Все, что осталось

Дилюк даже предположить не мог, когда все началось. Он привык к присутствию Кэйи в своей жизни. Привык настолько, что плохо её представлял без него. Делиться ежедневными мелочами, продумывать планы, в шутку задирать друг друга, соревноваться — все это было частью бесконечных будней. Но изо дня в день они становились все тяжелее. Безусловно, Дилюк любил друга. Принимал и ценил само его существование, но поздно отдал себе отчёт в том, какие оттенки обрели его чувства. Не сразу заметил, как подолгу смотрит, как украдкой все больше внимания отдаёт кошачьим движениям рыцаря, как жарко становится, когда тот красуется на коне в своей манере. Удержать волнительную дрожь в такие минуты бывает сложнее, чем сдержать пламя во время боя во благо остального отряда. Ладно, это полбеды. Признать для себя влечение к другу детства не стоило и труда: испытывать его к Кэйе ощущалось так же естественно, как пьянеть после вина. Даже, давайте это честно признаем, этому вообще сложно сопротивляться. Кэйа неподражаем, восхитителен, безапелляционно обаятелен и невыразимо прекрасен. За ним можно было наблюдать вечность, но так и не насладиться вдосталь, и он все равно найдёт, чем удивить снова. И это уж не говоря о том, что быть таким безудержно обольстительным попросту нечестно. Повзрослев, друг обрёл опасные, яркие, красивые черты, отлично их зная и умело используя. Только об этом Дилюк и думал вечерами, благо имел личные покои. Он ценил их отношения. Честные, открытые, лишённые лишних сомнений. Его бессовестно подкупало, как недоверчивый, обманчиво дружелюбный Кэйа сбрасывал оболочку, как шелуху, и становился ласковым котёнком с ним. Именно с ним. Вероятность потерять это Дилюк был не готов ни за что на свете. И пусть это будет стоить хоть тысяч бессонных ночей, проведённых в истомном возбуждении. Но одно дело проводить их в ордене, где есть регламент, устав, разные комнаты и должности, но дома все обстояло сложнее. Как-то он об этом не подумал. Пока отец был дома, они ещё негласно придерживались порядка, но стоило ему уехать по делам — все пускалось на самотёк. — Ну наконец-то! — Кэйа с наслаждением погрузился в мягкую перину после прогулки на озеро. Дилюк нервно отвел взгляд от распластавшегося тела и скинул плащ. — Не слишком располагайся, если помнишь, это моя кровать, — разумеется, это не было сказано всерьез, но подразнить хотелось. — Здесь есть место для двоих, — вальяжно протянул парень и плавно перевернулся, поглядев на него. — Или что, выставишь меня за порог? — Само собой, — невозмутимо подтвердил Дилюк, продолжив переодеваться. — Осквернил мою постель, даже не сменив одежду. Уму не постижимо, придётся просить сменить белье. — Страшно представить, что бы ты со мной сделал, не будь у меня домашней одежды. Поставил бы в ночной караул на восточные ворота? — Вот, значит, какого ты мнения обо мне, — покачал головой капитан кавалерии, тряхнув чёлкой и заметив боковым зрением, что друг тоже начал обнажаться. — Что? Ты же одолжишь мне? Мне лень идти к себе, — с природной наглостью то ли спросил, то ли утвердил он, поймав на себе взгляд. — Как тебе повезло, что мне есть, что одолжить. А если бы не было? — Просил бы на коленях, — убедительно шепнул он, скосив на него взгляд и параллельно залезая в шкаф. Дилюк сдержал вздох и отвернулся. Тяжко. Пока предмет воздыханий и мучений одновременно характерно шуршал одеждой, молодой кавалерист рассеянно чесал волосы, пытаясь отвлечься. Те жили своей жизнью и едва ли хотели лежать по-человечески и вообще кому-то подчиняться. — Дай помогу, — голос сзади раздался так неожиданно близко, что Дилюк вздогнул и едва не принял боевую стойку с гребнем наголо, но осторожные руки остановили его на полпути и забрали предмет, едва не ставший оружием. — Дилюк… У меня все время ощущение, что ты мне что-то не договариваешь. Дело плохо. — Например, что? — Не знаю. Но ты… изменился. В горле страшно сушило, а сердце не могло найти покоя, но подсознательно Дилюк ощущал, что и собеседник сейчас сказал не то, что хотел. — Что ты имеешь в виду? — Отдаляешься от меня. Даже сейчас. Сердце выбило короткий перестук и затихло. Это было сказано так щемяще печально, что стало стыдно. Капитан нервно поджал губы, вспоминая, что в последнее время и правда сторонился друга воизбежание неловких моментов. — Я… я просто не хочу, чтобы это как-то сказалось на твоё отношении ко мне. — Даже не могу представить, что может изменить моё отношение к тебе. — Зато я могу, — сзади послышался смешок, и Кэйа обошёл его полукругом, вглядываясь в лицо. Дилюк настороженно посмотрел в ответ, зная, как друг внимателен, хоть и смотрит одним глазом. Второй будто через повязку зрит прямо в душу. — Даже если ты убил кого-то, видимо, он того стоил, — беззаботно хмыкнул тот и ласково приподнял его подбородок. — Что может заставить смотреть тебя такими глазами? — То, что я влюбился, — едва