Попаданец в шехзаде Мехмеда

Мы встретились на широком лугу за пределами столицы — месте, где земля плавно уходила к реке, а ветер свободно гулял по высокой, ещё холодной после ночи траве. Над горизонтом только начинало подниматься солнце, окрашивая небо в бледно-золотой цвет. Всё вокруг казалось слишком спокойным для того, что должно было произойти. Я остановил коня. Слева и справа от меня выстроились янычары столичного корпуса. Их было много — достаточно, чтобы чувствовать силу за спиной. Рядом держался Халиль-паша, его взгляд был прикован к противоположной стороне. А там… стоял Мустафа. Он сидел на коне неподвижно, прямо, как и подобает шехзаде. Рядом с ним был Ташлыджалы, а за спиной — янычары. Начало формы - Шехзаде…. -  начал Халиль. - Будь на готове. - я прищурился. Что-то было не так. Слишком… мало. Я медленно оглядел их ряды ещё раз. Потом ещё. Нет. Ошибки быть не могло. Их было примерно в два раза меньше, чем со мной. В груди неприятно кольнуло. Это не соответствовало докладам. Совсем не соответствовало. Где те силы, о которых говорили? Где янычары из трёх санджаков? Где та угроза, которая могла смести столицу? Мысли пронеслись быстро, но я не позволил ни одной из них задержаться. Сейчас было не время для догадок. Я выпрямился в седле, не сводя взгляда с Мустафы. Он тоже смотрел на меня. Расстояние между нами было не таким уж большим, но казалось, будто между нами пролегла пропасть. Брат. И… возможный враг. Я сжал поводья чуть сильнее. Внутри всё было напряжено до предела. Я был готов ко всему. К словам. К обвинениям. К лжи. И даже… К тому, что придётся поднять меч. Мысль об этом прошла холодом по спине, но я не оттолкнул её. Если он действительно пришёл за троном… Если он представляет угрозу моей семье… Я сделаю то, что должен. Даже если передо мной — мой брат. Ветер прошёлся по лугу, качнув траву, словно напоминая, что мир вокруг всё ещё живёт своей жизнью, не зная, как близко сейчас стоит беда. Я сделал знак рукой. Несколько янычар чуть продвинулись вперёд, но остановились, сохраняя строй. Я направил коня вперёд на несколько шагов. Теперь между нами оставалось ещё меньше расстояния. Я остановился. Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Я пытался прочитать его взгляд. Понять. Есть ли в нём то, чего я боялся больше всего. — Брат… — наконец произнёс я. Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно для того, что было внутри. — Ты идёшь в столицу… с войском. - я сделал короткую паузу. — Объясни мне зачем. - в воздухе повисла тишина. Тяжёлая. Ожидающая. Мустафа не ответил сразу. Он смотрел на меня внимательно, почти пристально, будто пытался понять — с кем сейчас говорит: с братом… или с соперником. Ветер тихо колыхал его плащ. Конь под ним нетерпеливо переступил с ноги на ногу, но сам Мустафа оставался неподвижным. Наконец он чуть подался вперёд. — Если бы я шёл на столицу с тем, о чём ты думаешь… — начал он спокойно, но в голосе чувствовалась тяжесть, — Я бы не стоял сейчас перед тобой с этим числом людей. - короткая пауза. Его взгляд стал жёстче. — Я получил вести. Не одну… и не от случайных людей. - он медленно поднял руку, будто раскладывая мысли по порядку. - Сначала пришло донесение о нападении на повелителя… и на Селима. О том, что их местонахождение неизвестно. Лагерь в смятении. — он на мгновение задержал взгляд на мне. — Это уже было достаточно, чтобы насторожиться. - я молчал. Мустафа продолжил: — Затем пришли другие вести. Из другого источника. — его голос стал ниже. — В столице усилили охрану. Дворец закрыт. Людей не выпускают. И… — он сделал короткую паузу, — начали говорить, что ты и Баязид тяжело больны. - я почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось. Мустафа внимательно следил за моей реакцией. — Слишком много совпадений для случайности, — продолжил он. — Но я всё ещё не сделал выводов. - он слегка наклонился вперёд, голос стал тише, но острее: — А затем было письмо. - ветер на мгновение усилился, будто подхватывая его слова. — Перехваченное. Без имён… без печатей. Но с такими словами, которые не пишут просто так. — он посмотрел прямо мне в глаза. — «Дело завершено. Старшие устранены. Осталось закрепить положение в столице». - тишина между нами стала почти осязаемой. – он протянул мне письмо и я его взял. Слова в нем и правда говорили о том, что мои дни и дни моих братьев уже подходят к концу.  — Скажи мне, Мехмед, — тихо добавил он, — какой вывод ты бы сделал на моём месте? - я не ответил. Мустафа выпрямился. — Я не знал, кому верить. Но я знал одно: если это правда — Медлить нельзя. — в его голосе появилась твёрдость. — А если это ложь — я обязан был убедиться в этом сам. - он чуть развёл рукой, указывая на своих людей. — Поэтому я здесь. Не с армией… а с теми, кто сможет защитить меня, если всё окажется хуже, чем я думал. - его взгляд стал глубже. — Я не пришёл брать трон, брат. Я пришёл понять, что происходит. И теперь я хочу услышать это от тебя. Ветер снова прошёлся по лугу. И в этот момент стало ясно — между нами стояла не только подозрительность. Между нами стояла ложь, которую кто-то очень умело сплёл. Я не сразу ответил. Слова Мустафы звучали слишком стройно, слишком… убедительно. И именно это заставляло сомневаться ещё сильнее. Я смотрел на него, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь — жест, взгляд, паузу. Но её не было. Только напряжение. И ожидание. — Ты говоришь… — медленно начал я, — Что пришёл искать правду. – я сделал шаг вперёд, конь тихо фыркнул подо мной. — Но правда в том, Мустафа, — голос мой стал жёстче, — Что ты направился в столицу. Не в лагерь. Не к месту нападения. Сюда. - я чуть наклонился вперёд. — Туда, где решается судьба трона. - он не отвёл взгляда. — Потому что именно здесь, — спокойно ответил он, — Сходятся все нити. - короткая пауза. — Если повелитель жив — весть об этом быстрее всего придёт в столицу. Если он ранен — власть попытаются удержать здесь. Если он мёртв… — он не договорил, но смысл повис в воздухе. - я сжал поводья. — Тогда ты допускал эту мысль, — тихо сказал я. — Я допускал все варианты, — ответил он сразу. — Потому что иначе я был бы глупцом. - его слова задели. Но я не показал этого. — А я? — спросил я, глядя прямо на него. — Ты тоже допускал… что это мог быть я? На этот раз Мустафа замолчал. Всего на мгновение. Но этого мгновения оказалось достаточно. В груди неприятно кольнуло. Он всё-таки думал об этом. — Я допускал, — наконец сказал он, — Что кто-то хочет, чтобы я так подумал. - тишина. Ветер стих, будто и он ждал ответа. — И ты всё равно приехал, — сказал я. — Да, — твёрдо ответил он. — Потому что если бы я не приехал… я бы уже проиграл. Даже не начав понимать, что происходит. Я