дальше пустота.