Дорога

Хидан оставляет Какузу наедине с его совестью (хотя в ее наличии Хидан сильно сомневался), и выходит на палубу. Чувствуется легкая качка, но вода спокойная, а значит риска обблеваться пока нет. Он подходит к перилам, всматривается в темную воду, но практически ничего не видит – вода словно черная дыра, корабль плывет по пустоте, только изредка брызги мелькают, отбиваясь от борта. Это довольно спокойная обстановка, если отключить голову и стараться ни о чем не думать. Все произошедшее отложилось тяжелым грузом, но разбираться с этим как-то совсем не тянуло. Хидан сжимает перила руками и наклоняется вперед. Его добивает досада при мысли о брошенной машине. Конечно, ничего с ней не случится (наверно), все-таки это парковка порта, но мало ли что. А если полиция будет их искать, найдет его машину и конфискует? Сможет ли Какузу и вся эта его мафия справиться с такой сложностью? Они же не всесильны, к тому же Британия – не их страна. Но Хидан, как всегда, пытался верить в лучшее. В конце концов, вряд ли кто-то помнит, какой у него был автомобиль, да хер кто вспомнит о нем самом, кроме Кисаме. А у Кисаме, надо думать, хватило ума свалить куда-нибудь подальше, у него чуйка на такие заварушки. Вся полиция Лондона на ушах, и таким гражданам, как Кисаме, ловить там точно нечего. Попытка собрать свои мысли в кучу успехом не увенчалась. Хидан не мог ухватиться хоть за что-то, чтобы привести их в порядок, и бросил эту затею. Он огляделся – палуба казалась пустой, но он слышал приглушенные голоса с противоположной стороны. Время позднее, пассажиры наверняка уже улеглись спать по каютам, но, судя по всему, не все. Хидану теперь любое действие казалось подозрительным и вести себя хотелось соответствующе, так что он, стараясь не шуметь, осторожно обошел каютный блок и выглянул из-за угла. У перил стояла низенькая старушка и молодой субтильный паренек. Хидан напряг слух – старушка вещала что-то на итальянском и вызывала мощнейшие ассоциации с Маурой, той старушенцией из булочной в Лондоне. Удивительно даже, как Хидан успел так поднатореть в итальянцах, но их, в целом, не так уж сложно узнать. Женщина активно жестикулировала, объясняя что-то своему спутнику. Тот меланхолично взирал в темноту и, казалось, совсем не слушал. – Синьора, – произносит вдруг парень, и старушка моментально замолкает на полуслове, – Чего-то ты разнервничалась. Времени сколько, может спать пора? – Ты мне тут не начинай! – возмущается она в ответ, виртуозно изъясняясь на английском, – Думаешь, уже достаточно взрослый, чтобы говорить мне, что делать? Отец разбаловал тебя, Сасори. Говорит, ты толковый, а как по мне – тебе не достает ума. – Да ладно тебе, бабуль, – парень обходит ее сбоку, опирается на перила и заглядывает в лицо, улыбаясь, – Я, знаешь ли, многому у тебя научился. Например, как учить жизни других. – Oh forse me lo merito , – бубнит старушка, – Давай постоим на носу корабля. Этот воздух полезен для моего здоровья. – Уверена? Голова не болит? Может принести таблетку? – Не надо, хватит уже трястись надо мной, – деланно возмущается старушка, но, отойдя от перил, похлопывает парня по руке, – Пойдем-ка. Хидан, зачем-то наблюдающий за этими обычными, незнакомыми ему людьми, улавливает только информацию про таблетки от головы. А ведь и верно – у старой женщины, вероятно, найдутся всяческие лекарства, они же вечно перестраховываются на любой случай. Это, похоже, легче, чем пытаться найти врача, да еще и что-то у него спереть. Подойдя к перилам, Хидан оглядывает двери кают. Догадаться, где каюта этих двоих несложно – только в одном окошке горел свет и, заглянув туда, Хидан никого внутри не обнаруживает. И дверь даже не заперта, что, в принципе, неудивительно, чего им опасаться среди ночи? Каюта оказывается такой же, как и у них с Какузу, от того и сориентироваться проще. Под столом Хидан сразу примечает большой чемодан и, не теряя ни минуты, принимается за поиски. Внутри горы тряпья, сумка с клубком шерсти и спицами, небольшая шкатулка с драгоценностями (весьма, кстати, недурными) и, наконец, попадается аптечка. В таком ворохе лекарств сложно разобраться, тем более что названия большинства из них Хидан видит впервые. Удается найти пластинку обезболивающего, небольшой бутылек перекиси, но бинтов не наблюдается. Недолго думая, Хидан выдергивает из кучи одежды какой-то первый попавшийся шарфик и спешит покинуть каюту, не забыв вернуть чемодан в его первоначальный вид. Ненавязчиво прогулявшись по опустевшей палубе, он возвращается к Какузу. Только оказавшись здесь и закрыв за собой дверь, он понимает, как колотится сердце. Справедливости ради – он никогда не воровал столь откровенно и целенаправленно, тем более у старушки! Стыд смешался с адреналином, в горле пересохло и он, глубоко вздохнув, бросил украденное на кровать. Пить хотелось просто невыносимо, но предоставленная персоналом бутылка воды уже опустела и валялась на