медленно выдохнул. Слова были правильными. Слишком правильными. Я почувствовал, как внутри медленно меняется ощущение. Злость отступала. Оставляя после себя… другое. Подозрение. Но уже не к нему одному. Я оглянулся на своих янычар, затем снова посмотрел на Мустафу. — И если мы сейчас ошибёмся… — добавил он, — за нас решат всё. Я медленно кивнул. Впервые за всё это время напряжение, между нами, чуть ослабло. Но не исчезло. — Тогда нам придётся выяснить, — сказал я, — кто именно решил сыграть в эту игру. - Мустафа едва заметно кивнул. — Вместе? — спросил он. Я смотрел на него несколько секунд. Брат. Соперник. И, возможно… единственный человек, который сейчас понимал ситуацию так же, как я. — Пока это выгодно нам обоим, — ответил я. На его губах мелькнула тень усмешки. — Этого достаточно. Ветер снова поднялся, проходя по лугу. И впервые за всё это время казалось, что мы стоим не по разные стороны. Вдруг тишину разрезало резкое ржание коня. Я инстинктивно повернул голову. С той стороны, откуда прибыл я, к нам стремительно приближался всадник. Янычары сразу напряглись, несколько человек подались вперёд, но я поднял руку, останавливая их. Всадник замедлился примерно в пятидесяти шагах от нас. Дальше он двигался уже осторожно, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие между двумя сторонами. Подъехав ближе, он остановился, спешился и повёл коня за поводья, приближаясь пешком. Когда до нас осталось около десяти шагов, он остановился, низко поклонился и протянул мне свиток. — От великого визиря… — тихо сказал он. Я взял письмо. На мгновение задержал взгляд на печати, затем посмотрел на Мустафу. И начал разворачивать свиток. Ткань бумаги тихо зашуршала в утреннем воздухе. Я опустил взгляд и стал читать. «Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного. Шехзаде Мехмеду. Сообщаю вам: повелитель наш, да хранит его Аллах, жив. Он был ранен во время нападения, однако рана не представляет угрозы его жизни. Шехзаде Селим также жив и не пострадал. Падишах и шехзаде уже прибыли в военный лагерь и приступили к продолжению кампании. Однако повелитель был извещён, что шехзаде Мустафа, находясь на пути в свой санджак в Амасью, развернул своё движение и направился в столицу с янычарским корпусом. По воле султана приказывается: янычарам немедленно возвратиться в свои корпуса, а самому шехзаде Мустафе — без промедления явиться в лагерь для объяснений. Да будет исполнена воля повелителя. Великий визирь Мехмед-паша.» Я медленно опустил свиток. На мгновение всё вокруг будто затихло ещё сильнее. Я перевёл взгляд на Мустафу. — Отец жив, — коротко сказал я. — Ранен, но не опасно. Селим тоже в порядке. Они уже в лагере… и продолжают поход. - я сделал паузу. — Но он знает, что ты развернулся. Приказал янычарам вернуться… а тебе — явиться к нему. Для объяснений. Мустафа не перебил. Он слушал молча. И я видел, как с каждым словом в его взгляде что-то меняется. Не страх. Нет. Понимание. Он знал, что это значит. Я сжал свиток в руке. — Мустафа… — начал я тише. — Если ты говоришь правду… - я посмотрел прямо на него. — Я поеду с тобой. Я поговорю с отцом. - он сразу покачал головой. — Нет. - ответ был быстрым. Почти резким. — Я и так доставил тебе достаточно проблем, — сказал он уже спокойнее. — Возвращайся в столицу. Защищай её. - он сделал короткую паузу, затем добавил: — Отец сделал правильный выбор, оставив тебя там. Я почувствовал, как внутри что-то тяжело откликнулось на эти слова. Без лишних слов он спрыгнул с коня. Я сделал то же самое. Мы подошли друг к другу. На мгновение остановились — всего в шаге. И затем обнялись. Крепко. Как братья. Как люди, которые понимали, что эта встреча может быть последней. — Береги себя, — тихо сказал я. — И ты, — ответил он. Мы отпустили друг друга. Он не оглядывался. Подошёл к коню, вскочил в седло и, не медля, направился в свою сторону. Я стоял, глядя ему вслед. Пока его силуэт не начал растворяться в утреннем свете. Затем медленно повернулся. Впереди была столица. И теперь… другая война. *** Хюррем ходила из угла в угол по своим покоям, медленно перебирая пальцами что-то невидимое, словно пыталась удержать в руках не только собственные мысли, но и весь мир вокруг. В стороне, с накрытыми платками головами, сидели Михримах и Эсмахан, тихо молясь о благополучии шехзаде Мехмеда и Мустафы. Их шепот, мягкий и ритмичный, сливался с едва слышным шелестом ткани, создавая ощущение хрупкой, но упорной надежды. Шах, напротив, спокойно сидела на тахте, глядя в окно, где первые лучи утреннего солнца окрашивали двор в золотистый свет. Баязид пытался отвлечь Джихангира, играя с ним и заставляя младшего брата смеяться, чтобы мать могла хоть на мгновение перестать тревожиться. Но тревога в Хюррем не утихала. Вдруг ей стало плохо. Она остановилась, схватилась за сердце и тяжело задыхалась. Шах мгновенно подошла к ней, взяла за плечи и, мягко направляя, повела к тахте, чтобы усадить. — Мама… — вскрикнула Михримах, подбегая к матери. — Фахрие, принеси лекарство! Фахрие поспешно кивнула, склонившись, и выбежала из покоев. В этот момент дверь распахнулась, и быстрым шагом вошел Сюмбюль. — Госпожа… — произнёс он, приподняв руки в жесте молитвы. — Всевышний услышал наши молитвы… - все замерли. Его голос прозвучал почти священно в тишине покоев. — Наш шехзаде Мехмед вернулся во дворец… — добавил он, и в комнате раздался облегчённый вздох. - Хюррем выдохнула, закрыв глаза. — Шехзаде Мустафа покинул город… — продолжил Сюмбюль. Все вновь с облегчением вздохнули, однако Шах оставалась напряженной, не понимая, почему старший наследник направился в столицу, а не в лагерь. Через несколько секунд в покои быстрым шагом вошел Мехмед. Его взгляд сразу обратился к Валиде, сидящей на тахте, бледной, как стена. Он поспешил к ней, опустился на колени и взял её за руку. — Валиде, что с Вами? — спросил он, с тревогой в голосе. — Сынок… — протянула женщина, с трудом переводя дыхание. — Ты здесь, и слава Аллаху, жив и здоров. Я молилась за тебя… и Он уберёг тебя. — Я здесь, мама, — тихо ответил Мехмед. — Всё в порядке. Со мной, с повелителем и с Селимом тоже всё хорошо… Когда я встретился с Мустафой, к нам приехал посланник из лагеря. Повелитель жив и уже в лагере. — А Мустафа… — спросила Шах, не скрывая тревоги. — Почему он приехал? — Думаю, — ответил Мехмед, — нужно подождать, пока он объяснит всё повелителю. Отец приказал Мустафе ехать в лагерь. Тогда всё станет ясно. - он снова поцеловал руку матери и приложил её ко лбу. — Всё уже хорошо, — сказал он. — Все в безопасности. - можете возвращаться в свои покои. Мехмед встал с колен, кивком попрощался со всеми. — Я пойду к себе, нужно немного отдохнуть. — Иди, мой