Темный путь

Главный демон стоял на самом краю, где серая каменистая почва Бездны обрывалась, уступая место неестественно ровной, зеркальной поверхности. Зазеркалье. Оно не отражало небо — его тут не было. Оно отражало их самих, стоящих на берегу, но искажённо, словно сквозь толщу темной, вязкой воды. Войти туда значило шагнуть в собственное отражение. Чжучжи-Лан стоял чуть позади Шэнь Цинцю. Его пальцы, тонкие и прохладные, незаметно для других зацепились за край чёрного рукава заклинателя, как будто пытаясь удержать утекающий песок. — Мастер Цин, — его шёпот был настолько тихим, что больше походил на движение губ, — вам не надо туда. Останьтесь здесь. Скажите, что плохо себя чувствуете. Думаю, я найду всё, что нужно. В его голосе звучала неподдельная, щемящая тревога. Он видел бледность, пустой взгляд, мелкую дрожь. Он видел то, в чём сам Шэнь Цинцю боялся себе признаться. Человек обернулся, на губах уже готов был сорваться автоматический отказ, привычная маска вежливой самостоятельности. Но прежде чем он успел издать звук, в разговор плавно влился бархатный, насмешливый голос. — Ах, мой дорогой племянник, — Тяньлан-цзюнь повернулся к ним, и его сапфировые глаза блеснули тёплым, почти отеческим умилением, которое было страшнее любой ярости. — Смотри-ка, как ты о нём заботишься. Прямо тронул дядюшку до глубины души. — Он сделал шаг ближе, и его тень накрыла их обоих. — Но оставить нашего дорогого Мастера Цина здесь… Его проницательность, его уникальный взгляд на вещи.— Повелитель демонов мягко, но неоспоримо положил руку на плечо Шэнь Цинцю, будто заключая в невидимые тиски. — Они нам сейчас как никогда необходимы. Ведь так, Мастер Цин? Вы же сами понимаете, что некоторые двери открываются только для тех, кто несёт в себе определённый дух приключений. Его слова висели в воздухе, сладкие и ядовитые. Это не было приказом. Это была констатация факта, облечённая в форму лести. Оставить «дорогого Мастера» позади значило проявить слабость, признать свою непригодность. А Тяньлан-цзюнь не терпел слабости, особенно в таких ценных инструментах. Взгляд Шэнь Цинцю скользнул с обеспокоенного лица Чжучжи-Лана на невозмутимо улыбающееся лицо его дяди. Пальцы змея разжались, отпуская ткань. Выбора, по сути, не было. Он был загнан в угол не угрозами, а показной заботой и холодной логикой полезности. — Конечно, — выдавил Шэнь Цинцю, и его голос прозвучал ровно, почти нормально. Лишь легкая хрипотца выдавала напряжение. — Было бы глупо упускать такую возможность для наблюдения. Он сделал шаг вперёд, навстречу своему искажённому отражению в тёмной воде Зазеркалья, чувствуя, как взгляд Тяньлан-цзюня жжёт ему спину, а взгляд Чжучжи-Лана — обжигает ледяным ветром бессилия. Что-то точно беспокоило змея, но думать об этом не хотелось. — А что мы ищем? — резко осознал Шэнь Цинцю и обернулся, пытаясь поймать взгляд Тяньлан-цзюня. Но ответом был лишь короткий, несильный толчок в левое плечо. Кто-то из демонов — генерал Фан с его вечной язвительной усмешкой или Тяньлан-цзюнь — легко подтолкнул его вперёд. Не в бездну, а в ту самую зеркальную гладь. Шэнь Цинцю, потеряв равновесие, шагнул в пустоту и провалился — не в воду, а сквозь неё, словно сквозь тонкую плёнку напряжения. Следом, почти беззвучно, в свои отражения шагнули и остальные. И мир перевернулся. Зазеркалье внутри оказалось не тёмным и пугающим. Оно было ослепительным. Безумно, болезненно красивым. Всё вокруг состояло из бесчисленных граней. Стены, потолок, пол — всё было высечено из гигантских, идеально прозрачных кристаллов, переливающихся холодным, внутренним светом, будто внутри них горели захваченные звёзды. Это было похоже на сердцевину гигантского бриллианта, брошенного