Братец леший (славянское фэнтези)

      Тёмному бору конца-края нет, ёлки да пихтач. Нечасто вклинивался берёзовый либо осиновый пролесок, и там овражки да промоины. Во всякой низине приткнулось болотце или омуток, журчат ручьи, путают-уводят стёжки: покуда путь выправишь, невесть куда забредёшь. Только как они по чащобам ни вьются, а все к озеру бегут. Ель-озеро дремучий лес обступил стеной сплошь со всех сторон. Озеро невелико, за день можно бы вокруг обойти, кабы не перелазы, а всё же даёт просвет в этом раменье. На другом берегу одни ёлки в воду глядятся. А здесь камешник, гранитный взло­бок выгородил весёлый березняк. Уже не заплутаешь, тропки людьми натоптаны. До деревни рукою подать, хоть тоже затерялась в крепи лесов. Лишь миновать озёрные запруды, и покажутся в пролеске высокие коньки срубов, тесно жались один к другому от зимних непогод. Населье не давних годов: его зачинатели ещё потихоньку перебирались на буевище дрях­лыми стариками. Те, кто в своё время стеклись к удобному зимовью с бору по сосенке.       В озеро опрокинулось синее небо. Парень спустился к самой воде, попил из горсти, умылся. Вода холодна ещё, купаться рано.       Спозаранку пошли с братом в лес за диким луком и размину­лись. Да ну его, этот лук! Братец принесёт. Всё равно он после Красногорки ежедень до поздних звёзд по лесу мотается, как с цепи сорвался, — ищи, свищи его. Домой притащится — весь ле­сом пропах. А в лесу от ярого духа голову кружит, себя забу­дешь. Девки шалые тоже убегают от работы в рощицу, на веш­нем солнышке под кустами млеют. И самому на месте не си­дится, беспокойно и радостно на душе, хотелось весь мир обнять.       Размахнулся и забросил на середину озера хлебную краюшку. Тотчас от рыбьих плавников рассеклась водная гладь, всё до крошки похватали.       У заводи привядший веночек из первоцветов зацепился за рогозину. Чей бы? Будто пока не пускали по воде девичьи венки. Парень осторожно раздвинул прибрежные заросли. Здесь водица, как зер­кало, не шелохнётся, и зимой не замерзает. По кругу торчали го­ловки вбитых удищ. По-доброму, ему бы сюда не соваться. Заводь неближняя, заповедная, в ней хворые бабы воды и грязи берут, а неплодные тайно о чадородии мо­лятся. Кому только? Не говорят. Шепчутся, мол, водяник по зову сюда является, и леший поплескаться приходит, в омутке отражение оставляет. То-то заводь Лешачьей нарекли. Парень потянулся ещё, сколь сумел, в глуби сам на себя глянул. Было смешно от своего мальчишьего озорства. — Кукша! — это братец, уже стоит на прибрежном взлобке, разголосился на весь лес. — Ты куда полез?       Братья на одно лицо, как говорится, волос в волос, голос в голос, двойней уродились. Жаль, ростом не удались: невысоки, поджары да жилисты. Житьё небогатое у вдовьей печи. Любой другой парень их могутнее и плечистее. Ну да невелика печаль, по сноровке не хуже людей, оба проворные, лёгкие на руку и нравом. Зато и пристали им птичьи прозванья — Кукша да Юрок. Девушки от них не отворачивались. — Юр, сюда спускайся! — Кукша в ответ замахал ему рукой. — Ты как меня нашёл? — А чего тебя искать, не козлик с золотыми рожками! — Юрок прыснул смехом, но остался на месте. — За щеглом пойдём? Зоряне обещались.       Зоряну, дочку кузнеца, они себе вместо сестрёнки баловали. А девчонка, даром, что мала, как живой огонёк, у всех на примете. Её малой летницей-Лелей обрядить — милое дело, и у девушек за неё выкуп потребовать, пирогами не обойдутся.       Кукша ещё помедлил у заводи. — Глянь, тут понизу, в воде поток. Занятно. — Угу, поток, — насмешливо кивнул Юрок. — Водяник струю вы­пустил. Сейчас сцапает тебя за нос и как раз туда окунёт, любопытного.       Рыбина ли хвостом плеснула или впрямь ладонь из воды ухва­тилась за вбитый кол и опять соскользнула вниз. Померещилось. Кукша обернулся напоследок. Веночка у камыша уже не было, видать, ветерком по воде отнесло. — Где хоть присмотрел щегла поймать? — спросил Кукша брата, взобравшись к нему на угор. — Есть неподалёку одно доброе местечко. Вон там, — Юрок показал на другой берег.       