Чужеземец

Аято в ярости. Ох, посторонние люди не могли заметить даже малейшего намека на раздражение в лице молодого господина, но для Томы это было ясно как божий день. Они только что завершили встречу с Комиссией Кандзё, на которой проходило обсуждение годового бюджета Инадзумы, и можно было сказать, что встреча прошла относительно хорошо. И в самом конце, когда глава клана Хиираги вызвался проводить их до дверей на прощание, все пошло наперекосяк. Ни для кого не секрет, что клан Хиираги не слишком-то известен прибывающим в Инадзуму иноземцам. Так что в какой-то степени Тома сам был виноват в том, что смотрел на ситуацию слишком оптимистично. – Было приятно вновь встретиться с тобой, Аято-кун. Я рад видеть, что клан Камисато все еще находится в твоих надежных руках, – принялся горячо расхваливать молодого господина комиссар Кандзё. Аято, совсем недавно назначенный на место главы клана после смерти своего отца, лишь склонил голову. – Спасибо. Я надеюсь, что смогу оправдать ваши ожидания. Также надеюсь, что у нас будет шанс свидеться снова, милорд. – Я уверен, что так и будет, мальчик мой! Старый комиссар добродушно усмехается, но затем его взгляд останавливается на Томе, и выражение его лица становится каменно-непоколебимым. – Хотя я чувствую необходимость сказать тебе одну важную вещь: в следующий раз держи-ка ты своего питомца снаружи. Он совсем не нужен нам во время собрания, не так ли? Непрошеный совет соскальзывает с его губ так легко – как будто это что-то само собой разумеющееся, что Аято наверняка должен был учесть заранее, а теперь его небрежность так милостиво прощают. Тома втягивает воздух сквозь крепко сомкнутые зубы. На самом деле, такие слова больше не причиняют ему боли, но он бросает обеспокоенный взгляд на своего господина. И почти сразу же подавляет в себе желание поморщиться, когда видит, как глаза Аято темнеют от гнева. – Прошу прощения? Воздух между ними словно становится в десятки раз холоднее, когда Аято озвучивает вопрос. Но комиссар Кандзё либо игнорирует ярость Аято, либо же просто не воспринимает ее всерьез, продолжая: – Как бы сильно ты его ни жаловал, он все равно остается чужестранцем. Всего лишь грязная дворняжка, которой нет никакого дела до хитросплетений внутренней политики нашей страны. Ему здесь не место. Ауч. Ладно. Это было немного больно. На этот раз Тома слегка вздрагивает, и это заставляет температуру между двумя комиссарами упасть еще больше. Проходит несколько секунд напряженной тишины, и с каждым мгновением Тома каждой своей клеточкой чувствует, как гнев Аято все растет. Он хочет протянуть руку, коснуться руки своего господина и заверить его, что с ним все в порядке, но под пристальный взглядом комиссара Кандзё он может разве что молиться, чтобы Аято смог контролировать свой гнев. К счастью, Аято, похоже, знает, что важность его положения – это не то, с чем можно шутить, и поэтому когда он в следующий раз открывает рот, его голос звучит совершенно спокойно. – Благодарю за совет, милорд, я обязательно приму его к сведению. А теперь прошу нас извинить. Думаю, нам нужно отдохнуть перед завтрашним отъездом. – Конечно, конечно. Отдохни хорошенько, Аято-кун. Разрешение получено, и теперь Аято, не теряя времени даром, быстрым шагом уходит в сторону приготовленных для них гостевых комнат. Они не разговаривают всю дорогу, но когда они, наконец, добираются до комнаты Аято, Тома прочищает горло. – Что ж, молодой господин, пожалуйста, хорошо отдохните сегодня вечером. Я вернусь в свою комнату. – Нет, – отвечает Аято, и его тон достаточно резок, чтобы Тома позволил себе только осторожно улыбнуться. По-видимому, было слишком самонадеянно полагать, что Аято сможет успокоиться за столь короткое время. – Останься здесь, Тома. Останься со мной. Это приказ. Тома почтительно склоняет голову: – Как пожелаете, мой лорд. И так они оба оказываются в комнате Аято. Тома молча запирает за собой дверь, а Аято шагает в направлении кровати. Комиссар садится на нее, и теперь на его лице отчетливо читается хмурое выражение. Тома лишь вздыхает. – Вы не должны так злиться, вы ведь и сами это знаете, – тянет он. Теперь, когда они находятся вдали от посторонних глаз и ушей, все формальности оказываются забыты и отброшены прочь. – Не то чтобы я никогда раньше не слышал таких слов. Они уже не так сильно ранят, – продолжает он, пожимая плечами. Аято бросает на него свирепый взгляд. – Он назвал тебя