в самое нутро Бездны. Воздух сверкал мириадами пылинок, медленно кружащихся в невесомости. Под ногами хрустела не пыль, а мелкая, острая стеклянная крошка и осколки побольше, разбросанные по безупречно гладкому полу. Каждый шаг отзывался звонким, чистым эхом, разбегающимся по хрустальным коридорам. «Вот чёрт… — вырвалось у Шэнь Цинцю при ударе, когда он попытался подняться, порезав ладонь об осколок. — Какой идиотский блеск, аж глаза болят… И куда теперь?» Его слова, тихие и сдавленные, не растворились в сверкающем воздухе. Они оторвались от его губ и, словно сорвавшись с цепи, поплыли вперёд, ударившись о ближайшую грань. — Сука… ублюдский блеск… — многократным эхом отразились грубые слова. Голос прозвучал снова. Это был его голос. Та же высота, тот же тембр, та же усталая, раздражённая интонация. Но в нём не было сдержанности. Было чистое, концентрированное отвращение с яростными матами. «Идиотский» сменилось на «ублюдский». Ровно, беззлобно, как простая констатация факта. Словно его собственный разум, услышав себя со стороны, тут же подобрал более точное, грубое и честное слово. Шэнь Цинцю замер, не веря своим ушам. Но эхо не унималось. Оно летело по коридору, размножаясь и искажаясь с каждым отражением. Человек закрыл рот левой рукой, смущаясь отразившимся словам, словно это он и правда сказал. Теперь это был уже не шёпот, а многогранноный крик. Его собственный голос, вывернутый наизнанку, кричал на него самого, наполненный той самой яростью и бессилием, которые он так тщательно хоронил под слоями сарказма и расчёта. Звук нарастал, отражаясь от бесчисленных граней, превращаясь в оглушительный, пронзительный рёв его же внутреннего монстра, обретшего голос. В ужасе он плюхнулся обратно на пол, зарывшись лицом в колени, и вжал ладони в уши, пытаясь заглушить кошмарный хор самого себя. Но это было бесполезно. Звук проходил сквозь кости, вибрировал в черепе, вторил стуку его собственного сердца. Цинцю сидел, сжавшись в комок на острых осколках, среди ослепительного, бездушного блеска, оглушённый эхом своей же, становящейся всё более грубой и откровенной, правды. Лабиринт начинался не с поворотов. Человек встал, отряхивая с колен стеклянную пыль, которая впивалась в ткань. Он стиснул зубы, стараясь не думать вслух, а шептал про себя, почти беззвучно двигая губами: — Просто сюр. Всё время тело страдает. То падение, то камни, теперь стекло. Вечный ремонт, а не жизнь. Я конечно могу понять, что всё же я получаю наказание за своё вмешательство, но всё же… Эти слова, рождённые в полной тишине, не нашли отражения в сверкающем пространстве. Их поглотила внутренняя тишина, и на секунду стало легче. Он обернулся, ожидая увидеть фигуры демонов, их силуэты в переливающихся проходах. Но коридоры сверкали пустотой. Ни тени, ни отблеска чужого движения. Только он сам, его собственное дыхание и бесконечная, многогранная тишина, давящая после недавнего акустического ада. «Нас разделило?» — промелькнула мысль, быстрая и логичная. И тут же, прямо перед ним, из стены, будто вырастая из самой кристаллической структуры, проступило его отражение. Чёткое, ясное. Оно не просто стояло — оно смотрело на него. И губы отражения шевельнулись, озвучивая только что рождённую мысль, но с совершенно иной интонацией — с горечью и холодной, беспощадной ясностью: — Меня кинули? — Отразился вопрос с громким возмущением в себе. Была констатация предательства, в котором он уже не сомневался. Шэнь Цинцю замер в шоке, уставившись на собственное лицо в зеркале напротив. Это был не просто образ. Это было существо, живущее по ту сторону стекла, и оно только что вытащило наружу и вывернуло наизнанку его самую первую, невысказанную догадку. И теперь смотрело