В тот ельник люди редко заглядывали, больше стороной обходили. Волчья падь, логовища их там, говорят, да росомахи плодятся. А что в нём такого, чего бы по другим местам не добыть. Ещё притулилась к нему гиблым пятном безжизненная трясина, в которой даже лягушки не водятся, мара одна да гниль. Может, и недаром. Еловый бор не всякого впустит, о том разное болтали. То ли межевой он, за ним уже край земли, пройдёшь через него — как раз в кощное попадёшь. Вот и выползает туда всякая нежить, расставляет тенёта, чуть глубже забреди. То ли там лешие бесятся, голову кружат, сбивают с пути случайного человека. А на деле, куда тот ельник ведёт, где кончается, видать, только лешим и ведомо.       Кукша пока на лешего не натыкался, а другим вроде случалось. Хотя, кому не доводилось поплутать, при лесе живя. А вот с братом по чащобам ходить — тропу не потеряешь, и заповедными местами налюбуешься, и укромные уголки разглядишь, где лесная живность правится своим порядком. Он лес, как свои пять пальцев, знал. Где и бывалый застрянет, Юрок не задержится. И в самый пустой год мог подсказать, в каком месте ягода-грибы уродились, либо где лесину добрую выбрать, никогда не ошибался.       Братья приостановились у озёрного перешейка, здесь место поуже и глубина невелика. По лету мальчишки бегали сюда раков ловить.       Кукша только головой качнул. — Вплавь, что ли?       Обходить долго, туда-сюда до вечера можно пробираться. И под рукою ни лодки, ни плота. Юр выволок из кустов замшелую корягу, взял сухую жердину вместо шеста. Столкнул бревно на воду. «Вставай», — брату кивнул. Сам тоже ловко приспособился на брёвнышке. Этак лихие парни зимой с ледяных гор на досках стоймя скатывались. Только там от встречного ветра дыханье захватывало, а здесь, посреди озёрной глади, как зависли между небом и землёй, ни плеска, ни шороха. И опорой — одно это хлипкое брёвнышко, едва ногой ступить, у комля место не намного шире.       Вдруг от заповедной заводи мелькнула тёмная полоса, устремилась наперерез их коряжине. Водяник ли забавлялся, или крупная рыба со дна вынырнула, на топляк не похоже. Вовремя ткнулись в пологий песчаный бережок. Юр соскочил наземь и коряжину успел оттолкнуть. Что бы там ни было в воде, до братьев уже не дотянется.       С пересмешками кинулись за прибрежную еловую стену, снова попав в её вековую тень. Низко и густо лёг хвоистый лапник. Что таится в его неподвижном сумраке, кто скажет. Но нежданно в глаза хлынуло солнце, будто кто двери распахнул. Расступились на шаг хмурые ели, от их вершин солнечные лучи шатром падали на опушку, как расписное блюдце на ладони поднесли. Мурава ли, мох лежал здесь ковром яркой зелени, по окоёму мерцали звёздочками белые цветки ветрениц. И птицы щебетали на все лады.       Сколь наставляли старики, лесная краса обманчива. Ступишь на такую вот зелёную зыбь — а под ней топь, только чавкнет, вмиг накрыв с головою.       Юрок выскочил на самую серёдку и засвистел так, что брату уши заложило. Словно в ответ, ветер зашумел, пробежал верхушками. Перекрывая зелёный шум, в бору гулко закликала кукушка. «Ау! Ау!» — с задором отозвался ей Юр, и озорной выкрик вернулся из чащи паголосьем. — Тише ты! — Кукша брату рот зажал. — Негоже в лесу шуметь. Вон тебе уже лесной от­кликается. — Да пусть себе поёт! — для Юрка всё смех. — Тебя, знать, пока только водяной пугал, — поддел его Кукша. — С чего ты взял! — Ты же первый от озера дёру дал! А к заводи и приступить боишься. — А тебя припёрло в бабьи тайны нос сунуть!       