моим питомцем. Хуже того, он назвал тебя дворняжкой, а теперь ты говоришь мне, что это нормально?! – Я никогда не говорил этого, молодой господин. Конечно, это довольно резкие слова, но, как я уже сказал, я привык к такому отношению. Знаете, не все в Инадзуме так приветливы к иностранцам, как ваша семья. Особенно здесь, на Рито. Вы и сами это понимаете. Спокойное согласие Томы, кажется, несколько обескураживает Аято. Его хмурый взгляд не становится мягче, но, по крайней мере, теперь его голос не напоминает дикое рычание. – Они все равно не имеют права обращаться с тобой, как с чем-то, недостойным и толики их внимания. – Это правда, – успокаивающе говорит Тома, прежде чем решает сменить тему. – А теперь, пожалуйста, встаньте. Я помогу вам раздеться, молодой господин. Раздраженно фыркнув, Аято, тем не менее, подчиняется. Он встает и подходит ближе к Томе, чтобы его слуге было проще освободить его от множества доспехов и аксессуаров, закрепленных на одежде. Тома почти сразу же опускается на колени. Затем он начинает работать над теми доспехами Аято, что были закреплены в районе голеностопа, ловко развязывая пальцами множественные узелки, а затем откладывая доспех в сторону. Это было рутиной для них уже так долго, что ему больше не требовалось много времени, чтобы покончить с нижней частью тела Аято. – Знаете, а я ведь был серьезен, – певуче произносит Тома, продолжая работать над доспехами Аято. Его голос звучит мягко, но, несмотря на это, он все равно опускает к полу глаза. – Вам не нужно злиться из-за меня. На самом деле, они ведь не ошибаются. Я всего лишь грязный чужеземец, Аято. И я не стою того, чтобы подвергать опасности ваше положение. – Грязный чужеземец? – словно эхо, повторяет Аято. – Ты действительно видишь себя таким, Тома? – Ну, нет. Не совсем, – усмехается Тома, хотя его голос сейчас звучит довольно горько. Теперь он полностью закончил с доспехами Аято, и молодой господин представал перед ним практически обнаженным, будучи в одной лишь нижней рубашке и штанах. – Но довольно трудно игнорировать подобные слова, когда слышишь их в свой адрес так часто. Голос Томы затухал с каждой секундой. Это был тот самый момент уязвимости, в который он так редко позволял кому-либо себя увидеть. Но затем он снова вздыхает, качает головой и с усмешкой смотрит на Аято. – Все готово! А теперь вам следует немного поспать, молодой господин. Я сам смогу привести себя в порядок. Тома разворачивается и уже собирается уйти, но затем Аято хватает его за запястье и тянет назад, заставляя бедного парня споткнуться, коротко вскрикнув. – Аято! Что?.. – вопрос Томы звучит приглушенно, когда руки Аято внезапно обнимают его, заключая в крепкие объятия. – Никогда больше не смей называть себя грязным, Тома. Дрожь пробегает по телу Томы при этих словах; Аято звучит так, что сразу становится понятно, что он сейчас в абсолютной ярости. – Никому не позволено называть тебя так. Никому и никогда больше, и особенно тебе самому. В тебе нет ничего грязного. Во всяком случае, ты самый красивый человек, которого я когда-либо встречал. Самый добрый, храбрый и преданный. И я никому не позволю утверждать обратное. У Томы перехватывает дыхание. Резкий тон, который сейчас использует Аято, вызывает теплое покалывание по всему его телу. Он заставляет себя рассмеяться, пытаясь отнестись ко всей этой ситуации легкомысленно. – Вы говорите так только потому, что я вам нравлюсь, молодой господин. Хотя я действительно ценю это. Тома осознает, что его слова были ошибочны, когда тело Аято внезапно напрягается. Однако прежде, чем он успевает сказать хоть что-то, чтобы исправить свою ошибку, чужая сильная рука хватает его за подбородок и заставляет поднять глаза и… Ох. Глаза Аято просто пылают. Обычно кристально-ледяные радужки полыхают синим пламенем в эту самую секунду. Тома не может сдержать рваного вздоха, который срывается с его губ. Этот звук заставляет взгляд Аято опуститься к его губам, и что-то еще, кроме ярости, лишь сильнее затмевает глаза комиссара. Аято опускает голову. Сейчас он так близко, что Томе нужно только немного наклонить голову, чтобы их губы встретились в поцелуе. Это расстояние тонкое, словно бумага, и никто из них пока не хочет его сокращать. – Если ты не веришь моим словам… Значит, мне просто нужно доказать их своими действиями. Надеюсь, ты готов к этому, Тома, – шепчет Аято, полный мрачных обещаний. И, ох, Тома более чем готов к нему.