слышно шепнул Дилюк, не сразу понявший, что произнёс вслух, и увидел ровно то, чего боялся. Лицо напротив напряглось в сложном выражении и отвело взгляд, хотя рука осталась на подбородке. — Ну… и что? Ты остаёшься моим другом, верно? Пусть мы не будем проводить так много времени вместе, зато больше нечего скрывать. Внутри поселилось стойкое ощущение, что случилось какое-то недопонимание, хотя все вроде бы очевидно. Но стоило переспросить. — Что? — Ну, я имею в виду, переживать нечего, новые отношения же не повод больше не общаться, — Кэйа отвернулся и шагнул к окну, как бы рассуждая вслух, но теперь Дилюк обошёл его, напряжённо всматриваясь в собеседника. — Что ты несёшь? — Что я несу? — возмутился тот. — А сам что несёшь? Почему твоя влюблённость в неё должна как-то изменить моё к тебе отношение? — В неё? — А что, в него? — В кого? — Не знаю, в кого. А в кого? Дилюк уставился во все глаза на него, не в состоянии подобрать слова к своему чистейшему удивлению от ситуации. Вечернее солнце окрашивало кожу в бронзу, волосы походили на морские волны в закатных лучах. Домашняя сорочка нечестно много показывала глазам, обнажая тонкую шею и разлет ключиц. Он весь светился, от глаз до кончиков пальцев. — Почему ты на меня так смотришь? — тихо спросил Кэйа, делая шаг вперёд. Капитан кавалерии моргнул, поняв, что молчание затянулось, и он уже неприкрыто засмотрелся, залюбовался образом. И терять уже было нечего, а потому шагнул ещё ближе, притягивая юношу к себе. Но гибкое крепкое тело не замерло в ответ, не оттолкнуло, а податливо вжалось в ответ, будто уже давно ждало. И Дилюк, как с разбега, накрыл полураскрытый рот губами, завладевая им. Он столько времени представлял, каково будет целовать это лицо, шею, чувствовать упругость мышц в руках, тянуть волосы и вырывать нетерпеливые вздохи, что терялся теперь. Неужели все это реально? Оторвавшись от желанных губ, он осторожно взглянул в синеву глаза, но Кэйа углубил объятия, уткнувшись в шею. — Я ведь сказал, что нет ничего, что изменило бы моё отношение к тебе, — низкий бархатистый полушепот маслом разлился по коже, тая в своём тоне целую композицию смыслов. И Дилюк сжал пальцы на узкой талии, поняв её смысл. — Ты знал, — хрипяще констатировал он, остро осознав, кого ради все это время юноша кокетничал и тренировался свое обаяние. — Знал, — без тени сожалений подтвердил тот. Видят Архонты, он сам напросился. Дилюк аккуратно, но все же уверенно потянул за хвост, заставляя открыть шею, и мстительно прикусил бронзовую кожу. С удовлетворением услышав вскрик, широко лизнул от ключицы к уху, вырывая ещё череду вздохов. Он чувствовал и слышал всем телом, как Кэйа в его руках натягивается, как струна, все сильнее сжимая едва расчесанные волосы в пальцах, и не хотел, не мог останавливаться. Только когда юноша бессознательно теснее вжался бёдрами, капитан вдруг понял, что шея, хоть и бесконечно прекрасная, — это ещё не все. И пламя, все сильнее пульсировавшее внутри, поглотило его целиком. Он не заметил, как неосознанно делал шаг за шагом, пока не упали в кровать. Не чувствовал, как сбилось дыхание, как кружилась от этого голова. Не слышал собственных хриплых стонов. До спутанных волос, припухших губ и следов укусов на коже и вовсе дела не было. Его всего поглотила послушность, чувствительность тела, в истоме выгибающееся под ним. Короткие всхлипы, вскрики и стоны, когда он сильнее сдавливал стройные бедра, глубже вдавливая их в кровать. Влажные звуки поцелуев, жар чужого рта, языка, гладкость кожи.И даже через ткань брюк напряжение внизу живота росло, все острее реагируя на каждое движение. — Какой же ты… горячий, — выдохнул Кэйа ему в лицо, тут же исказившись от накатывающих волн удовольствия. Пульсирующий огонь в теле учащал ритм, все больше сливаясь в один долгую бесперебойную нить, идущую на повышение. Перевозбужденный Дилюк было подумал, как бы чего не поджечь сейчас, но это было столь не важно, что мысль потерялась, не успев толком вспыхнуть. Длинные напряжённые ноги сомкнулись на пояснице, еще сильнее уплотняя давление между ними, и до него интуитивно дошло, что Кэйа уже близок. Он всеми конечностями тянул капитана к себе, будто пытаясь слиться с ним воедино, прося ещё и ещё поцелуев. И когда его выгнуло в пике наслаждения, Дилюк последовал за ним то ли от какофонии ощущений, то ли от растрепанного, раскрасневшегося вида которого прежде представить не мог. Утомленно накрыв Кэйю своим телом, он только после, чуть отойдя, почувствовал, как тонкие и сильные руки ласково обвивают его торс, а сухие губы мягко покрывают открытую кожу поцелуями. Повернув голову, Дилюк прижался к нему щекой, чувствуя на душе такую лёгкость, которой прежде, кажется, и не знал никогда. — Люблю, — негромко сказал он, испытывая в этом необходимость и даже не ожидая услышать то же в ответ. То есть, не чувствуя потребности в нем. Но все же услышал.