лев, — мягко сказала Хюррем. Он поклонился и, как можно быстрее, покинул покои матери. Голова раскалывалась от усталости и пережитых потрясений; казалось, тело вот-вот не выдержит. Вернувшись в свои покои, Мехмед приказал никого не беспокоить ближайшее время. Он оставил всё за дверью, подошёл к кровати, лёг на неё и почти мгновенно погрузился в сон. Его сознание, измученное более чем сутками без отдыха, наконец отдало власть телу. Более суток он не спал, переживая события, которые могли изменить всю его жизнь и судьбу империи. *** Мехмед сидел за столом, перебирая жалобы из Манисы. С тех пор как Мустафа покинул город, люди отправляли письма и послания Лале, его наставнику, умоляя о вмешательстве шехзаде, ведь до приезда Мехмеда их проблемы оставались без внимания. — Шехзаде… — тихо сказал Осман-ага, входя в комнату. — Может, поедите? Сегодня вы еще совсем не ели. — Не хочу, — коротко ответил Мехмед, не поднимая глаз. — Нет аппетита. Лучше скажи, пусть принесут лекарства от головы. Болит уже несколько дней, а после встречи с Мустафой боль только усилилась. Я почти не спал, часто просыпался. — Я скажу, но… может, вы хотите отдохнуть? Могу позвать Джихан-хатун или… — Осман осторожно пытался предложить отвлечение. - Мехмед посмотрел на него из-под бровей: — Сегодня Хюррем Султан в честь султана устроила праздник в гареме. Может, хотите посмотреть на какую-то хатун? — Не хочу, Осман, — ответил он резко. — Я устал. Не хочу ни Джихан, ни кого-либо ещё к себе. - Осман замялся, затем тихо спросил: — Прикажете отправить её в старый дворец? — Нет! — вскрикнул Мехмед, так, что Осман вздрогнул. — Мы уже Элиф отправили. Ещё одну невинную душу на своей совести я не хочу. Просто если она будет доставать тебя, скажи, что я очень занят. — Как прикажете, — склонился Осман. — И сообщи Баязиду, что завтра пойдем на рынок, как вы ему и обещали. — Может, не стоит? После сегодняшнего… — осмелился возразить Осман. — Мы же будем переодеты. Никто не поймёт, кто мы, — перебил его Мехмед. Понимая, что спорить с шехзаде бессмысленно, Осман кивнул и покинул покои. Мехмед пытался вернуться к письмам, но головная боль мешала сосредоточиться. Он не мог ни прочесть жалобы, ни придумать, как помочь людям. С усилием он встал со стула и вышел на террасу, чтобы вдохнуть теплый весенний воздух. Ночной город и мерцающий Босфор выглядели сказочно, но ни красота огней, ни свежий ветер не облегчали боль. Он оперся о перила, закрыл глаза… и, поддавшись усталости, медленно опустился на небольшой диван, стоящий на террасе. Вскоре шехзаде погрузился в сон, забыв о жалобах, о тревогах и о боли, хотя ночь ещё была молчаливой и полной ожидания новых событий. *** Мехмед и Баязид неспешно шагали по шумному рынку. Весеннее солнце заливало улочки золотым светом, запах свежего хлеба, специй и фруктов смешивался с голосами торговцев и смехом детей. — Я не понимаю, — буркнул Баязид, подтянув плечи. — Почему повелитель не взял меня в поход? Я ведь тоже шехзаде… — Брат, — Мехмед улыбнулся, слегка наклонив голову, — ты ещё маленький. В походе много опасностей. Твоя мать и Хюррем Султан так и так волнуются за тебя. — А я хотел бы быть там, — проворчал Баязид. — Хотел бы защищать султана, как ты… — И ты будешь, — сказал Мехмед, понижая голос, чтобы никто не услышал. — Но не сейчас. Сначала нужно набраться опыта здесь, среди людей. Понять, что значит заботиться о подданных и о городе. - Баязид нахмурился, но глаза уже блестели от любопытства: — Ну… тогда хотя бы расскажи, как ты решил проблему с Манисой? — Не могу всего показать, — улыбнулся Мехмед. — Но могу рассказать. Видишь ли, люди жаловались Лале о своих бедах. Но некоторые вещи нельзя решить мгновенно. Иногда нужно подумать, взвесить, понять, прежде чем принимать решение. — А если кто-то решит всё сам и навредит людям? — спросил Баязид с важным видом. — Тогда мы будем рядом, — твердо ответил Мехмед. — Всегда. Это и есть долг шехзаде: защищать. И учиться, даже когда кажется, что сил не хватает. — А ты не боишься, что кто-то обидит нас? — снова поинтересовался Баязид, глядя на брата. — Бояться легко, — сказал Мехмед, — труднее — быть сильным и мудрым. Вот этому и учат нас испытания. За ними, так же переодетые, шли Бали-Бей и несколько стражников, внимательно наблюдая за толпой. Мехмед кивнул одному из них, и тот тихо улыбнулся, давая понять, что всё под контролем. — А завтра мы снова пойдем на рынок? — спросил Баязид, шагая рядом. — Да, — кивнул Мехмед. — Но теперь смотри, и учись различать, что важно, а что нет. Мир не только опасен, он ещё и сложен. — Значит, я могу помогать людям? — оживился Баязид. — Можешь, — кивнул Мехмед. — Но сначала учись слушать и наблюдать. И помни: иногда молчание сильнее слов. — Я постараюсь, — сказал Баязид, сжав кулачки в решимости. И их прогулка продолжилась. Торговцы выкрикивали цены, дети смеялись и гоняли мяч, а шехзаде шли среди этого потока, учась понимать людей, которых однажды им предстоит защищать. Они подошли к прилавку с фруктами. Яркие яблоки и груши, налившиеся солнечным светом, сверкали на деревянных подносах. Мехмед остановился рядом с торговцем и улыбнулся: — Как работа идёт, брат? — спросил он, наклоняясь чуть вперед, чтобы услышать ответ среди шума рынка. — Слава Аллаху и султану! — ответил мужчина с радостью, слегка кланяясь. — Работа идёт хорошо. Наш повелитель все делает нам во благо. Надеюсь, следующий султан будет таким же справедливым. — Да… шехзаде Мустафа, — вмешался другой торговец, перебивая, — Будет достойным султаном, как отец. - Мехмед слегка скривился, едва заметно сжимающейся губой. — Пусть Аллах решает, кто станет султаном, — сказал первый торговец, — но дай долгих лет жизни нашему повелителю. - в этот момент какой-то покупатель, стоявший поблизости, громко добавил: — А вы ещё не знаете, как будет своим санджаком править шехзаде Мехмед! Ведь именно его вместо Мустафы отправили туда! - второй торговец усмехнулся и добавил: - А разве Хюррем Султан, ему позволит править? Он ведь без нее и шага не сделает, то и дело прячется за юбкой матери. - лицо шехзаде напряглось, скулы сжались — он старался молчать. Но Баязид, не выдержав, вскрикнул: — Да как ты смеешь так говорить про шехзаде…! - Мехмед положил руку на плечо брата, мягко, но твердо, и одним взглядом остановил его. — Тише, — сказал он спокойно. — Не стоит опускаться до чужой злобы. - они взяли несколько яблок, расплатились и пожелали торговцам хорошей торговли, после чего отошли от прилавка. — Почему ты промолчал? — спросил Баязид, когда они отошли в сторону. — Потому что, — ответил Мехмед, глядя на яблоки, — Иногда сильнее всего звучит молчание. Если ответить злом на зло, оно лишь множится. Лучше показать