полу, надо думать, Какузу постарался. Взгляд упал на шампанское, стоящее в ведре уже подтаявшего льда. Хидан не видит альтернатив. Громкий хлопок заставляет Какузу подорваться и сесть на кровати, вырвав из нервного сна. Он тут же хватается за бедро и рычит недовольно, сверля взглядом Хидана. Тот так и застыл с бутылкой в руке, чувствуя, как по пальцам стекает пена. – Рехнулся? – шипит Какузу, но краем глаза замечает разбросанные рядом с ним лекарства и непонятного назначения дамский шарфик, – Ты чего тут устроил? – Пить хочу, – огрызается Хидан, наливая в бокал шампанское. Выглядит оно очень уж притягательно, как и всякая жидкость, когда невыносимо хочется пить. На вкус оказывается не очень, Хидан никогда не любил вина и вот это все, а от жажды спасает посредственно. Но спасает. – Я смотрю, ты справился, – Какузу кивает, подбирая пластинку таблеток, и протягивает к Хидану руку, – Дай-ка сюда. Запивать обезболивающее алкоголем идея, конечно, сомнительная, но Хидану так не хочется светить своей бледной мордой на этом корабле, что он наотрез отказывается идти в бар и просить воды. В конце концов, нужно просто проспать эту чертову ночь и, глядишь, на том берегу, в чужой стране, тревога его наконец отпустит. Какузу морщится от вкуса шампанского, но выпивает бокал целиком. Он садится на край кровати, стягивает с раненой ноги штанину и аккуратно разматывает пропитавшийся кровью бинт, прикусывая губу, когда прилипший к ране бинт не хочет отлипать с первого раза. А после, оглядев кровать, поднимает на Хидана недоуменный взгляд. – А бинты? – Не было. Вон, шарф только нашел, – отвечает Хидан уже, впрочем, войдя во вкус и распробовав дурацкое шампанское. Он уселся у стола с бокалом и весьма жадно поглощал спиртное, хотя изначально такой цели у него, конечно, не было. – Какой к чертям шарф? Как у корабельного врача может не оказаться бинтов? – К врачу идти слишком стремно, он спит прямо в своем кабинете, – не моргнув, брешет Хидан, – Это я нашел у пассажирки с противоположной стороны. У старушек всегда куча лекарств, и я, как видишь, не ошибся. Только бинтов не нашлось. – У старушки?.. – медленно говорит Какузу, пытаясь осмыслить новую информацию, – И ты что-то говорил мне про совесть и мораль? – Ну бля извини, – Хидан разводит руками, едва не расплескав бокал, – Радуйся тому, что имеешь. И это явно богатая старушка, с нее не убудет. Какузу поражается такой наглости, но оставляет это без комментариев. Вообще-то его немного бесит, что ему приходится сдерживать свой характер только потому, что он в долгу у этого дурня. Ну, и потому, что этот дурень ему нравится, что тоже заставляет тормознуть свой темперамент. Какузу вообще не привык терпеть чужую наглость и, тем более, дерзость, но в данном конкретном случае это ему даже начинает нравиться. Хидан не перегибал, очевидно, четко чувствовал границы дозволенного. Что ж, перематывать рану приходится крепко надушенным каким-то сладким парфюмом шарфиком. Это достаточно нелепо, чтобы лицо Какузу неосознанно скривилось от непонимания происходящего. Конечно, в этом ничего критичного не было – рана начала затягиваться, кровь уже не текла, а промытая перекисью и вовсе выглядела довольно безобидно. Просто очередной шрам, в конце концов, не привыкать. Разобравшись с ногой, Какузу надевает штанину обратно и встает. Он делает пару шагов, слегка кренясь от качки, пытается опереться на ногу, но та все еще отдается гадкой, ноющей болью. Оглядев себя в зеркале на двери, он вздыхает – выглядит как какой-то клошар, ей-богу. Бросив на Хидана укоризненный взгляд, Какузу ложится обратно на кровать, намереваясь хоть немного выспаться. Волны тихо бьются о борт корабля, за окном тьма, хоть глаз выколи. Хидан разом допивает шампанское, ставит бокал на стол и решает, что выспаться – действительно неплохая идея. Он, честно говоря, не уверен, что у него вообще получится заснуть. Нервы гудят, в голове куча вопросов, но больше всего ему хотелось бы просто забыть о них и не слышать ответа. Насколько было бы проще, если бы у него отшибло память. Но жизнь, судя по всему, не собиралась давать ему легких решений и простых дорог. Он выключает в каюте свет. Кажется, он никогда не видел такой темноты, если темноту вообще можно «видеть». Хидан вытягивает перед собой руки и не видит их, становится даже как-то страшновато. Он по памяти добирается до кровати и, нащупав ее руками, тут же падает, запоздало надеясь, что не рухнул Какузу на больную ногу. Судя по тишине – нет. Кровать достаточно широкая, чтобы не испытывать тесноты и Хидан, удобно улегшись на спине, вздыхает. Он ни черта не видит и нет разницы, что с закрытыми глазами лежать, что с открытыми, и теперь это кажется ему полезным. Его чуть укачивает, ровно настолько, чтобы начать засыпать практически сразу. От неожиданного прикосновения он вздрагивает и сильнее сжимает веки. Какузу медленно ведет рукой ему по животу, забираясь под рубашку