на него с тем же шоком, смешанным с растущим пониманием и обидой, которую он сам в себе не признавал. Человек резко похлопал себя по щекам — несильно, но достаточно, чтобы боль прояснила сознание. «Соберись, Юань. Это просто зеркальный дом с приветливой акустикой. Просто найди осколки и вылезай». Он глубоко вдохнул и тронулся вперёд, стараясь смотреть под ноги на хрустящие осколки, но периферийным зрением ловя собственные отражения в бесчисленных гранях. Они двигались синхронно с ним, но их лица казались чуть более уставшими, взгляды — чуть более пустыми. — Система! — отчётливо вызвал он. Окно материализовалось перед ним, слегка подрагивая, будто и его искажали блики. [Система здесь, дорогой хост. Чем могу быть полезна?] — В твоём магазине есть… ну, беруши? Или что-то, чтобы не слышать этот дурацкий эхо-эффект? На пиксельном личике системы промелькнула странная, почти человеческая гримаса — нечто среднее между удивлением и разочарованием. [Запрос на предмет «беруши» не найден в базе данных. Магазин системы поощряет развитие сюжета и персонажа, а не избегание нарративных особенностей локации. Попробуйте принять вызов, дорогой хост!] — голос звучал подчёркнуто бодро. — Предсказуемо — вздохнул Шэнь Цинцю и небрежно махнул рукой, закрывая окно. Он двинулся дальше, уже не надеясь на помощь, и углубился в лабиринт, стараясь идти как можно тише. Но чем тише он шёл, тем громче казалось биение его собственного сердца, отдававшееся эхом в тишине. Свернул за очередной угол, думая о том, как бы найти хоть один из этих проклятых осколков «Истинного отражения», и… Бам! Заклинатель врезался во что-то твёрдое, холодное и абсолютно прозрачное. Лоб отозвался тупой болью. Перед ним была не развилка, а ещё одна зеркальная стена, сливавшаяся с общим блеском. В отражении его собственное лицо исказилось сначала гримасой боли, а затем — широкой, неестественной ухмылкой. Отражение закатило глаза и фыркнуло, явно смеясь над его неловкостью. А затем, в мгновение ока, его черты снова стали точной копией оригинала — на лице застыла маска чистого, немого шока от столкновения и осознания, что его дразнит собственное отражение. Шэнь Цинцю отшатнулся, потирая лоб, и в ужасе уставился на зеркало. «Истинное отражение»? Оно казалось скорее «Злобной карикатурой». И где, чёрт возьми, в этом всём были остальные? Заклинатель двинулся вглубь лабиринта, превратив движение в монотонную, осторожную процедуру. Он шёпотом, едва шевеля губами, комментировал свой путь, создавая постоянный, безопасный шум, который Зазеркалье могло исказить, но не могло использовать против него так жестоко. Этот разговор с самим собой немного помогал ему отпугивать лёгкую тревожность. — Вправо… — рука человека легла на холодную гладь, проводя немного влево, ощущая угол с другим зеркалом. — Опять развилка, отлично. — Фыркнул себе под нос Юань, смотря на искаженные фигуры себя в углу зеркал — Ещё это стекло под ногами — Его голос был ровным, скучным, как аудиогид в школьной поездке. Но концентрация — штука предательская. Иногда, засмотревшись на переливы света или пытаясь рассмотреть дальний поворот, он забывался. Мысли текли свободно, без внутреннего цензора. «Чёрт, как же он, Бинхэ, тут не заблудился? Ведь он же тоже всё это слышал. Или его внутренний монстр уже был так силён, что эхо лишь подпевало ему?» — Цинцю свернул налево в развилке, смотря на стеклянную крошку на полу, задевая плечом угол. — Чудовище Бинхэ. — тут же отозвалось из глубины коридора, исказив мысль, вложив в неё оттенок завистливого восхищения. Шэнь Цинцю вздрогнул и прикусил язык, снова начиная бормотать вслух о безликих стенах и стеклянном полу. Юань попытался вызвать систему, больше от безысходности, чем