людям, что мы выше этого. - Баязид задумался, наблюдая, как брат поднимает яблоки и внимательно выбирает самые наливные. — Значит, молчание — это тоже сила? — тихо спросил он. — Именно, — улыбнулся Мехмед. — И иногда оно защищает тебя лучше, чем меч. Мехмед словно случайно повернул голову вправо — и сердце его едва не пропустило удар. Там, вдали, мелькнуло знакомое видение. Он видел девушку, которая недавно спасла его в лесу. Узнать её одежду было легко — даже издалека, даже прикрыв лицо, как тогда. А глаза… глаза были точно такими же, как он запомнил: смелые, живые, и в них таилась какая-то тайна. Девушка спешила, будто неслась по своим делам, и Мехмед не собирался снова её упустить. — Малкочоглу, оставайтесь с Баязидом, — резко приказал он, не объясняя причин, и бросился за девушкой. Он рванул за угол одной из узких улиц, сердце колотилось в груди. Но когда он появился за изгибом, улица была пуста. Ни следа девушки, ни тени её движения. Была ли она здесь вообще — или это был мимолетный обман глаз, плод усталости и волнений? Из-за угла вышел Малкочоглу, спешно подбирая шаг. — Шехзаде, что случилось? — спросил он с тревогой, наблюдая за странным выражением лица Мехмеда. Мехмед молчал. Он медленно выпрямился и, не сказав ни слова, повернулся и направился обратно к брату. — Возвращаемся во дворец, — коротко сказал он Баязиду, — у меня много дел. Баязид посмотрел на брата с недоумением, но не стал спорить. Он молча пошел рядом, а Малкочоглу внимательно наблюдал за шехзаде, чувствуя, что в мыслях юного принца что-то тревожное, что не стоит пока нарушать словами. Мехмед сдерживал волнение, которое еще пару секунд назад разгорелось в груди. Он не знал, было ли видение реальным, но чувство уверенности, что он видел именно её, не покидало его. И в глубине души он уже строил план, как не упустить эту загадочную спасительницу вновь. «Семь дней спустя» Софи стояла перед небольшим, уже слегка поржавевшим зеркалом, поправляя новую для себя одежду. На ней была длинная юбка из тонкого шёлка, ниспадающая до самых щиколоток мягкими, тяжёлыми складками. При каждом шаге ткань едва заметно колыхалась, словно вода в закрытом сосуде. Цвет её был приглушённый — не яркий, но глубокий, как вечернее небо над проливом. Длинная рубаха из светлого полотна ложилась свободно, не сковывая движения, а по вороту и рукавам тянулась тонкая, аккуратная вышивка, исполненная без излишней пышности. В дверь постучали, но не дождавшись разрешения, Элизабет открыла её. Она остановилась, широко раскрыв глаза от неожиданного вида сестры. Софи слегка повернула голову к Элизабет и неловко улыбнулась. — Я себя в этом очень странно чувствую… — сказала она, опуская взгляд на свои руки. Элизабет подошла к ней, поправляя прядь волос, выбившуюся из аккуратного узла. — Передо мной словно не ты, а почти госпожа, — улыбнулась она. — Смотри, как ты… величественно стоишь. - Софи снова обернулась к зеркалу, внимательно рассматривая своё отражение. — Я должна выдавать себя за другого человека… — тихо сказала она. — Теперь меня там должны называть Гюльбахар ханым. Как странно… никогда не думала, что буду иметь ещё одно имя. — Ты справишься, — мягко сказала Элизабет, сжимая её руку. — Но ты волнуешься, да? Боишься, что не сможешь узнать что-то о сестре. — Именно, — кивнула Софи. — Что, если они будут скрывать всё? Если никто не расскажет ничего? — Ты должна завоевать доверие, — уверенно ответила Элизабет. — Подружись с девушками, с которыми будешь жить, с главным евнухом, с калфой. Только тогда… только тогда ты сможешь узнать всё, что тебе нужно. - Софи опустила взгляд, словно пытаясь запомнить каждое слово. — Ты действительно думаешь, что это возможно? — Обязательно, — твердо сказала Элизабет, улыбаясь. — И я буду рядом, помогу. Мы справимся вместе. Они крепко обнялись. Софи почувствовала, как тревога медленно отступает, уступая место решимости. — Папа нас зовёт, — тихо сказала Элизабет, отстраняясь. — Пора, — кивнула Софи, поправляя юбку. Девушки, держась рядом, поспешили из комнаты, слыша зов отца, и с каждым шагом ощущали, что впереди ждёт новый мир, полный испытаний, но и надежды. *** Мехмед и Михримах неспешно прогуливались по саду. Тёплое солнце скользило по гладкой поверхности пруда, отблески света дрожали на воде, а лёгкий ветер шевелил листья, наполняя воздух свежей, слегка сладковатой прохладой. Но в голове у Мехмеда стоял тяжёлый, глухой пульс — будто над лобной костью кто-то медленно сжимал его. Он уже больше недели испытывал эти боли, но никому не говорил, только верному Осману стараясь не показывать слабости. Иногда казалось, что даже свет отражений на воде усиливает этот дискомфорт, заставляя взгляд слипаться с блеском и цветами. — Скажи мне, брат… — голос Михримах внезапно прорвал его размышления. Её интонация была мягкой, но настойчивой. — Почему Нурбахар всё ещё на лечении? И почему ты так долго не зовёшь к себе Джихан? Мехмед остановился, положив руку на перила деревянного мостика через пруд. Тяжесть в голове усилилась на мгновение, словно пульс боли синхронизировался с его нерешительностью. Он взглянул на спокойную воду, отражающую лазурное небо, и сделал глубокий вдох. — Нурбахар ищет своё душевное спокойствие, — сказал он тихо, стараясь проглотить каждый дискомфортный импульс боли. — А насчёт Джихан… это не твоё дело. Михримах приподняла бровь, но не возразила, лишь едва заметно сжала губы. Она любила наблюдать за братом, изучать его реакции, выискивать в словах мельчайшие оттенки правды. На мгновение воцарилась тишина. Михримах слегка наклонила голову и, едва дыша, продолжила: — Ладно, спрошу то, что меня уже долго интересует. А что ты думаешь об Эсмахан? Мехмед слегка улыбнулся, но эта улыбка была натянутой — боль глухо стучала в висках, и он ощущал, как она слегка замедляет его реакцию, как будто вокруг всего сада тянется лёгкая вуаль. — Эсмахан милая, умная, хорошая… но она для меня лишь сестра, — сказал он ровно, и его взгляд скользнул по зелёным кронам деревьев. Он заметил, как лёгкая боль будто притягивает к себе внимание, заставляя его замечать детали, которые раньше ускользали: как свет падает на листья, как птицы делают паузы в пении. Михримах молча шла рядом, затем тихо произнесла, словно играя с его мыслями: — Думаешь, если кто-то её полюбит… действительно полюбит, она поймёт, что значит любить без права на взаимность? Или… может быть, кто-то уже чувствует, что её сердце может быть больше, чем просто сестринская привязанность… Мехмед остановился. Её слова прозвучали как шёпот ветра между деревьями — едва уловимо, но цепляюще. Боль в висках будто усилилась от напряжения, и он слегка коснулся лба пальцами, скрывая раздражение. Ему не