и поднимаясь выше. Его ладонь теплая, даже, наверно, горячая. Хидан думает, что у него температура поднялась, а если поднялась температура, могло случиться заражение раны. А если случилось заражение… – Боишься темноты? – спрашивает Какузу, вырывая Хидана из судорожных размышлений о заражениях крови и прочих ужасных последствиях ножевых ранений в бедро. – Нет, – отвечает он, чувствуя, как температура поднимается уже у него самого. – Чего тогда трясешься. – Я не трясусь, – чеканит Хидан, хватая Какузу за запястье и заставляя оставить его рубашку в покое, – Я хочу выспаться. – Я тоже, – вздыхает Какузу, – Но я вот темноты боюсь… – Ага, выдумай че-нибудь поинтереснее. Какузу смеется тихо и шуршит подушкой, пытаясь поудобнее улечься. – Стоило попытаться, – усмехаясь, говорит он. Хидан, насупившись, пялится в непроглядную темноту перед собой. Он чувствует, как губы подрагивают, потому что на самом деле хочется улыбаться. Полежав пару минут в тишине в полнейшем негодовании, он вдруг резко придвигается к Какузу чуть ближе и, нащупав его руку, кладет ее себе на бок. – Только ниче не говори, – бубнит он, закрывая глаза. Слышится краткий смешок, Какузу тут же забирается рукой ему под рубашку и водит теплой ладонью по коже. Хидан ловит табуны мурашек, хмурится и закусывает губу, но упрямо пытается уснуть. Он был уверен, что не уснет. Ему казалось, что мысли никак не хотят успокаиваться, а мозг бесконечно напряжен, все думая и думая о чем-то. Но открыв глаза он с удивлением обнаружил, как в каюте светло. Он часто моргает, пытаясь привыкнуть к яркому солнцу, пробивавшемуся сквозь небольшое оконце. Качка будто бы усилилась, по крайней мере его мотало на кровати сильнее, чем ночью. И наконец опомнившись, он чувствует, как крепко его держит чужая рука поперек груди. Какузу лежит совсем рядом, длинные волосы напрочь растрепались во все стороны, только нос из-под них видать. Он, словно большой косматый лев, перекинул через Хидана лапу и по-хозяйски его держал, не давая шанса даже двинуться. Снаружи каюты, кажется, играет музыка. Слышны разговоры, топот ног по палубе и гремит посуда. Хидан понятия не имел, сколько занимает путь до порта Рима, но его это сейчас все равно слабо интересовало. Он чувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим – наконец-то – и какое-то время его даже не занимали эти навязчивые мысли, с таким трудом отпустившие его вчера. Думать не хотелось совершенно. Но очень хотелось пить. – Какузу, – зовет он, дотрагиваясь до чужого плеча, – Отпусти, а. – Зачем, – ворчит Какузу сквозь сон, только сильнее притягивая Хидана к себе. Не похоже, что он в полной мере осознает, что от него хотят, а возможно вообще думает, что это все еще сон. – Просыпайся, – настаивает Хидан, принимаясь трясти Какузу. Ему уже вообще-то становится тяжеловато дышать, да и лежать неудобно. А еще хочется выяснить, где они и сколько еще плыть. – Точно надо? – Какузу чуть поднимает голову, осматривается, прищурившись от яркого света, и сдувает с лица волосы. Он поворачивается к Хидану, смотрит на него, на свою руку и задранную чуть не до шеи рубашку, и усмехается. Убирая руку, он намеренно медленно проводит по бледной коже ладонью, словно издевается. По крайней мере, так кажется Хидану. – Долго еще до Рима? – Обычно к обеду уже на месте, – вытягивая руки вверх, Какузу выгибает спину и осторожно садится на кровати, тут же касаясь больной ноги, – Сколько времени? – Не знаю, – Хидан спешит встать с кровати, но сразу осознает поспешность своего решения. Левая рука покрывается мурашками и этим колючим, леденящим ощущением затекшей конечности. Шея болит, болит поясница и голова начинает кружиться. Он пытается растрясти онемевшую руку, хрустит шеей и потягивается. Кровоток кое-как восстанавливается и Хидан снова чувствует себя человеком, хоть и страдающим от жажды. Он встает с кровати, бросает взгляд на стол и не обнаруживает бокала, который оставил там вчера. Загадка остается неразрешенной недолго – на полу блестят осколки, похоже, бокал упал со стола из-за качки. Нужно взять на баре воды. Нужно узнать сколько времени и сколько осталось до порта. И, в конце концов, нужно свалить с этого корабля и попытаться свыкнуться с новой реальностью. Теперь от Хидана мало что зависит, он не имеет ни малейшего понятия, что ему дальше делать. Полагаться на Какузу не очень-то хочется, но выхода нет, остается надеяться, что тот сдержит слово. На палубе полно народу, но оно и понятно – погода стоит просто замечательная, яркое солнце согревает, волны сверкают, словно жидкое золото. Пассажиры любуются открывающимися видами, город уже отчетливо виден на горизонте и многие, похоже, готовятся сходить на берег и уже сидят на чемоданах. Хидан пробирается через палубу к бару, выпрашивает бутылку холодной минералки, которую ему дают бесплатно, стоит ему показать свой билет. Только выглушив всю воду до последней капли, он понимает, что надо