от надежды: — Система, давай поговорим? — он вел правой рукой по стеклу — посмотрев по сторонам, — Этот осколок «Истинного отражения» в новелле описывался как кусок зеркала с мерцающей, словно живой, каймой, да? [Верно, дорогой хост!] — система, казалось, оживилась от его аналитического подхода. — [Осколок излучает слабую вибрацию. Ищите то, что смотрится слишком уж красиво.] — Легко сказать, — проворчал Цинцю довольно громко вслух, тут же осекшись и продолжив шёпотом, словно нельзя было громко говорить, — Всё здесь смотрится красиво. Как Ло Бинхэ умудрился здесь ещё и девицу найти и героем выйти. — Он сделал паузу и с недовольством ребенка выругался — Ему просто всегда везло, наглецу. Сюжетный щит небесной удачи. На этот раз он успел поймать мысль прежде, чем та могла бы стать очередным эхом и произнес её в слух. Долго плутая и бормоча разные песни под нос, Юань совершенно потерялся в карте, которую строил в голове. Бесконечные грани сливались в ослепительное целое, сбивая с толку. Цинцю уже который раз сворачивал, как ему казалось, в новую галерею, лишь чтобы с глухим «бум!» и очередной глухой вспышкой боли во лбу упереться в очередную идеально чистую, невидимую стену-зеркало. В отражении его лицо сначала корчилось от боли и досады, а затем медленно расплывалось в саркастической ухмылке, явно получающей удовольствие от его мучений, прежде чем снова копировать его собственную гримасу. Это было так унизительно и раздражающе, словно его передразнивает школьник. Он шёл, бормоча, спотыкаясь, набивая шишки и ведя беседы с системой, которая в меру своих бездушных возможностей пыталась «подбадривать» его. Заклинатель завидовал уверенности ученика, злился на коварство зеркал и всё глубже погружался в осознание, что его главный враг в этом сияющем кошмаре — не тупики, а раздражающие передразнивая. Спустя время, которое в этом вневременном сверкающем пространстве нельзя было измерить ни часами, ни биением сердца, Шэнь Цинцю просто опустился на корточки. Острые стекляшки впились в колени, но он уже почти не чувствовал этой боли. Он уткнулся лицом в ладони, и из груди вырвался сдавленный, бессильный стон. — Я так устал! От этой блестящей хрени, от шишек на лбу, от этого эхо! Хочу домой. На пик. К своему бамбуку, к своему чаю, к своему… — голос его сорвался, превратившись в шёпот, — к своей тишине. Он замер. Мысль, витавшая где-то на задворках сознания, вдруг оформилась в чёткий, леденящий вопрос, который он даже не успел поймать и перевести в безопасный шёпот. «Мой дом… пик?» Он медленно поднял голову. Прямо перед ним, в зеркале, которое он встретил как очередную стену, было отражение. Но не то, что сопровождало его всё это время — не его собственное, усталое лицо Шэнь Юаня с тенью безумия в глазах. Там, из глубины хрустальной глади, на него смотрел Шэнь Цинцю. Тот самый, каким он должен был быть — и каким он иногда мельком видел себя в самых чёрных кошмарах. Холодные, надменные черты, острый, пронизывающий взгляд, полный презрения ко всему миру и, в особенности, к тому, кто осмелился занять его место. Губы в отражении приоткрылись, и прозвучал голос. Тот же, что и у него, но лишённый тени сомнений, усталости или иронии. Твёрдый, как лезвие, и ясный, как звон того самого разбитого стекла. — Это мой дом — пик. — Агрессивно проговорило отражение, хмуря брови от ненависти к Юаню. Не вопрос. Утверждение. Факт, не подлежащий обсуждению. Сказанное с такой уверенностью и правом собственности, от которых у настоящего Шэнь Юаня перехватило дыхание и сжалось сердце. Это был не эхо-искажение. Это было истинное отражение — той части его самого, которая никогда не была Шэнь Юанем, той маски, которая, оказывается, успела врасти в