***

Они оказываются на кровати. Тома полностью обнажен ниже пояса. Его пиджак давно сброшен и валяется на полу, забытый всеми, а черная футболка задрана на груди. Он кусает свою руку, отчаянно пытаясь быть тише, в то время как Аято раздвигает его ноги и принимается вылизывать чужую задницу. Это ощущение заставляет тело Томы содрогнуться. Его член, который успел стать мягким после того, как совсем недавно кончил в рот Аято, заинтересованно подергивается, когда кровь снова начинает приливать к нему. Аято хмыкает, а затем начинает осторожно проталкивать свой язык внутрь. – Ах! – Тома почти задыхается. Он откидывает голову назад, когда чувствует, как теплый язык Аято начинает извиваться в нем. Удовольствие неяркое, и его явно недостаточно, чтобы сравниться с ощущением члена Аято в нем, но тот факт, что комиссар Ясиро готов прикасаться к такому месту своим ртом, действительно возбуждает. – А-аято-сама. Вам действительно не нужно д-делать эт-то. Это г-грязно! Аято не отвечает. Вместо этого он добавляет к своему языку один из пальцев, еще больше растягивая стенки Томы и размазывая слюну по краям его дырочки. Он еще долго продолжал вылизывать Тому изнутри, наслаждаясь несдержанными вздохами и стонами от своего слуги. Оставаясь привычно дразнящим, Аято по очереди трахал Тому языком и принимался посасывать его покрасневший сфинктер, не останавливаясь ни на секунду, поскольку голос его любовника становился все более отчаянным. Тома даже начал пытаться подмахнуть бедрами, стараясь приблизиться к похабному рту Аято и заставить этот искусный язык проникнуть в него чуть глубже, но крепкая хватка Аято значительно ограничивала его движения. Тома не знал, как долго Аято продолжал в том же духе. Его мозг был полностью затуманен удовольствием и отчаянным желанием кончить; желанием обрести внутри себя нечто большее, более твердое и горячее. К тому времени, когда Аято, наконец, отрывается от мокрой дырки своего слуги, Тома может только бессвязно умолять его. – Тише, Тома, – бормочет Аято. Обеими руками он обхватывает бедра Томы и раздвигает их настолько широко, насколько это вообще возможно. А затем он выпрямляется перед дырочкой Томы, дразня ее, потираясь головкой своего члена, но ни на сантиметр не проникая внутрь. – Пожалуйста! – Тома не может сдержать умоляющий стон, полный неистового желания. Он опускает свои бедра вниз, пытаясь самостоятельно насадиться на член Аято, и при взгляде на молодого господина его изумрудные глаза блестят от застилающих их слез. Его лицо окрашено в самый великолепный оттенок красного; губы порозовели и припухли от постоянных сильных укусов, а отчаяние в его голосе – самое сладкое из всех, что Аято когда-либо доводилось слышать. – Пожалуйста что, дорогой мой? – Пожалуйста, трахните меня, Аято-сама! Насадите меня на свой член! Наполните меня вашей спермой! Пожалуйста, молодой господин!! Аято стискивает зубы. Настолько грязные слова, срывающиеся с прелестных губ Томы – это слишком даже для него. – Хорошо, – он толкается внутрь. Тома отчаянно стонет, когда Аято погружается в него всего одним глубоким толчком, все его тело содрогается от сносящего голову ощущения наполненности. Молодой господин наклоняется, чтобы поцелуем смахнуть слезы с щек Томы, мягко успокаивая его. Он терпеливо дожидается, пока тело Томы перестанет дрожать, прежде чем практически полностью выйти из него, оставляя внутри только кончик, а затем снова вонзиться до самого основания. Их секс нельзя назвать нежным – на самом деле, он почти никогда не бывает нежен – и Аято позволяет себе выпустить весь гнев, накопившийся в его душе; всю его досаду на слепоту людей Инадзумы, которые не могут видеть, насколько совершенен этот мужчина, извивающийся под ним с каждым новым движением бедер. Влажные звуки шлепков кожи о кожу громко разносятся по комнате вместе с их хриплым дыханием. На протяжении всего процесса Аято не прекращал нашептывать на ухо Томе всевозможные грязные вещи. Например, о том, насколько идеально в Томе ощущается его член; с какой готовностью тело Томы принимает Аято; и как Аято хочет поскорее кончить в Тому, до предела наполнив его своей спермой – пока, наконец, Тома не срывается. Парень всхлипывает, и все его тело напрягается, когда он кончает, пачкая грудь Аято и свой собственный живот густыми белыми подтеками. Дырочка Томы при этом сжимается практически болезненно, и совсем скоро Аято отправляется вслед за ним. С гортанным стоном он изливается глубоко внутри Томы. В его мыслях не остается совсем ничего, кроме блаженного удовольствия, когда он вновь оставляет на Томе собственнические метки, заявляя о своих неоспоримых правах на него. Наслаждение растягивается на несколько драгоценных секунд. Когда Аято приходит в себя и опускает взгляд вниз, он обнаруживает, что Тома уже мирно спит под ним. Нежная улыбка появляется на лице Аято. Он мягко гладит Тому по щеке, прежде чем выйти из него, заставляя собственную сперму сочиться из дырочки слуги. Совсем скоро им придется убираться, но когда Аято смотрит, как его сперма пачкает кожу Томы, он не может не почувствовать удовлетворения. Пускай эти дураки заявляют, что Тома грязный. По крайней мере, его запятнала грязь самого Аято.