бы взять еще парочку. Уже возвращаясь в каюту, Хидан все-таки спрашивает у первого попавшегося официанта сколько же сейчас времени. Тот ему отвечает, что корабль прибудет в порт по расписанию, а это уже через двадцать минут. Хидан решает дождаться этого момента в гордом одиночестве. Он пытается привыкнуть к окружающей его обстановке – большинство пассажиров итальянцы и они болтали без умолку, перебивая друг друга. Они смеялись, разговаривали громко и излишне, на его взгляд, эмоционально. Странно, ведь Какузу совсем не такой, хотя это наводит на мысль, что Какузу на самом деле скрывает очень многое, в том числе и свою истинную натуру. Хидан опирается на перила напротив двери в каюту. Ему нравится, как сильно греет солнце, нравится, как выглядит Рим издалека. Пожалуй, это все весьма оптимистичные знаки – первое впечатление очень важно, и оно определенно положительное. Мимо проходит парень с копной темных, рыжих волос. Хидан провожает его взглядом и запоздало понимает, что этот самый… Сасори, кажется? Он немного похож на ту старушку, наверно, он ее внук. Забавно, что его лицо ничуть не изменилось с ночи – парень выглядел таким же скучающим и красивый вид, раскинувшийся вокруг, его ни капли не волновал. Вскоре показалась и старушка – она шла по палубе, придерживая легкую соломенную шляпу и выглядела ничуть не заинтересованной в ярком солнце или блестящих волнах, в точности как ее внучок. Хидан смерил их насмешливым взглядом и уставился в дверь перед собой. Наверно, стоит сходить на сушу последними, чтобы не привлекать лишних взглядов. Какузу сейчас похож на бродягу, да еще и хромает, как недобитая собака. Отсутствие спешки тоже приятно грело душу. Хидан просто наблюдал, как суетятся пассажиры, как корабль заходит в порт, причаливает и встречающие на берегу принимаются шуметь, взмахивая руками тем, кого ждали. Воздух заполняется смехом и радостными возгласами, капитан корабля дает короткий гудок и людей начинают выпускать на берег. Отсюда видно немного, но все, до куда хватает взгляда, Хидану нравится. Аккуратные, малоэтажные домики, чистые дороги и много, чертовски много зелени. Все так ярко и красочно, что становится даже как-то больно смотреть. В голову закрадывается единственная несуразная мысль – как в таком праздном и красивом месте может быть что-то вроде мафии? И теперь Какузу перестает казаться Хидану настоящим итальянцем. Дверь каюты открывается, когда на палубе никого не остается. Последние пассажиры сходят на берег, становится тише и слышится плеск волн, бьющихся о причал и борт корабля. В небе мелькают чайки, орут почем зря и вьются над рыбаками, обосновавшимися чуть в стороне от причала. Какузу останавливается в проеме, жмурится от яркого солнца и выглядит крайне недовольным. – Такая жара, а я в свитере, – озвучивает он свое недовольство и, кивнув Хидану, движется к трапу.

***

– Останешься пока здесь, – Какузу открывает ключом дверь квартиры на втором этаже малоквартирного дома. Хидан видит перед собой небольшую светлую гостиную, все на удивление чисто и не видно ни единого признака пыли. В углу стоит телевизор, на кухне радио, есть даже спальня и довольно просторная ванная. Эта квартира совсем не похожа на его прежний дом. – А ты? – спрашивает Хидан, застывая посреди комнаты, как потерянный. Он не знает куда себя деть. Добраться сюда от порта было нетрудно, даже более того, Хидану удалось оценить лично, насколько Какузу здесь важная шишка. У порта их уже ждал автомобиль, точь-в-точь как тот, что Хидан видел у церкви в Лондоне. Интересно, это была одна и та же машина? Неужели ее таскали из Рима в Лондон и обратно только ради того, чтобы привезти и забрать Какузу?.. Как бы то ни было, всю дорогу Какузу молчал и явно не был настроен на разговор. Хидан подозревал, это потому, что действие обезболивающего закончилось. Водитель оказался таким же немногословным, да и на Хидана он даже не обратил внимание. Оставалось пялиться в окно, жадно рассматривать все, что проносилось мимо – цветущие деревья, люди, красивые здания и фонтаны. Фонтаны – их тут чертовски много. Так что теперь, стоя посреди этой симпатичной квартиры, Хидан чувствовал себя потерянным. У него все еще нет денег, нет цели и даже намека на понимание, что он должен делать дальше. И тот факт, что Какузу бросает его здесь, вообще не вселял оптимизма. Какузу же, смерив Хидана усталым взглядом, хмурится. – Мне нужно разобраться с раной, отвезти корону тем, кто ее ждет и вообще… Дел невпроворот. Ты не ограничен в своих действиях. А я приеду за тобой, когда освобожусь. – Когда? – спрашивает Хидан, вкладывая в слова больше напора, чем хотел. Ему не хочется выглядеть жалким, но он, черт возьми, чужой в этой стране и сильно зависит от Какузу. Хотелось верить, что и Какузу это тоже понимает. – Я не знаю, – сдержанно отвечает Какузу, но, не удержавшись, кладет Хидану ладонь на шею, – Прогуляйся по городу, здесь красивый