Братец зубы скалил, однако, притих. Вдвоем повалились на мураву, на самой пригревинке. Парное тепло текло из-под земли, хоть сквозь мох-горицу проступала ещё весенняя сырость. И пахло падевым мёдом. Здесь бы девчонку целовать. Юрок вздохнул. — Скоро запарит, как в бане, — потянулся лениво. — Нынче девки веников наломают. Все берёзы на венки обдерут… — Слышь, брат, а ты с девкой ли, бабой в баньке бывал? — оборотился к нему Кукша. — К чему это? — Юр опять прыснул смехом. — А вот коли попадётся заводная, жаркая… Луконя сказывал, ему довелось. Сноху их молодую знаешь? Озорная бабёнка. Мылась в бане, кликнула его воды поднести, а дома больше никого. Ну, он принёс. Она его хвать за самый гашник, сама хохочет-заливается, дескать, чего застыл, молодец, спину мне разомни, на работе надсадила… — Размял? — Размял. Говорит, баня ходуном ходила. Хоть не угарная, а у него до сих пор, как в угаре, голова кругом. Там баба-то телом разнежится, растомится, у неё промеж ног уголёк и загорит… Это не так, что под кустами обжиматься.       Юрок расхохотался. — Да что у Лукони, что у тебя, одно в голове — как бы с девкой попихаться! — А у тебя не то? — Я-то молчу. А Луконя твой приврёт — недорого возьмёт. Не оттого ли у него назвище, что лукавит? — Тебе будто неведомо! Его же в лукошке принесли, мать была на сносях, по ягоды сходила…       Юрок затеял пересвистываться с птицами, чуть не трели рассыпал, свистун. Дома-то бабки строжили, иные отплёвывались: это лешие на ветер свистят, а люди только лихого насвищут.       Прямо в руки к нему слетела желто-пестрая птаха, попискивала, под­прыгивала, и крошек ей не надо. Верно, прирученная. — Его возьмём. Он без пары остался, — сказал Юрок. — А ты откуда знаешь?       Братья вместе рассмеялись. Поброди по лесу, как Юр, пожалуй, в лицо птичек начнёшь различать, и привадить их долго ли. Дивно было, что щегол от Кукши тоже не отлетал, скакал по его пальцам, не пугался. Видать, не знал горя от людей. — Обратно как будем добираться, опять корягу волочить? — Там над запрудой поваленная лесина нависла, чуть-чуть до бережка не достаёт. По ней перейдём.       Братцу возиться неохота, а Кукша лучше бы плотик связал, чем с верхушки упавшей ёлки над омутом сигать. Но не отставать же от брата.       Диким котом Юр взбежал по смолистому стволищу, Кукша за ним едва успевал. В чащобе проще продираться, а не меж колючих и шершавых лап шаткого дерева, того гляди, сорвёшься, почём зря ободравшись в кровь. От лёгкого толчка закачалась вся лесина, а до самой макушки хлыст ещё сажени две. Кукша невольно глянул вниз. В прозрачной темени омута колыхались бурые травы, больше ничего не видать. А вдруг опять всплеснёт, мелькнёт белёсый рыбий глаз самого водяника, утянет на дно, вздохнуть не успеешь? Не зря же за ними кто-то поперёк воды нёсся… — Прыгай! — уже с суши окликнул озорной голос.       Кукша перелетел, не дожидаясь, пока гибкая макушка ёлки, не удержав его, ускользнёт из-под ног. Как подхватило, перенесло, тёплым ветром опахнуло. На брата наткнулся на берегу. И зачем-то опять оглянулся на воду. — Чего ты заполошился? — спросил Юр. — А ты, когда ещё туда плыли, в воде ничего не заметил?       Братья переглянулись. И то верно, на всё подряд озираться — так лучше уж дома сидеть.       Юрок не напрасно еловую дорожку выбрал, прямо к кузнецову задворью подошли. Кузнец Горазд Провор жил на отшибе от людей не потому, что ремесло того требовало. Неведомо откуда привёл себе женой дивную красавицу Весёлу, такую бы поискать. Только мало прибыло от неё веселья, тенью ходила, тихоней была, с бабами близко не сошлась, всё как дичилась. И чахла с каждым днём от неведомой хвори, совсем иссохла. Вот и срубили себе жильё сторонкой, чтобы народ лишний раз не беспокоил. — Жаль, щегла упустили, — посетовал Кукша. — Да вот он! — Юрок чуть присвистнул, и птаха тотчас сверху спустилась к нему на руку. — Видишь, какой взъерошенный, с ткачиком успел подраться, пёрышки ему пощипали, — рассказал, посмеиваясь. Всё братец приметил, а Кукша и не помышлял, чтобы щеглёнок из леса за ними следом порхал, будто ниткой привязан.       Зоряна у крылечка вязала себе травяную куколку, как водится у девчонок. Братья налетели, затормошили, она и рада с восторженным визгом над землёю под высокие ветки взлетать. — Пойдёшь в хоровод малой Летницей? — спросил Юрок.       