хотелось показывать, что эта головная боль влияет на его сосредоточенность и даже на рассудок. В этот момент по дорожке вышла Эсмахан. Она шла плавно, почти тихо, словно боится нарушить гармонию сада. Каждое её движение было грациозным и точным; её тёмные глаза не отрывались от Мехмеда, в них читалась смесь робости и решимости. Когда она подошла, слегка поклонилась и тихо произнесла: — Шехзаде… Михримах… - её голос дрожал, чуть мягче, чем обычно, с оттенком стеснения, которое она тщетно пыталась скрыть. Она сделала шаг ближе, но её плечи оставались чуть напряжёнными. — Здравствуй, Эсмахан, — сказал Мехмед, улыбаясь, но его улыбка была осторожной, словно он пытался сосредоточиться сквозь нестерпимую глухую боль, что висела за лбом, и не дать ей выдать слабость. — Я хотела выйти в сад с Михримах, но ага сказал, что ты уже здесь… — Эсмахан опустила глаза, а затем подняла взгляд на Мехмеда, её взгляд скользил по нему почти мимолётно, но он уловил каждое движение, каждое лёгкое дрожание в её голосе. — Вот я и вышла на встречу. Простите, я не знала, что вы не одни, — проговорила она, мягко наклоняя голову, при этом каждое слово звучало с лёгкой тревогой и надеждой одновременно. Мехмед уловил её взгляд, почувствовал, как сердце слегка напряглось, и одновременно боль чуть усилилась, будто нервные окончания реагировали на его эмоции. Он и Михримах обменялись коротким взглядом — оба понимали, что в этом молчании и скрытых взглядах таится больше, чем простая учтивость. — Всё в порядке, — ответил он ровно. — Думаю, мне уже пора идти, есть дела. — Подожди, — вмешалась Михримах, перехватывая его руку лёгким движением. — Прогуляйся с нами ещё немного. Мы не договорили. - Эсмахан слегка опустила глаза, её губы чуть дрожали, а плечи расслабились, едва слышно выдохнув: — Да… будет мне неловко, что я прервала вашу прогулку. Михримах посмотрела на брата так, что он не смог возразить. Он кивнул, ощущая слабое головокружение, как будто пульс боли в висках синхронизировался с каждым шагом. Они продолжили путь. Теперь Михримах шла посредине, Мехмед слева, а Эсмахан справа. Эсмахан внимательно ловила каждое слово Мехмеда о недавней охоте, о хитростях и правилах, о звуках леса и движениях зверя — всё это звучало для неё как музыка, каждая фраза словно растворялась в её груди, оставляя лёгкое, но невыразимое трепетание. Мехмед, в свою очередь, начал замечать эти взгляды, эти почти невидимые жесты, которые выдавали больше, чем слова. Головная боль напоминала ему о себе, иногда отвлекая от каждого слова, но он старался не показывать этого. С каждым шагом боль будто смягчалась лёгким ветерком, но он всё равно ощущал её тягучее присутствие, как тонкую сеть, через которую проходят все его мысли. В саду царила тишина, нарушаемая лишь пением птиц, шорохом листьев и мягким скрипом обуви по дорожкам. Время, казалось, растянулось, оставляя их втроём в этом маленьком, наполненном светом мире, где слова были лишними, а чувства — невероятно ясными. И Мехмед понимал, что несмотря на головную боль, он не мог отвести взгляд от Эсмахан, её мягких движений и тихого присутствия рядом. Но все же… *** София остановилась перед высокими вратами дворца, чувствуя, как сердце стучит в груди быстрее обычного. Камень стен казался холодным и неприступным, а массивные двери — словно граница между двумя мирами: прежней жизнью и той, в которую она собиралась войти под чужим именем. Она осторожно протянула стражникам свёрток с разрешением. Те развернули его, пробежали глазами строки, затем переглянулись и молча кивнули. Один из них сделал шаг в сторону, открывая проход. — Проходи, — коротко бросил он, и его голос эхом отразился от каменных стен. Другой стражник подозвал стоявшего неподалёку агу. Высокий, статный, с непроницаемым лицом, тот подошёл к Софии и жестом велел следовать за ним. С первых же шагов внутри дворца София почувствовала, как дыхание перехватывает. Пространство вокруг будто растворялось в роскоши и величии. Высокие своды тянулись вверх, теряясь в мягком полумраке, расписанном тончайшими узорами. Стены были украшены изразцами — синие, бирюзовые, золотые орнаменты переплетались так искусно, что казалось, будто они движутся, живут своей жизнью. Пол под её ногами был гладким, прохладным, отражая свет, словно вода. Каждый шаг отдавался лёгким эхом, и София вдруг поймала себя на том, что идёт медленнее, чем нужно, просто чтобы успеть рассмотреть всё вокруг. Она едва не забыла прикрыть рот рукой, когда мимо прошли несколько аг — их одежды были безупречно чистыми, строгими, но при этом богатыми в своей простоте. Их движения были чёткими, выверенными, словно каждый жест подчинялся невидимому порядку. Чуть дальше она увидела калф. Их взгляды были внимательными, оценивающими, почти пронизывающими. Они переговаривались вполголоса, но стоило Софии пройти мимо, как разговоры на мгновение затихали, а затем вновь продолжались — уже тише, осторожнее. И наконец — наложницы. Они появлялись то тут, то там, словно живые цветы среди мрамора и золота. Их одежды струились мягкими тканями — шёлк, тонкий как дыхание, переливался при каждом движении. Кто-то смеялся, прикрывая губы рукой, кто-то шёл, опустив взгляд, а кто-то смотрел прямо, с едва уловимой гордостью. София не могла оторвать глаз. Всё здесь было другим. Нереальным. Словно она оказалась внутри сказки, которую раньше могла только представить. «Это… и есть гарем…» — мелькнула мысль, и в груди смешались страх и восхищение. Они свернули в один из длинных коридоров, где свет становился мягче, а шаги звучали тише. Вдруг калфа, сопровождавшая Софию, резко остановилась. — Быстро. К стене, — тихо, но строго сказала она. София вздрогнула, но тут же подчинилась. Она прижалась спиной к прохладной стене и склонила голову, как её учили. Сердце снова забилось быстрее — она ожидала увидеть какую-то важную госпожу. Но когда шаги приблизились, она осторожно подняла взгляд… и встретилась с холодным, внимательным взором женщины. Это была Хазнедар — Афифе хатун. Её присутствие ощущалось сразу. В ней не было лишних движений, но каждая деталь — от осанки до взгляда — говорила о власти и контроле. Она остановилась напротив Софии и медленно, оценивающе осмотрела её, будто читала, как открытую книгу. — Кто это? — спросила она, не повышая голоса, но так, что даже воздух вокруг словно напрягся. Калфа сразу склонилась ниже. — Это новая девушка, госпожа. Масалджи. Ученица прежней. Прибыла по распоряжению Хюррем Султан. - Афифе чуть кивнула, не сводя взгляда с Софии. — Девочка, подними голову. - София почувствовала, как внутри всё сжалось, но послушно подняла взгляд. Она старалась держаться спокойно, хотя ей казалось, что этот взгляд видит