район. Может, работу найдешь. – Ты обещал мне работу! – тут же взвивается Хидан, – Ты у меня в долгу! – Не думай, что это твоя заслуга, – сжимая пальцы у Хидана на шее, тихо произносит Какузу. Он в миг превращается в ту злобную тварь, которая устроила бойню на ночной дороге. Даже напрягаться не надо, чтобы услышать неприкрытую угрозу в его голосе, – Я оказываюсь в долгу только у тех, кому мне хочется быть должным. – Ну и катись тогда, – Хидан отталкивает Какузу и делает два шага назад, не без труда, впрочем, вырываясь из крепкого захвата, – Без тебя справлюсь. Всё, ничего ты мне не должен, проваливай! Какузу какое-то время молча смотрит на Хидана странным, нечитаемым взглядом. Черт подери, он действительно совершенно не разбирается в людях! Пора было признать, что все эти тактики запугивания на Хидане при обычных обстоятельствах не работают, он не будет бояться «просто потому», не станет прогибаться и он слишком упрям. Еще труднее признать, что мысль о том, что в нем больше не нуждаются, расстраивает и ранит. С другой стороны, приходит осознание, что Хидан не послушная зверушка, которую Какузу приволок с собой по прихоти, и он не будет послушно ждать у моря погоды. Он самостоятельный человек и, в конце концов, он же как-то обосновался в Лондоне? А обстоятельства были не на его стороне и в тот раз. Вновь становится совестно. И тем не менее. Извиняться Какузу не собирался. В нем взыграла гордость и обида, хоть он и понимал, что не прав – от этого ему, честно говоря, было еще обиднее. Он как обычно ляпнул не подумав, но теперь он на своей территории, его не ограничивает время и задание выполнено, так что нет ничего, что остановило бы его от необдуманных действий. Поэтому он, швырнув ключи на столик у двери, просто выходит из квартиры и захлопывает дверь. Немного сильнее, чем нужно. Хидан, разозлившись, пинает стоящий рядом стул. Тот падает с грохотом, совсем, впрочем, не помогая справиться с гневом. Дурацкий стул. Дурацкая квартира и Рим дурацкий, и солнце, и эта гребанная музыка, которая доносится снизу. Скрестив на груди руки, Хидан садится на диван. Он закипает, но не знает, что теперь делать. Какузу ведь даже не найдешь, Хидан понятия не имеет, где тот живет, можно ли ему позвонить, как его найти и вообще. Хидан трет лицо, кривясь от осознания в какую же дурную ситуацию он попал. Это ж надо быть таким идиотом…

***

Ему требуется какое-то время, чтобы успокоиться и взглянуть правде в глаза – он жутко разочарован в самом себе. Что вообще за идиотские обиды? Как можно было послать единственного человека, который мог бы помочь здесь выжить. К тому же теперь возникло это предательское чувство грусти, поселившееся глубоко в груди. Оно весьма неиллюзорно намекало, что Хидану очень не хочется отпускать Какузу на самом деле, и от невозможности его вернуть у него начинало ныть чуть ли не все тело. Разумеется, просрать все, что имел, было необходимо, чтобы понять, насколько это было ему нужно. Это, конечно, не хотелось признавать, но Хидану действительно нечем было больше себя занять, кроме как пройтись по городу. Он подошел к двери, взял со столика ключ и вдруг заметил небольшой сверток. В смятом бумажном конверте оказались деньги – итальянские лиры. Хидан не был в курсе этой валюты и не понимал, сколько денег ему оставил Какузу, но что-то подсказывало, что это его обещанный заработок. В груди сделалось как-то совсем уж тяжело. Похоже, Какузу оставил Хидана в ближайшем пригороде, потому что до центра идти пришлось почти полчаса. Хидан здорово приспосабливался, умел ориентироваться на местности и память его не подводила. Он сумел разобраться в дорожных указателях и названиях улиц, смог дойти до Рима и обойти за один раз практически половину. Он просто шел, куда глаза глядят, наблюдал за людьми, слушал их язык и привыкал. Несколько раз перекусил в каких-то забегаловках, благо кассиры в кафе понимали английский, купил себе новых шмоток и еды в квартиру. Ну и путем таких нехитрых изысканий он подтвердил свои догадки – Какузу действительно выплатил все, что ему причиталось. Хидан прошлялся почти до ночи. Он сидел на пирсе, гулял по площади, пугая голубей, забирался в какие-то дальние уголки города, по которым не ходят туристы и богатенькие местные. Эти районы больше походили на то место, где жил Хидан в Лондоне, и публика тут крутилась соответствующая. Пару раз он видел людей, похожих на Какузу – серьезные, суровые мужчины в идеально выглаженных костюмах, в глазах у которых читалось подозрение и опасность. Они тихо разговаривали между собой, следя своими цепкими ястребиными глазами за каждым, кто показывался в их поле зрения. Хидан чувствовал их взгляды на себе, когда проходил мимо. Вернувшись домой, он просто упал на кровать и уснул, стараясь ни о чем не думать. Приятная усталость от такой внушительной прогулки не позволила ему даже на миг задуматься о чем-то, заставляя вырубиться практически мгновенно.