А она, лукавка и озорница, сама себе думает. — С тобой не пойду! — со смехом увернулась. Он опять поймал забавницу, зажал между колен. — Почему это? — Ты волк! — вовсе братьев насмешила. Сама обвила Юрка ручонками, принахмурившись, заглядывала ему в очи. — У тебя глаза зелёные. Нет, жёлтые. Или серые, как небо к дождику!       Известно, дитя, балует. Кукша перехватил девчонку. — А со мной пойдёшь?       Вышел им навстречу хозяин. Горазд всегда братьев добром привечал, а Юрка наособицу: — Добрый денёк, молодой дяденька! Что скажешь хорошего?       Может, для красного словца его дядькой звал. А может, с того дня, как прохожие скоморохи его дочку чуть с собой не увели. Тоже народец — горазды и сманить, и украсть, хоть дитя, хоть скотину. Попросту уволокли девчонку. Поблизости иных населий нет, вокруг густой лес. Ушли бы, и следов не найти, поминай как звали. Кстати Юрок у них на пути появился. Как уж парень безусый сумел у ватаги кощунников, беззаконников, дитя отнять, уговорил ли, его дело. Через лес привел Зоряну домой, а родители только подхватились было её искать.       Зорянка несказанно обрадовалась, пташку увидав. И хозяйка их встретила, слегка поклонилась. Ей тоже забавно с птичкой повозиться. С лица совсем сошла, как восковое, одни глаза живые отливали густой синевой. — Отпустил бы ты её, — проронил Юр. Горазд безнадёжно отмахнулся. — Говорил уже, так ведь нейдёт. Не помелом же её гнать. Боится, что я ей в укор поставлю, мол, невесть где и с кем гуляла. Сам виноват, знал, кого брал…       Некстати случился у кузнеца Дергач-зверолов, будто снаряжение починить. Тоже прибылой, бог весть с какого городища, уже сколько лет жил гостем в общинной избе, своё не отстраивал и семьёй не обзаводился. А собой мужик видный, и на язык остёр. Словом, детинка с сединкой. Он на ловлю зверя был горазд, и сохатого, и рысь, и медведя, бывало, брал, дорогую пушнину таскал кулями. На промысел всегда ходил в одиночку, подолгу пропадал в лесах и возвращался с богатой добычей. Зверь будто сам ему в руки бежал. Болтали, что у него с лесными свой уговор, оттого и не переводилась ему удача.       Дергач встал над парнями, руки в боки. — Что ж вы, ребятки, птаху без клетки девчонке отдаёте? Упорхнёт, слёз не оберёшься. — У кого упорхнёт, а у другого останется, — ответил Юр. Щегол привычно сидел у него на пальце, чирикал себе. Зоряна тоже подставила ладошку. Научили её, как птичку крошками подманить. — А ты, видать, словинку знаешь? — Дергач прищурился. — Какая тут словинка, — Юрок девчонке улыбался, к Дергачу и головы не повернул. — Он же добрую руку чует, беды от неё не ждёт.       Кукша тем часом вырезал свистульку-свиристелку, девчонке со щеглом пересвистываться, и заспорили с Зорянкой, отнимая свистульку друг у дружки. — Сыграй песенку! — Не выйдет из неё песенка, Зоряна! Видишь, дырочек мало, — пытался втолковать ей Кукша. Вспомнил о брате: — Юрок на дуде песенки играет. Может, он сумеет.       Юр взял свистульку, и брызнула весёлая песня малиновки. Как-то у него получалось из ничего лад найти. А щегол будто подсвистывал. И Кукша, и сам Горазд, даже Дергач, только руками развели, засмеявшись. — Всё же клетка понадобится, — признал кузнец. — Самую просторную ему сплету, хоть летай. — Не понадобится, — ласково ответила ему жена. — Не улетит. Пойдем, Зоря, в горенку его запустим.       Понесла птичку в раскрытых ладонях, а птаха ничего, сидела у неё, не слетала.       Братья тоже не думали задерживаться. Уже звенели, меж деревьями разносились звонкие девичьи переклики, девушки с гуляньем к озеру подались. Горазд по-доброму усмехнулся, кивнул парням. Себя помнил, как оглядывался на всякий девичий голосок и рад был взлететь за ним, кабы крылья людям давались.       Дергач братьев придержал. — Вы бы, ребята, ко мне как-нибудь забежали, может, я вам кой-что подскажу, — сказал тихонько.       