насквозь — её страх, её ложь… её настоящее имя. — Как тебя зовут? — спросила Афифе. На долю секунды София замерла. Но затем, вспомнив всё, что готовила, тихо ответила: — Гюльбахар. - слово прозвучало мягко, но внутри отозвалось странной пустотой. Будто с этим именем она окончательно переступила границу. — Хорошо, Гюльбахар, — произнесла Афифе, чуть медленнее, словно пробуя имя на вкус. — Иди в гарем. Девушки уже ждут тебя там. - она сделала паузу, и её взгляд стал чуть жёстче. — Только будь осторожна в своих рассказах. Любое неверное слово… — она слегка наклонила голову, — и ты больше здесь не сможешь быть. София молча кивнула. Она не доверяла своему голосу. Афифе отвернулась так же спокойно, как и подошла, и вскоре её шаги растворились в коридоре. Калфа выпрямилась и жестом велела Софии следовать за ней. Они пошли дальше, и с каждым шагом София всё сильнее ощущала: назад дороги нет. Впереди был гарем. Когда они наконец подошли к широким дверям, калфа остановилась лишь на мгновение — словно давая Софии последний шанс собраться с мыслями — и толкнула их вперёд. София сделала шаг… и замерла. Перед ней открылось пространство, которое трудно было назвать просто комнатой. Это был целый мир. Высокий сводчатый потолок, расписанный тончайшими узорами, будто уходил в небо. Свет проникал через резные окна, рассыпаясь мягкими лучами по коврам, подушкам и низким диванам, разбросанным по залу. Всё здесь было наполнено цветом: глубокие алые ткани, тёплое золото, нежные оттенки лазури и изумруда. Воздух был пропитан ароматами — розовая вода, мускус, что-то сладкое и тёплое, от чего кружилась голова. София невольно остановилась у входа, забыв сделать следующий шаг. «Это… невозможно…» — пронеслось у неё в голове. Но ещё больше её поразили люди. Наложницы. Они были повсюду — сидели группами, лежали на подушках, расчесывали друг другу волосы, тихо разговаривали или смеялись. И каждая… каждая была по-своему красива. У одной — густые тёмные волосы, словно ночное небо, у другой — кожа светлая, почти прозрачная, как фарфор. У третьей — глаза, яркие и живые, с хитрым блеском. Их движения были плавными, почти ленивыми, но в этой мягкости чувствовалась скрытая грация и уверенность. Фаворитки выделялись сразу. Они сидели чуть в стороне, но не изолированно — скорее, так, будто пространство само подстраивалось под них. Их одежда была богаче, украшения — ярче, взгляды — спокойнее и холоднее. В них чувствовалась власть, пусть и негласная. София поймала себя на том, что сравнивает себя с ними — и это сравнение было не в её пользу. Она вдруг остро ощутила, насколько здесь всё устроено иначе. Красота здесь была не просто даром — она была оружием. Средством выживания. И в этот момент её заметили. Сначала одна девушка, затем другая. Разговоры стали тише. Несколько взглядов скользнули по ней — от головы до ног, внимательно, оценивающе. Кто-то прищурился. Кто-то едва заметно усмехнулся. Кто-то, наоборот, нахмурился. София почувствовала, как внутри поднимается напряжение. Эти взгляды были не просто любопытными. В них читалось другое — настороженность. И понимание. «Новая…» «Очередная…» «Конкурентка…» Она почти физически ощущала эти мысли, витавшие в воздухе. Одна из наложниц наклонилась к другой и что-то прошептала, не отрывая взгляда от Софии. Та ответила короткой усмешкой. София инстинктивно выпрямилась, стараясь держаться так, как учила её Элизабет — спокойно, уверенно, не показывая страха. Но сердце всё равно билось слишком быстро. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый её шаг теперь был под наблюдением. Она больше не была просто девушкой, вошедшей во дворец. Она стала частью игры. И, судя по взглядам вокруг, её уже приняли как участницу… даже если она сама ещё не до конца это осознавала. — Так, девушки! — громко хлопнула в ладони калфа, и её голос мгновенно разрезал гул разговоров. — Занимайте свои места! К вам пришла Масалджи! - слово будто изменило всё. Напряжение, витавшее в воздухе, спало почти сразу. Несколько девушек переглянулись — и в их взглядах уже не было прежней настороженности. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то даже улыбнулся. — Сказочница… — тихо прошептала одна из них, и это слово прокатилось по залу, как лёгкая волна. Теперь Софию рассматривали иначе. Не как соперницу. А как развлечение. Девушки быстро зашевелились, занимая свои места. Подушки мягко зашуршали, ткани переливались при каждом движении. Они устроились полукругом, почти привычно, словно этот ритуал повторялся уже сотни раз. Впереди, чуть в стороне, лежала большая подушка — бордовая, насыщенного цвета, выделяющаяся среди остальных. Она словно сама притягивала взгляд. — Это твоё место, — сказала калфа, указывая на неё. София на мгновение замерла. Она осторожно приподняла подол платья и поднялась по невысоким ступенькам. Ткань мягко скользнула по камню, сердце стучало чуть быстрее. Она опустилась на подушку, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё ещё жило волнение. Теперь все взгляды были направлены на неё. Но уже другие. Заинтересованные. Ждущие. — Расскажи про Лейлу и Меджнуна! — сразу воскликнула одна из девушек, подаваясь вперёд. — Нет, про Хосрова и Ширин! — перебила другая. — Это лучше! — Про любовь… — тихо добавила третья, мечтательно улыбаясь. Голоса начали наслаиваться друг на друга, превращаясь в лёгкий, но настойчивый шум. София смотрела на них — на эти лица, такие разные, такие живые… и такие одинаково ждущие чего-то, что хоть ненадолго унесёт их отсюда. Она медленно подняла руку. И, к её удивлению, этого оказалось достаточно. Голоса стихли. Тишина опустилась мягко, но сразу. София вдохнула. — Меня зовут Гюльбахар, — начала она, и её голос прозвучал чуть тише, чем хотелось, но ровно. — И сегодня я здесь впервые. - несколько девушек переглянулись, но никто не перебил. — И… я хотела бы рассказать вам совсем иную историю. - лёгкое движение в зале. Интерес усилился. — Историю о пленённой девушке… и принце из далёких земель. Теперь тишина стала глубже. Настоящей. София на мгновение опустила взгляд, словно собирая слова, а затем снова подняла его — и начала: — В далёком-далёком городе… за морем и высокими горами… жила девушка по имени Клара… Имя сорвалось с её губ мягко, почти незаметно для других. Но внутри что-то дрогнуло. Не случайно. Совсем не случайно. Перед её глазами на мгновение всплыл образ — родной, тёплый, почти забытый. Голос, смех, взгляд… Всё то, что осталось по ту сторону её жизни. Но она не остановилась. — Клара была не просто красивой… — продолжила София, и теперь её голос стал глубже, увереннее. — Она была свободной. Любила ветер, любила дорогу… и верила, что мир принадлежит ей. - девушки