***

На второй день уже не самого гордого одиночества, Хидан начал опасаться, что Какузу не вернется вовсе. Конечно, он сам себя накручивал, пытаясь убедить, какой Какузу бессовестный, бессердечный врун и вообще гнида. Убеждение, впрочем, не срабатывало, и Хидан все равно его ждал. Он продолжал шляться по городу, рефлекторно замечая объявления за стеклами витрин о поиске сотрудников. Вообще-то он и сам не знал, чего ожидал от Какузу, но ему почему-то хотелось, чтобы тот взял его работать к себе, ну… в эту самую мафию. Но если верить фильмам, туда просто так не попадают, а уж иностранцу-то и думать нечего. Но из-за этой глупой, идеалистической иллюзии Хидан не хотел даже рассматривать все эти скучные, приземленные варианты, типа грузчиков, водителей и автомехаников. На третий день Хидан не выходил из дома. На него напала хандра такая сильная, что он просто валялся на диване с самого утра и смотрел телевизор, не понимая ни черта из того, что там говорят. К вечеру, спустя целый день просмотра какого-то банального женского сериальчика, он, кажется, начал догадываться о сути происходящего и даже запомнил несколько слов. На четвертый день Хидан проснулся под шум дождя. Серые тучи и к середине дня не думали расходиться, усиливая и без того мощнейшую тоску на душе. И все же он отправился в город, не заботясь о том, что наверняка к чертям промокнет. Возможно, ему того и было нужно. Серость придавала Риму какого-то особенного тоскливого очарования, полупустые улицы казались свободными, только эти загадочные мужчины в костюмах никуда не делись. Хидан уже успел примелькаться, запомнить некоторых из них и теперь боролся с желанием подойти и поздороваться. Он вспомнил высокомерную морду Какузу при их первой встрече и подумал, что делать этого лучше не стоит, потому что эти ребята одним высокомерным ответом могут не ограничиться. Хидан поспешил убраться с улицы, чтобы не светиться перед ними – болтаться по улицам под проливным дождем странное занятие. Он отправился на причал, поглазеть на корабли и работу порта. Правда в итоге он не уделил этому ни капли своего внимания, просидев несколько часов на краю волнореза и пялясь на воду. Очень сильно хотелось орать. На пятый день Хидан услышал шорох в дверном замке. Он как раз готовил себе пару сэндвичей, чтобы перекусить и, стоило в коридоре раздаться щелчку, как он тут же замер, занеся нож над помидорами. Он ведь даже не знал, чья это квартира и чья-то ли она вообще. У кого кроме него есть ключ? Осторожно выглянув из кухни в коридор, Хидан ждал. Дверная ручка опустилась, открылась дверь и Какузу, не спеша заходить, медленно помахал рукой. Трудно сказать, могло ли что-то во вселенной помешать Хидану рвануться вперед и обнять Какузу за шею, но, как бы то ни было, ничто не помешало. Честно говоря, проснувшись сегодня утром, он почти сдался. Он думал, что Какузу в этот раз обиделся по-настоящему, что он больше не вернется и принял слова Хидана всерьез, тут же забывая о своих долгах и обещаниях. И все же – вот он, здесь и, хоть Хидан понятия не имеет, зачем он пришел, он рад ему как никогда. Чувства исполняли какие-то невероятные кульбиты и Хидан, уткнувшись Какузу в шею носом, улыбался, проклиная себя за подобные слабости. – Скучал что ли? – спрашивает Какузу, коротко усмехнувшись. Он бросает на столик у двери свернутую газету и кладет руки Хидану на спину. – Я не… – Хидан резко поднимает голову, чтобы строго взглянуть Какузу в глаза и как обычно выдать что-нибудь дерзкое, но в этот раз его язвительность вдруг испаряется, – Да. Я обошел весь чертов Рим. Я там каждую собаку уже знаю, мне надоело. – Слушай, извини, я тогда сказал… Не подумав, – Какузу гладит Хидана по спине, и они так и стоят в открытом проеме, словно не могут сдвинуться с места, пока не выскажутся. – А я не подумав ответил, – говорит Хидан, – Давай еще раз попробуем. – Звучит неплохо. Пойдем, – Какузу заставляет Хидана отстраниться, положив руки ему на плечи, – Поедим где-нибудь. А потом познакомлю тебя с моим… руководством. – Но я тут делал уже че-то… – Да оставь свои сэндвичи. Пошли, нас ждут. Хидан быстро собирается, убирает свой недоделанный завтрак в холодильник и выбегает из квартиры. Ноги сами его несут, наконец-то внутри, в душе появилось что-то помимо гнусной тоски. Осточертевший город снова кажется прекрасным, а идти с Какузу рядом по его улочкам невероятно приятно. Все же Хидан не теряет бдительности и может проверить свои догадки и наблюдения. Когда они доходят до центра, Хидан просит Какузу пройти по центральной улице и дойти до фонтана, хоть это и не совсем по дороге. Какузу не понимает этого маневра, но соглашается, потому что теперь ему тяжело Хидану отказать, особенно в подобной мелочи. И теперь, когда они оказываются у центральной галереи, Хидан внимательным взглядом смотрит за теми самыми мужчинами в костюмах, исправно сидящими под зонтиком одного из кафе, как и пять дней до этого. Увидев Какузу, они едва заметно кивают ему, а он кивает им в ответ. Хидан довольно улыбается, гордясь своим тонким наблюдением. Кафе, в которое Какузу приводит Хидана, донельзя похоже на то самое кафе, у которого Хидановой машине порезали колесо. Он не упускает случая вспомнить об этом и недовольно бубнит о «дурных ассоциациях», но Какузу только отмахивается, усмехаясь, и предпочитает не освещать то, что ему известно. Одно дело, когда Хидан обижается за себя, а за машину он наверно затаит вселенскую обиду и свершит страшную месть. – Что это? – недоуменно спрашивает Хидан, разглядывая принесенное ему блюдо. Он впервые видит что-то подобное и, если уж серьезно, это напоминает ему слоеный пирог. Только почему-то с мясом. – Лазанья, – отвечает Какузу, утрируя свой итальянский акцент, – Не задавай вопросов и ешь. В общем, я рассказал боссу о том, что случилось. Тонкости моей работы тебя, в целом, не касаются, так что расскажу тебе только об одном – я убедил его взять тебя в семью. – Да ну, – Хидан округляет глаза, но не прекращает жевать мощный кусок лазаньи. На самом деле, это самое вкусное, что он когда-либо пробовал в своей жизни и ему очень хочется известить об этом Какузу, но хватает ума понимать, что сейчас не время. – Надеюсь ты понимаешь, что это огромная ответственность и, конечно, это опасно. К тебе будут относиться с недоверием, но я забрал тебя под свое руководство, так что, в принципе, никто не будет тебя донимать. – Я и сам могу– – Нет, не можешь. Хидан, серьезно, – Какузу подается вперед, упираясь локтями в стол, – Здесь ты нихрена сам не сможешь. Босс ни с кем не церемонится, и, если ты напортачишь, я не смогу тебе помочь. Он убьет тебя и даже я не узнаю, в каком водоёме ты кормишь рыб. – Я понял, понял, – Хидан красноречиво улыбается, и тоже наклоняется, чтобы коснуться кончиком носа щеки Какузу, – Буду тебя слушаться. – Звучит так мило, что я в это ни капли не верю. – Честно! – Хидан строит самое безобидное выражение лица, на которое способен, – Слушай, это было неебически вкусно. – Che bello . Давай, нам пора.

