Порно

Грудь сдавливает невыносимый стыд, пока отвратительно теплая, липкая, как свежий гной сперма стекает по пальцам. Что же я наделал… опять. Сладкие, фальшивые стоны всё ещё вливаются мне в уши, пока мой взгляд приковывает к мигающему экрану телефона. Красивый. До боли красивый. Ненавижу, с-сука. Я продолжаю разглядывать его лицо, и меня скручивает от отвращения к собственным желаниям. Губы, нос, ресницы. Ненавижу блять. Тошнота мешается с возбуждением и нездоровой, пугающе ласковой нежностью. Красивый. Я выключаю телефон и засовываю его под подушку. Ко мне в мозг забирается холодный червь осознания. Что же я наделал… Основной, заученный, почти первобытный сейчас рефлекс — включить музыку, забыться, захлебнуться в бесконечном разнообразии давно знакомых текстов, подтекстов, голосов и мелодий, почувствовать себя частью здорового мира. Но я не могу. Я знаю, что сейчас это не поможет. Я знаю, что это делалось не для таких, как я. Для нормальных. А я — больной. Я поднимаю руку и с извращенным интересом рассматриваю уже размазанную, быстро густеющую сперму. Возбуждение, яркое и позорное, накатывает вместе с новым приступом тошноты. Грязь. Несмываемая, уже давно въевшаяся в кожу, пропитавшая собой каждую пору. Заражённая, занёсшая в мой организм неизлечимую инфекцию. Я откидываю стриженную голову на мокрую от пота подушку. Нет. Инфекция была во мне всегда, и я это знаю. Она жила во мне с самого моего рождения, медленно разрастаясь со временем, как опухоль. Пуская в меня свои корни, укрепляясь в моём мозгу, уродливо пульсируя и впрыскивая в меня яд своих неправильных, инородных мыслей и желаний. Я знаю, что этот мир создан не для меня. Не для таких, как я. Каждая маленькая деталь, каждый предмет в моём окружении, каждая микросхема в телефоне под моей подушкой создавалась для нормальных. Для чистых. Для здоровых. Всё это я сейчас пачкаю своей грязью. Она сочится из меня, отравляя собой всё, к чему я прикасаюсь. Пока что мне удаётся скрыть её от других людей. Они не замечают, как мараются об меня. Некоторые даже убеждают сами себя, что никакой грязи нет и вовсе — я здоровый. Чистый. Я складываю руки на груди и пусто смотрю в потолок. В голове, первой поддавшейся заражению, снова вплывают образы. Красивые, невинные, всецело принимающие и знакомые. Знакомые. Ничего не подозревающие. Я чувствую как всё моё нутро скручивает в один тугой узел от омерзения. А инфекция диктует нежность. Самый страшный симптом болезни. Страшный, потому что он не кажется болезнью. Это обманка, утка — способ болезни заставить меня перестать сопротивляться ей, ослабить иммунитет, почти разрушенный ею же. Нежность кажется чистой, светлой — здоровым чувством. Она заставляет любоваться, хотеть заботиться, ласкать, оберегать. Любить. Она вводит в заблуждение, заставляет инфекцию видеться чем-то нормальным, даже хорошим. Заставляет хотеть заразить других. Но я раскусил её — слишком поздно, чтобы спасти себя, да, но вовремя, чтобы не показать её другим. Чтобы их обезопасить. Они не видят инфекцию во всём её уродстве, поэтому даже не догадываются об её опасности. Не догадываются о том, что она уже почти победила меня. Мои глаза слипаются, но я не даю себе уснуть, прислушиваясь к инфекции. Она утихла, задремала внутри, для того чтобы проснуться в любой момент и продолжить мучать меня. Я поворачиваюсь на бок и устраиваюсь поудобнее. Усталость накрывает меня мягким одеялом сонливости. Я должен сопротивляться. До последнего своего вздоха, я обязан. Но я не знаю, сколько ещё продержусь.