слушали, затаив дыхание. — Но однажды… её мир рухнул. - лёгкое движение в зале. Кто-то сжал пальцы, кто-то наклонился ближе. — Её похитили. Увезли далеко от дома. В чужую страну… где она больше не принадлежала себе. - София на секунду замолчала. Её пальцы едва заметно сжались на ткани подушки. Слова больше не были просто историей. Они становились чем-то личным. — И там… среди чужих стен… — продолжила она тихо, — она встретила его. - И в этот момент её взгляд стал другим. Глубже. Будто она говорила не только для них. А ещё… для себя. *** Мехмед сидел в своих покоях за столом, почти полностью покрытым стопками бумаг, свитками и разрозненными заметками. Свет свечей отражался от золотых элементов мебели, отбрасывая мягкие тени на стены. Несмотря на порядок на столе, сам шехзаде слегка откинулся на спинку кресла, словно весь мир потерял вес. Головная боль снова пронзала его безжалостно, оставляя лишь туман в сознании. Только лекарство, которое принес Осман, ненадолго притупляло боль, но облегчение было эфемерным, как дыхание на холодном стекле. — Шехзаде… — начал Осман, осторожно набирая лекарство в глубокую золотую ложку. Его руки слегка дрожали, а голос звучал неуверенно. — Может… не стоит ограничиваться только одним средством? Давайте позовем Яхью Эфенди? Он не раз помогал нашему повелителю. — Нет, — твёрдо ответил Мехмед, сжатые губы выдавали сопротивление боли. — Я тебе уже говорил, что о приходе Яхьи узнает Валиде, а я не хочу этого. Парень взял ложку, скривившись от неприятного вкуса лекарства. С каждой глоткой казалось, что горло обжигает огонь, и лишь стакан воды позволил ему на мгновение ощутить облегчение. Поставив стакан на стол, Мехмед снова отбросил голову назад, закрыв глаза. В комнате воцарилась тишина: Осман начал убирать за собой, а шехзаде, зная привычку слуги, уже готовился к краткому сну, на которое его погрузит лекарство. Внезапно раздался стук в дверь, и внутрь вошел ага, склонив голову в знак почтения: — Пришли Хюррем Султан, Хатидже Султан и Шах Султан. - слыша их имена, Мехмед резко сел, поправляя одежду и волосы. Его взгляд стал внимательным, настороженным, но спокоен — он привык скрывать слабость. — Как я? — спросил он, и ага кивнул, подтверждая, что шехзаде выглядит достойно. Ага быстро убрал лекарство, спрятав бутылочку и ложку в пояс. — Пусть войдут, — кивком дал знак Мехмед Осману, который, не задерживаясь, вышел из комнаты, оставив их наедине. Мехмед обошел стол и подошел к матери и тетям, слегка поклонившись, сложив руки за спиной. Его взгляд был внимательным, но в нем ощущалась осторожная тревога. — Валиде, Султанши, что-то случилось? — спросил он, слегка прищурив глаза, чувствуя, как лекарство уже начинает усыплять его тело. — Ничего ужасного не произошло, — сказала Валиде с мягкой улыбкой, но её глаза выдавали интерес. — Произошло, Хюррем, — вмешалась Хатидже Султан, её голос дрожал от раздражения. — Мало того, что ты привела в гарем эту женщину, так теперь ты её ещё и на пост калфы поставила! - Мехмед нахмурился, не понимая, о чем речь: — О ком речь? – не понимая уточнил Мехмед. — Нигяр, — добавила Хатидже, с легкой ноткой упрека. — Твоя Валиде поставила Нигяр калфой при гареме. В этот момент шехзаде ощутил смесь раздражения и удивления. Сердце забилось быстрее: волнение и слабость от лекарства переплелись, заставляя его тело и разум находиться в странном, полусонном состоянии. Он почувствовал себя словно на грани сна и бодрствования, а мысли метались, пытаясь понять всю сложность положения. Мехмед долго молчал, прежде чем заговорить. Его взгляд скользил по лицам женщин, словно он пытался уловить в них правду, спрятанную за словами и холодной вежливостью. В воздухе висело напряжение — тяжелое, вязкое, будто сама тишина боялась нарушить равновесие. — Объясните… что произошло, — наконец произнёс он, и в его голосе звучала усталость, смешанная с тревогой. Валиде Хюррем Султан чуть склонила голову, собираясь с мыслями. На мгновение её лицо стало непроницаемым, но в глазах мелькнул холодный расчёт. — Нигяр была наказана за свои… — она сделала паузу, медленно переведя взгляд на Хатидже, словно проверяя её реакцию. — Близкие отношения с Ибрагимом-пашой. - слова упали в тишину, как камень в воду. — Хюррем! — резко перебила Шах Султан, в её голосе прозвучало предупреждение, почти угроза. Но Хюррем уже не остановилась. Её голос стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Ещё несколько месяцев назад она вернулась, и повелитель простил её. Ведь наказание для одной Нигяр было несправедливым. В измене виновны оба, однако… — Хюррем, знай своё место! — голос Хатидже стал резким, почти звенящим. В её глазах вспыхнул гнев, смешанный с болью, которую она отчаянно пыталась скрыть. — Ты говоришь о Великом визире! - Мехмед невольно напрягся. Он чувствовал, как между этими словами скрывается нечто большее — не просто спор, а старые раны, которые так и не зажили. — Простите, госпожа… — Хюррем чуть склонила голову, но её покорность была лишь внешней. — Я ни в коем случае не хотела вас обидеть, однако… — она сделала шаг вперёд, и её голос стал тише, почти проникновенным. — Её наказание и так было велико. Она была лишена возможности растить своего ребёнка. - на мгновение в её глазах мелькнула тень — будто воспоминание о собственной боли. — Сейчас она, после долгих дней поисков, вернулась… и не может быть просто брошена. Она много лет верой и правдой служила здесь… — Хюррем, — вновь перебила Шах Султан, и теперь её голос звучал холодно и твёрдо, как приговор. — Нигяр совершила грех и была за него наказана. Закон гласит, что за такое её должны были казнить. Её помиловали — и это уже милость. Но это не значит, что она может испытывать судьбу. Слова звучали строго, без тени сомнения, и от этого становилось ещё тяжелее. Между женщинами вспыхнула тихая, но острая словесная перепалка. Каждая фраза была словно укол — аккуратный, точный, болезненный. Их голоса не повышались, но напряжение росло, наполняя комнату до предела. Мехмед чувствовал, как у него начинает гудеть в висках. Слова смешивались, превращаясь в шум, за которым трудно было уловить истину. Он переводил взгляд с одной на другую, пытаясь понять — где справедливость, а где лишь обида, замаскированная под закон. Ему казалось, что стены сжимаются. И впервые за долгое время он ощутил, насколько тяжёлым может быть бремя решений, в которых нет правильного ответа. Мехмед не выдержал. Он резко поднял руку, давая знак замолчать. Голоса оборвались, словно их перерезали. В комнате повисла тяжёлая тишина. Он медленно обвёл взглядом женщин — в его глазах больше не было растерянности, только холодная решимость, к которой он, казалось, сам ещё не