***

– Итак… Хидан, – произносит с нажимом суровый мужчина, сидящий за широким дубовым столом, – Ты немец, верно? – Так и есть, – отвечает Хидан, стараясь выглядеть спокойно и равнодушно. Он осматривает кабинет, не скрывая своего любопытства. Шторы плотно задернуты, создавая в комнате полумрак, вдоль стен тянутся ряды книжных шкафов, забитых литературой. У стола стоит витой медный торшер с фиолетовым узорчатым абажуром, от чего свет в комнате приобретает холодный оттенок. Хидан вдруг чувствует, что тишина затянулась и переводит взгляд на мужчину за столом. Тот скрестил пальцы и не сводил с Хидана взгляда. Его глаза казались мертвыми, настолько слабо чувствовались хоть какие-то эмоции. Светло-каштановые волосы зачесаны назад, но непослушные пряди так и норовили вырваться из прически и кое-где торчали, нисколько, впрочем, не нарушая его идеального образа. – И что же немец забыл в Лондоне? – Это надо спросить у моей матери, – Хидан пожимает плечами, – Я был слишком мал, чтобы что-то понимать. – И теперь ты в Риме. Достаточно взрослый, чтобы объяснить причины? Хидан закусывает губу. Ему бы хотелось, чтобы Какузу был рядом и сам за него все объяснил. Ну не может же он сказать, что единственная причина – Какузу? Наверняка это будет звучать слишком дико, и обернуться подобное может плохо не только для него, но и для Какузу тоже. Хидан, потратив несколько секунд на обдумывание ответа, все же находит еще одну причину. – Немцев не любят в Англии. Какузу сказал, что здесь к ним относятся… получше. И все же имя Какузу фигурирует в разговоре. Хидан морщит нос, но не выдает свое волнение. – Что ж, Какузу в этой ситуации показал себя весьма сердобольным. Не замечал за ним подобного ранее, но он поручился за тебя. Говорит, ты разбираешься в автомобилях и отлично стреляешь. – Ну я бы… – Хидан осекается, понимая, что не стоит подвергать слова Какузу сомнению в глазах босса, это чревато, – Он высоко оценил мои навыки, это верно. Ну и я помог ему в вашем деле, разве нет? У меня не лучшие отношения с полицией, и мне плевать на свою репутацию, если честно. Раздается короткий смешок. Голос человека напротив не выражает никаких эмоций, но теперь, кажется, смягчается: – Не стоит принижать свои достижения. Я знаю, как все произошло. Скажи честно – ты здесь, потому что боялся сдать Какузу копам? – Нет! – Хидан не сдерживается и повышает голос, тут же одергивая себя, – Мне просто нечего терять. – Самые опасные люди как раз те, кому нечего терять. Мне следует тебя опасаться? – голос мужчины звучит угрожающе, но в то же время до невозможности спокойно. Словно нависший над головой ледник, от которого так и тянет холодом. – Нет, я… Хотел бы остаться здесь. – Какузу у меня на высоком счету, чтоб ты понимал. И он отвечает за тебя головой. Так что, если ты действительно ему благодарен, не подведи его, – мутные глаза мужчины какое-то время задерживаются у Хидана на лице, словно изучают, – Свободен. Хидан вылетает из кабинета сразу же, как только его отпустили. На самом деле он ужасно переволновался и давно ждал момента, когда же этот разговор закончится. Он провел там всего минут десять, но они показались ему вечностью, настолько тяжелую ауру излучал его собеседник. Слова Какузу оказались чистейшей правдой – с этим человеком лучше не шутить. Какузу же ждал Хидана у дверей, спокойно читая какую-то газету. Он действительно выглядел равнодушным, но в глубине души переживал. Босса не обманешь, и, если бы Хидан попытался, ему бы это не простили. Но теперь можно выдохнуть – Хидан вышел из кабинета сам на своих двоих, значит, самое трудное позади. – Ты не предупредил меня, что это будет так напряжно, – сдержанно говорит Хидан, сжимая челюсти. – Ты должен был быть искренним, Хидан, и бояться должен был искренне, – отвечает Какузу, убирая газету в карман пиджака. Он поднимает взгляд и вдруг его голос становится серьезным, – Синьора. Buon giorno. Хидан начинает вертеть головой, пока не обнаруживает в конце коридора невысокую женщину. Он прищуривается и вдруг закрывает рот рукой, не удержав испуганного вздоха. Это та самая милая старушка с корабля, а за ней медленно плелся неизменно унылый внучок, сейчас, впрочем, выглядевшей куда бодрее и представительнее. – Buon giorno, Какузу, – скрипуче отвечает старушка, всем своим видом излучая свой непростой нрав, – А это что за бледная поганка? – Это Хидан, мой подопечный, синьора Чиё, – Какузу поворачивается к Хидану и замечает его испуганный вид. Недоуменно подняв брови, он кивает ему, но тот только мотает головой. – Выглядит слабовато, – придирчиво оглядев Хидана с ног до головы, Чиё тут же теряет к нему интерес. Она взмахивает рукой, позволяя Какузу, наконец, убраться отсюда. Только выйдя из здания на оживленную улицу, Хидан понимает, что будто и не дышал вовсе последние несколько минут. Он делает пару глубоких вдохов и начинает нервно смеяться. – Ты чего? Даже от дона ты вышел не таким напуганным, – спрашивает Какузу, обеспокоенно вглядываясь Хидану в лицо и совершенно не понимая причин подобной истерики. – Это у нее... Я спер лекарства, Какузу... – Хидан не может остановить свое прерывистое хихиканье, – И шарфик. – Твою мать, – Какузу коротко оборачивается и, перехватив Хидана под локоть, спешит перейти на другую сторону улицы, – Как ты умудряешься нажить себе такие проблемы каждый раз. – Ну ты же ей не скажешь? – Нет, конечно, мне дорога моя жизнь. Oddio... Пойдем-ка выпьем. – Выпить, да, – тут же цепляется за возможность Хидан, кое-как справившись со смехом, – Чего-нибудь покрепче.