плоть гораздо глубже, чем он думал. И она считала пик Цинцзин своим домом. А его, жалкого захватчика, всего лишь временным недоразумением в собственной судьбе. Заклинатель с мышиным испугом смотрел на отражение, ожидая, когда же то уже сменится как обычно на его собственное. Но этого не происходило. Благородный Шэнь Цинцю продолжал смотреть на него скалясь, как охотничья собака. Юань потряс ладонями в разные стороны, стараясь стряхнуть стеклянную пыль с них. Глубоко выдохнув, он сжал руки в кулаки и несильно стал тереть глаза. — Иногда я правда думаю что лучше: сходить с ума как сейчас или пасть человеческой палкой. — Рассуждал человек по уже новой привычке в слух. — Ш. — от резкого движения, в левом глазу засвербело — мелкая стеклянная пыль впилась в слизистую. Поморщившись Юань снова посмотрев на отражение. В отражение, теперь мутном, все еще отчетливо было видно недовольное лицо. А значит это не помогло. Он не мог отвести взгляд, пытаясь сфокусировать зрение. Медленно, почти гипнотически, он поднял правую руку и прижал ладонь к холодной, идеально гладкой поверхности зеркала. В отражении Шэнь Цинцю сделал то же самое. Их ладони встретились, разделённые лишь тончайшей плёнкой нереальности. Они сидели так в абсолютной тишине. Даже навязчивое эхо лабиринта затихло, затаив дыхание. Минута. Другая. Надменная злоба на лице отражения начала таять. Не смягчаться — нет. Она просто растворялась. Как будто маска из плоти и высокомерия была лишь верхним слоем. Из-под неё проступало нечто иное. Черты начали расплываться, терять чёткость. Кожа будто становилась жидкой, обнажая бледные контуры скуловой кости, очертания глазницы. Поверхность стекала с лица и густо капала с подбородка, показывая розовые мышцы лица. Глаза этого «человека» стали съезжать следом, но они всё так же следили за Юанем. Через несколько мгновений на Юаня смотрело уже не лицо, а полупрозрачный, жуткий слепок — получеловек-полускелет, в пустых глазницах которого тлел всё тот же холодный, безжалостный огонёк сознания. Ужас, леденящий и животный, наконец пробил ступор. Шэнь Цинцю рванул руку назад. Но было поздно. Из зеркала, сквозь исчезающую плоть, выстрелили две костяные руки, покрытые иссохшими сухожилиями. Они не отражали его движение — они действовали. Холодные, нечеловеческий сильные пальцы впились в его запястье, сжимая его собственные сухожилия с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и оглушающая, пронзила руку до плеча. Он вскрикнул — коротко, беззвучно — и попытался упереться, но его лишь сильнее потянули вперёд. Лицо с силой ударилось о зеркальную гладь. Холод проник в кожу, в кости. Он видел перед собой в сантиметре от своих глаз пустые глазницы своего же черепа, чувствовал леденящее дыхание из открытого рта не-существа. Рука, которую держали, онемела постепенно, став тяжёлой и чужой. Паника забилась в висках. Инстинкт самосохранения заставил его дернуться из последних сил назад и ударить левой, демонической рукой в зеркало рядом с призрачной головой, надеясь разбить его, вырваться, ну или хотя бы упереться ею. Но вместо ожидаемого удара и звона стекла его кулак… прошёл насквозь. Не разбивая поверхность, а будто растворившись в ней, как рука в воде. Внутри была не просто пустота. Там царил леденящий, абсолютный холод небытия, и что-то в этой глубине тут же прижало вокруг его конечности, сжимая с той же неумолимой силой, таща его внутрь целиком. Надломленный стон безысходства застрял у него в горле. Юань чувствовал леденящую хватку призрачных рук, парализующий холод, проникающий через демоническую конечность внутрь самой души. Он видел в сантиметре от своего носа чужие острые зубы, которые словно так и хотели его откусить. И в