Кардинал и королева

      Анна Австрийская любила балы сколько себя помнила, никогда до этого момента ей они не были в тягость. В прежние времена она даже не могла представить, что будет сидеть рядом с мужем, смотреть на то, как другие танцуют и мечтать не присоединиться к ним, а поскорее отсюда убраться.       Причиной тому были два младенца у нее на руках: мальчик и девочка. В честь них и была сначала охота, потом этот бал, а виновники торжества спокойно посапывали у матери на руках, совершенно не подозревая о том, сколько шуму нанесло их появление на свет.       Все хоть что-то об этом думали. Друзья Анны искренне радовались рождению малюток, враги же скрипели зубами сквозь улыбки и злобно зыркали на детей.       «Такие милые… Ничего не знают о жизни во дворце, ни что их ждет, ни что творилось с их матерью, пока они были ещё в утробе.»       О поступке свекрови царствующая королева пока помалкивала, выжидала что будет. Необдуманные действия совершать нельзя ни в коем случае, таким образом можно сделать хуже.       Мария Медичи, если ее, конечно, не убьют, затаит обиду и будет выжидать момент для нового удара.       Она, как поняла Анна, не имеет ничего против Марго и Луи, а потому им опасность не угрожает. Период, на котором можно убить вместе с женщиной и детей пройден вместе с родами.       Как можно было так поступить подсыпать в лекарство нечто спровацировавшее выкидыш? Неужели же душа ребенка, которому так и не суждено было увидеть солнце и небо, воду и землю, не будет до конца жизни преследовать убийцу?       В случае Анны, слава Богу, ничего не случилось, но ведь могло!

***

      В голове испанки до сих пор звучал голос Марии: — Радуйся. Не суждено тебе понять, что такое его предательство и что чувствует побежденная и раздавленная им королева. Ты пойми: у тебя была вся власть, которая только возможна. Богатство. Влияние. И какой-то епископ, дрянной мальчишка, приехал сюда откуда-то из своей епархии, овладевает всеми твоими чувствами, а потом бросает с ничем, изгнанную и раздавленную. Хочешь такого? Нет, уверена, не хочешь. Ты же умница. А так ты спокойно умрешь. — Медичи приблизила своё толстое лицо с несколькими вторыми подбородками к испанке, у которой схватки уже начинались, но завязанный рот мог издать лишь нечленораздельное мычание, и прошипела. — А ребенок — будь он ублюдком или же законным наследником — пусть умрет. Мне не жалко. Мало ли девушек готовы встать рядом с моим сыном и мало ли среди них детородных? Любая крестьянка, не то что принцесса, может родить здорового ребенка. А ты уснешь, ведь неплохо, верно?       Хотелось завизжать, зелье треклятой вдовствующей королевы действовало отменно. Но Анна не хочет умирать, хочет прожить полноценную жизнь с Арманом, ведь ее он не бросит, она же особенная!       Она — не Мари Мадлен, скромная девочка отдавшая сердце навеки лишь ему одному, но при этом невероятно страстная особа.       Она — не Мария Медичи, властная королева, с множеством любовником и завышенным чувством собственного достоинства, как ни странно это звучит.       Она — уж подавно — не куртизанка, третья женщина, что была заподозрена в романе с ним.       Она — инфанта, отказавшаяся от родины, до сих пор любимой и обожаемой Испании, ради чужой страны с языком, который она не сразу сумела выучить, ради распутного французского двора с непривычным этикетом. Она — королева, обретшая здесь лишь верную подругу, да его, Ришелье. Она отвергла беззаветно влюбленного в нее человека ради того же Армана. А теперь, видимо, за него и умрет, не согласившись предать любимого, плести против него интриги.       Свекровь (раньше никогда не могла испанка даже подумать, что отношения связывающие, мать мужа и невестку могут быть такими напряженными) поднялась, вынула кляп, подошла к двери и вдруг, будто забыла что-то сказать, обернувшись обронила: — А лекаршу-служанку он к тебе хорошую приставил. Не согласилась тебя предать.       И был это сон-полубред, или же реальность, Анне показалось, что Мария добавила: — Для меня бы такого не сделал. Все же, полагаю, ублюдка носишь. Носила.       Женщина застонала от боли, попыталась закричать, позвать на помощь, но поздно. Медичи скрылась и лишь нечеловеческий вой раздался в шатре королевы.