***

Хидан толком не помнит, как оказывается дома. Чего греха таить, он здорово перебрал с вермутом и каким-то кофейным ликером – он показался ему особенно вкусным. Но он чувствовал, как чертов стресс наконец отпускал, как ослабли натянутые нервы, как все, что копилось внутри, освобождалось, испарялось и проваливало ко всем чертям. Всю дорогу до дома он нес какую-то ахинею, пока Какузу тащил его, поддерживая под руку. Он тоже набрался, но не так сильно, потому что знал крепость напитков и свою меру, но Хидана он не корил – тот имеет право напиться до беспамятства после всего, что с ним случилось. – …я в тот момент пдумал, что было бы круто… эт самое… п-поиграть с тобой в покер на рздевание, – заплетающимся языком и периодически икая говорил Хидан, пока Какузу пытался открыть дверь квартиры и не выпустить Хидана из рук. – В карты со священником, неплохо, – Какузу не сдерживает смех, – И как давно у тебя эти… такие фетиши? – Да какие фетиши! Ты б себя в-видел… в рясе этой. – Мне казалось, я выглядел очень глупо и меня точно кто-нибудь раскусит. Все твои подозрения не беспочвенны были, я вот к чему, – справившись, наконец, с дверью, Какузу вваливается в квартиру и толкает Хидана в коридор, – Честно скажу… Я нервничал, когда ты мне их озвучивал. – Срьезно? – Хидан, покачиваясь, останавливается и подозрительно щурится, глядя на Какузу, – А выглядел убедительно. – Я боялся, что ты меня раскрыл. Но мне удалось тебя сбить с толку, – Какузу закрывает дверь и подходит к Хидану вплотную, толкая его к стене, – Это потому, что ты не устоял перед моими убедительными аргументами? – Нет, это потому, что ты в своей рясе выглядел слишком сексуально, – отвечает Хидан, тут же обхватывая шею Какузу руками, – Может, н-наденешь как-нибудь? – Ага, на торжество Пресвятой Богородицы. И выпорю тебя во славу Имени Господнего. Хидан начинает смеяться, не переставая икать, от чего смеется еще сильнее. Его одолевает необъяснимое веселье и чувство такой всеобъемлющей теплоты, что происходящее начинает кружить голову похлеще алкоголя. Или это потому, что Какузу уже успел подхватить Хидана под бедра и куда-то унести нетвердой походкой. Осознание вновь приходит, когда Хидан чувствует под головой подушку. Он тут же принимается возмущаться – спать у него желания никакого, и он вообще-то с удовольствием продолжил бы банкет и выпил чего-нибудь еще. Икать он наконец перестал и, кажется, открылось второе дыхание. Поднявшись на локтях, он вглядывается в полумрак комнаты, и уже собирается позвать Какузу, как тот появляется в дверном проеме со стаканом воды в руке. – Я не хочу спать! – сразу же оглашает Хидан свое возмущение, на что Какузу только смеется. – А тебе никто спать и не даст, – отвечает он и, поставив стакан на тумбочку, быстро оказывается на кровати, нависая над Хиданом. Его волосы спадают вниз, пряча в полутень смуглое лицо и Хидан прерывисто вздыхает. Хидан мог бы поклясться, что протрезвел за секунду, но это, конечно, было бы ложью. Ощущения казались размытыми, но яркими настолько, что ему едва хватало дыхания, чтобы поддерживать свою жизнедеятельность. Какузу словно не давал Хидану и шанса опомниться, он целовал ему шею, ключицы и руки, пальцами невесомо касаясь живота и груди, задирая рубашку и расстегивая ремень. В какой-то момент Хидан хотел его перехватить, подался вперед, чтобы дотянуться до его губ, но Какузу, приблизившись, обманул его, едва мазнув губами по щеке. – Нууу, – гундосит тут же Хидан, – Сволочь. – Ты мне так же однажды сделал, – хмыкает в ответ Какузу, – Ты мне, я тебе… Конечно, он поворачивается, чтобы утянуть Хидана в поцелуй, долгий и тягучий, как патока. Он не может сдержать своих рук, да и, честно говоря, уже не пытается. Касаться этого давно желанного тела – все, чего ему сейчас хочется. Хидан не может лежать спокойно, он тянется руками к плечам Какузу, зарывается пальцами в волосы и ехидно улыбается ему в губы. Какузу самую малость кажется, что он пользуется ситуацией, и настолько пьяный Хидан просто не способен осознаться и воспротивиться. Но опыт ему подсказывает, что сейчас Хидан искреннее некуда, так что совесть замолкает, так и не успев возмутиться.