привык. — Достаточно, — произнёс он тихо, но так, что возразить никто не посмел. — Я услышал всё, что нужно. - он сделал паузу, собираясь с мыслями. Сердце билось слишком быстро, а в висках пульсировала тупая боль, но он не позволил себе ни жеста слабости. — Нигяр хатун останется во дворце, — продолжил он, глядя прямо перед собой. — Это решение Валиде Султан. А в гареме слово Валиде — закон. - Хатидже чуть дёрнулась, будто собираясь возразить, но Мехмед едва заметно повёл рукой, останавливая её. — Однако, — добавил он, уже твёрже, — Она не будет попадаться вам на глаза. Валиде проследит за этим. До возвращения Повелителя никаких окончательных решений приниматься не будет. Судьба Нигяр хатун будет решена им. В его голосе прозвучала окончательность. Хатидже сжала губы, в её глазах на мгновение вспыхнуло возмущение, но она сдержалась. Шах Султан лишь холодно опустила взгляд. Понимая, что продолжение спора бессмысленно, обе женщины слегка склонили головы и молча покинули покои. Двери закрылись. Тишина стала другой — уже не напряжённой, а словно наполненной облегчением. Хюррем Султан тут же приблизилась к сыну. В её глазах засияла радость, почти гордость. Она мягко взяла его лицо в ладони, внимательно всматриваясь в его глаза, словно искала там подтверждение своим мыслям. — Сынок… — тихо произнесла она, и в голосе её прозвучала нежность, редкая и искренняя. — Я так рада… Я вырастила тебя сильным. Ты умеешь держать слово, умеешь принимать решения и не боишься стоять за свою семью. Сегодня ты доказал это. - Мехмед на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами, а затем посмотрел на неё. — Валиде, я всегда буду на вашей стороне, — спокойно ответил он. — Но в этом случае… я не считаю, что Нигяр место в гареме. - Хюррем слегка нахмурилась, не ожидая такого поворота. — Это ранит Хатидже Султан, — продолжил он, — и нарушает порядок. Так не должно быть. Сделайте так, чтобы Нигяр действительно не попадалась им на глаза. А лучше… понизьте её. Из калфы в обычную служанку. - эти слова прозвучали твёрдо, но в них не было жестокости — скорее холодная необходимость. Хюррем медленно убрала руки с его лица. На мгновение в её взгляде мелькнуло удивление, но затем губы её тронула едва заметная улыбка — та самая, в которой всегда скрывалось больше, чем казалось. — Вот теперь я вижу перед собой не только сына… но и будущего повелителя, — тихо сказала она. — Ты думаешь не сердцем, а разумом. Это правильно. Иногда милость должна идти рядом с порядком. - она слегка кивнула, принимая его слова. — Я всё устрою. Нигяр будет тенью, о которой никто не вспомнит, пока это не понадобится. - после короткой паузы Хюррем выпрямилась. — Я хотела навестить Джихангира на уроках, — добавила она уже спокойнее. — Отдохни немного. И, не дожидаясь ответа, она вышла из покоев. Дверь мягко закрылась. Мехмед остался один. Он медленно сделал шаг назад и опёрся спиной о холодную стену. Словно только сейчас позволил себе почувствовать всё, что так долго сдерживал. Голова кружилась. В висках стучало так сильно, что звуки вокруг словно глохли. Перед глазами поплыло. Он тяжело выдохнул, пытаясь удержаться на ногах. — Что со мной… — едва слышно прошептал он. Тело наливалось слабостью, руки стали тяжёлыми, как свинец. Осторожно, держась за стену, он двинулся к кровати. Каждый шаг давался с усилием, словно он шёл сквозь воду. Ему хотелось лишь одного — закрыть глаза и забыться. Кровать была совсем рядом. Но силы внезапно покинули его. Мир резко потемнел. Не дотянувшись, Мехмед рухнул на пол рядом с постелью, и сознание мгновенно покинуло его. *** — И тогда… — голос Софии стал тише, почти шёпотом, словно она сама снова переживала тот момент. — Мелек покинула гарем, снова вернув себе имя Клара… - она замолчала. Тишина, повисшая после этих слов, была густой и тёплой, как сон. Девушки, сидевшие вокруг, словно не сразу вернулись в реальность — их глаза ещё блуждали где-то среди образов, которые нарисовал её рассказ. София медленно поднялась с подушки, поправляя складки одежды. Это движение будто разрушило чары. — И?! А дальше что?! — первой вспыхнула одна из девушек, резко вскочив на ноги. — Не говори, что это конец! — Да, расскажи дальше! — подхватила другая. — Что с ней стало? Она нашла свободу? Она вернулась? - голоса наложились друг на друга, наполняя комнату живым шумом. София улыбнулась — мягко, но с лёгкой усталостью. — Не конец, — спокойно ответила она. — Но мне уже пора возвращаться. Продолжение узнаете в следующий раз. — Нееет…! — протянули девушки почти хором. Они вскочили и, смеясь и возмущаясь, окружили Гюльбахар, будто надеясь удержать её здесь одной лишь настойчивостью. — Ну пожалуйста! — Ещё немного! — Хотя бы скажи, встретит ли она кого-то? - София подняла руки, словно защищаясь от их напора, но в её глазах мелькнула искренняя теплота. — Поговорите с Сюмбюлем-агой, — ответила она с лёгкой хитринкой. — Пусть позволит мне прийти снова как можно скорее. - девушки зашумели ещё громче, уже обсуждая между собой, как будут уговаривать ага. Но вдруг София чуть наклонила голову, и её взгляд стал внимательнее, глубже. — Но… — добавила она, чуть тише. — Просто ради интереса спрошу. Я знаю, здесь есть девушки с разных уголков мира… Возможно, среди вас есть кто-то, чьё имя звучит как у нашей сказочной Клары? - на мгновение всё стихло. Девушки переглянулись, кто-то пожал плечами, кто-то нахмурился, пытаясь вспомнить. — Нет… — наконец ответила одна. — Не слышали такого, — добавила другая. — Здесь есть разные имена, но такого — нет… Ответы посыпались один за другим, одинаковые и пустые. София кивнула. Лишь на мгновение её взгляд потускнел — как будто маленький огонёк внутри неё чуть дрогнул от ветра разочарования. Но он не погас. Она больше ничего не добавила. Девушки вскоре снова заговорили между собой, обсуждая историю, споря, строя догадки. Их голоса постепенно растворялись в привычном шуме гарема. А София отошла в сторону. Улыбка всё ещё оставалась на её лице — привычная, лёгкая, почти беззаботная. Но стоило ей отвернуться, как она исчезла. В груди стало тесно. «Значит, не здесь…» — мелькнула мысль. Но вместе с ней пришла другая — упрямая, живая. - «Или… я просто ещё не нашла». София медленно выдохнула, словно стараясь удержать себя в равновесии. Теперь её единственной надеждой оставалась учётная книга. Список имён. Судьбы, записанные чужой рукой. Если Клара была здесь… если она жила… если хоть раз её имя прозвучало в этих стенах — оно должно быть там. София подняла взгляд. В её глазах снова появилась решимость. — Я найду тебя, — едва слышно прошептала она, будто обращаясь к той, кого не видела долгие годы. И на этот раз в её голосе не было ни сомнения, ни страха.