***

      Потом память отказывала. Только все эти видения. Песок; жара; беспощадное солнце, поглотившее испанку; мать, умирающая в родах; Бекингем, кромсающий свою рану.       Ужас пришлось пережить ей и ее бедным, еще не родившимся, деткам.       И как бы не было это, мягко говоря, неприятно, лучше всего пока молчать.       Несмотря на то что любое ее желание, любой ее каприз, немедля исполняли, не уверена она, что может собрать достаточно доказательств, чтобы убедить Людовика казнить его мать, даже если действовать через Армана. Тем более она подвергнет тогда кардинала опасности, и ко всем его проблемам прибавится ещё она, чего королева никак не хотела.       Тихий шёпот нарушил ее мысли: — Как вы?       Видимо улыбка у Анны стала через-чур натянутой и Шеврез поспешила на помощь. — Ничего, Мари. Я просто устала. — попытавшись сохранять прежнее выражение лица прошептала Анна. — Ждите этой ночи и с ее наступлением, я уверена, станете несколько веселее. — игривая усмешка, которую подруга так часто использовала, говоря о делах амурных, тронула губы Шевретты.       Сердце забилось чаще. Неужто ОН, не появившийся даже на балу, куда его так настойчиво звал король, сегодня с ней встретится? А ей уже казалось, что кардинал ее забыл с момента того разговора, когда он был так зол на нее (конечно, если бы она бы действительно забылы бы принять лекарство и этим бы подвергла опасности ребенка, и себя саму самое меньшее попыталась бы прикончить, и это самое меньшее).       Он тогда накричал на нее, но лучше уж на нее, чем на лекаршу. Девушка очень хорошая, заботилась об Анне во время беременности и, видимо, отказалась подсыпать ей в лекарство тот порошок.       Анна подняла брови, будто что-то спрашивая. Мари же ответила улыбкой и кивком.       Королева рассмеялась, весело и непринуждённо, чтобы все подумали, что они обсуждали слухи, показавшиеся ей чрезвычайно забавными.       Прошелестев юбкой герцогиня отошла, возможно, даже скорее всего, с кем-то кокетничать.       Анна же, дабы скоротать время до конца бала, попыталась высмотреть в толпе танцующих кого-то знакомого.       Вот её придворная дама, госпожа де Лануа, стоит у колонны и внимательно наблюдает за происходящим. Глаза очень блеклые, некрасивые, шныряют по зале. Не понятно: агент ли она Ришелье или же чей-то ещё. Не стоит исключать вариант, что фрейлина просто на всякий случай запоминает, ведь нужную информацию нужному человеку можно очень выгодно продать.       Фаржи. Лучшая подруга после Шевретты. Разговаривает с каким-то юношей, точнее сказать мальчиком, над губами у кавалера едва пробивался — мягкий пока ещё — пушок. Марина улыбается и обворожительно смеётся. Все жесты молодой женщины полны грацией и немного игривы.       А в самой середине толпы герцогиня де Шеврез. Она кружится в танце с очередным своим в данный момент, или же будущим любовником. Красавица из красавиц, мечта всех мужчин Парижа. Она — то, чем ей никогда больше — испанка знала, чувствовала — не быть. — О чем вы думаете, мадам?       Она резко дернулась и сразу же отругала себя за движение. Ей следует помнить, что она теперь мать, а значит должна всегда думать о детях, как бы малюток не напугать, как бы с ними что-нибудь не случилось. — О прошлом, Ваше Величество, — она обернулась к нему и улыбнулась. На публике они должны изображать безупречную пару, а для этого Анна должна ему казаться милой и ласковой.       Глупее фразы не придумаешь, это верно, но кроме того она ещё и обтекаемая, что в случае французской королевы очень полезно. — О прошлом? — Людовик, кажется, заинтересовался. — И о чем же? — О том времени, когда я только приехала сюда. Кажется, в этом же зале тогда был бал. Я помню, была поражена французским двором. — А помните, как мы впервые увиделись?       Конечно, помнила. Но зачем же говорить это здесь? Зачем говорить это там, где все могут услышать? — Да, сударь, я помню. Вы приехали тогда увидеть меня до свадьбы.       Анне казалось в те времена, что он красив. Для юноши, наверное, действительно, разве что болезненно худ.       Могло ли у них что-нибудь получиться?       «Уже получилось. И я и он счастливы. У меня есть дети, у него наследники. Все наконец хорошо.» В глазах помутилось. Будто со стороны наблюдая, как встаёт с трона, она инстинктивно прижала Марго и Луи к груди и… И тьма. Но это полбеды. Самое главное — видения или же сны.