этот момент мир под его ухом издал звук. Тонкий, высокий, как хруст раскалывающегося льда. Прямо перед его глазом, на идеально гладкой поверхности, разделявшей его и не-себя, появилась трещина. Она была тонкой, как волос, и прочертила короткую, резкую линию от его левой скулы вверх, к виску. Звук был негромким, но отчётливым — хруст! Шэнь Юань замер, затаив дыхание. Его взгляд, полный ужаса, приковался к этой тонкой чёрточке. — Черт, не… Надо. — Не скрывая страха от одной мысли, что стекло треснет и он встретится со скелетом лбами, взмолил заклинатель. Затем — еще один треск, ещё. Ниже. От уголка его губ резко вниз, к подбородку. Она была чуть длиннее, чуть глубже. Осознание ударило, как молот. Зеркало не просто трескалось. Оно трескалось от его собственного лица. От точки соприкосновения с его лицом, с его настоящим, живым, пусть и искалеченным существованием. Ледяная хватка изнутри ослабла на долю микросекунды, будто отражение-призрак тоже ощутило этот изъян в своей реальности. И тогда трещины пошли лавиной. КР-Р-РАК! — не единый звук, а каскад, хор из тысяч хрустящих, звонких щелчков. Паутина разломов расползлась от его лица по всей поверхности зеркала с пугающей, неудержимой скоростью. Стекло не просто лопалось — оно взрывалось изнутри под напором какой-то невидимой силы. Каждая новая трещина рождалась с резким, хлёстким звуком, будто кто-то бил хлыстом по хрусталю. Они переплетались, множились, углублялись, превращая ясную гладь в безумную, сверкающую паутину. Опора, на которую он давил лицом, исчезла. С громким, оглушительным БА-БАХ! центральная часть зеркала вокруг его головы вылетела внутрь лабиринта. Но это не были просто падающие осколки. Это был шквал. Острые, как бритва, нити стекла, крупные, как ладонь, и мелкие, как иголки, выстрелили во все стороны с силой, словно их вытолкнул взрыв. Они свистели в воздухе, целясь не просто упасть, а ранить. Один осколок чиркнул по его уже поцарапанной щеке, углубив рану. Другой вонзился в плечо, пробив ткань и впившись в плоть холодной, жгучей болью. Третий просвистел у самого виска, оставив на коже тонкую кровавую полоску. Трещина. Хруст. Взрыв стекла. Но вместо того чтобы отбросить его назад, сила, тащившая его вглубь, в самый миг разрушения опоры, сработала как отпущенная тетива. Сопротивление исчезло, и его с силой понесло вперёд, туда, где секунду назад была непроницаемая гладь, а теперь зияла чёрная дыра, обрамленная оскалом разбитого зеркала. Человек стремительно летел вперед. Короткий полёт через пространство, пахнущее пылью, холодом и статикой. И приземлился прямо на то, что осталось от отражения. На полуразложившегося скелета, чьи кости теперь были лишены даже призрачной плоти, лишь кое-где обтянутыми лохмотьями багровых, высохших мышц. Лицо-череп, лежащее под ним, медленно повернулось. Пустые глазницы уставились на него. А то, что осталось от рта — безгубый оскал, обнажающий ряд слишком белых, слишком острых зубов, — растянулось в немыслимо широкую, торжествующую улыбку. Красные мышечные волокна на скулах напряглись, будто в беззвучном смехе. И прежде чем Шэнь Цинцю успел оттолкнуться, закричать, костлявые руки, всё ещё державшие его запястье, резко распахнулись в стороны, а затем с силой сомкнулись у него за спиной. Это не было объятием. Это был захват, захлопывающаяся ловушка, железные тиски из кости и злобы. Его прижали к ледяному, костлявому каркасу того, что когда-то было Шэнь Цинцю. Холод проник сквозь одежду, впился в рёбра, сжёг кожу. Он оказался в оболочке собственного ненавистного оригинала, который, казалось, только этого и ждал — чтобы наконец схватить узурпатора, прижать к тому, что должно было быть его истинной сутью, и растворить в себе.