На такое предложение любой из парней для Дергача из кожи бы вон вывернулся. Глядишь, приоткроет потайку, по каким тропам и как зверя с прибылью добывать. — Это на заветное словцо в обмен? — Юрок прыснул смехом. — Было бы, чем с тобой меняться. — Может, и нечем. Хотел я вам по вашему сиротству пособить, к делу вас приспособить. — Отрабатывать тебе, дядька, неохота, — сказал Кукша. Как сговорились братья. Дергач хохотнул в бороду. — Воля ваша. Чем без толку шататься, хоть добычу таскали бы в дом, глядишь, сбыли бы за добрую цену, всё матери подспорье. А у вас, знать, ещё масло в голове.       Горазд вмешался. — Чего ты к парням вяжешься! Своих зря не нажил. — А ты, никак, их себе в подручные присмотрел? Да ведь жидки, молота не поднимут, пупок развяжется! — это братья уже вослед услыхали.       На честное гулянье, водить хороводы сбегались парни и девушки с выселок-починков, от соседних печищ, хоть за сутки-двое пути. И свои к ним бегали, тропки не зря проторены. Может, высмотрит себе парень невесту, девчонке какой на сердце падёт, тогда уж и добрую свадьбу свершить. Иные, ища с кем родства, нарочно подвозили своих чад ознакомиться, прижиться. Вот и красавицу Любаву привезли ещё по зимнему пути. Девка в полном теле, лицом пригожа — кровь с молоком, рукодельница-умелица на зависть. И достанется кому-то счастье её своею назвать. Кто из парней на неё не зарился. Луконе ли, Могуте её прочили — оба парни рослые, кудрявые, силушкой-разумом не обижены, ей бы подстать. А красавица никого не привечала. Пуще ясна сокола ей лесной воробушек-юрок, птаха малая, крылышками свет заслонил. Видом неказист, да вот разглядела девушка в нём что-то, чего у других не найти. Только Юр в её сторону не оглядывался. Напрасно ребята его толкали под бока, мол, девка в самой ярой поре и по нему иссохла. Юрок шут­кой отмахнулся: «Разве она мне пара? Она вон статная да вы­сокая, а я мужичок росточком с сучок!». Так ведь иной сучок крепко цепляет и без глаз оставляет.       Дружки на Кукшу перекинулись: — А ты чего зеваешь? Девку бы обломал! Оба на одну личину, какая ей разница.       Кукша тоже головой качнул. — Нет, мне такую надо, чтобы с ней и по ненастью солнышко грело. Да что-то здесь её не видать. Разве дождаться, пока Зоряна подрастёт!       Лишь насмешил народ: «Вишь, какие привередливые!». Не разъяснять же каждому, что сам по ней украдкой вздыхал. И прав Юрок, не в пару они ей, и брату дорогу переходить не станешь: вдруг да заладится у него с Любавой.       Девушки облюбовали себе лужайку неподалёку от заповедной заводи, и берёзки здесь были пышнее, кудреватее. Тешили любовными песнями, подманивали русалок, для них завивали, украшали лентами берёзовые ветки-качели. Кумились с подружками-первогодками, которые только вышли из подлетков в не­весты и первую весну с парнями обнимались. Парням на девичье кумование ходу нет. Попробуй выскочи: бойкие молодицы, что при девках, на них первыми кинутся, могут прилюдно портки сдернуть, осрамить.       Всё же ребята поблизости собрались гурьбой, сквозь листья высматривали себе девушек. На них братья с разбегу и наскочили. Дружки позубоскалить всегда наготове: — Вы где бродите? Мы думали, вы уж спозаранку себе здесь место застолбили! — Так это худая трава споро растёт, а добрая к сроку поспевает, — братьям тоже палец в рот не клади.       Пока в засаде таились, ребята времени даром не теряли. Навили себе из ветвей да осоки плетушек на головы, обвесились, как попало, грязью перемазались. Кукше вдобавок на причинное место подвязали суковатую дубинку, сгодится девок пугать. А Юр неслышно подобрался под кустом к девушкам, что присели невдалеке, и руки к ним протянул пощупать, которая глаже. Девчонки взвизгнули, подскочили. И вылетели парни на лужайку, понеслись ряженные на девчонок, завели горелки. Кукша впереди, дескать, леший за русалками из чащи выкатился. Какую из девок достанет, ту и огуляет. Ребята в задоре покрикивали: «Жги их крепче!» — мол, не щади, околачивай дубинкой по мягким местам. Девки после ещё погадают по синцам, кому сколько мальчишек и девчонок доведётся родить.       С визгом, криками девушки отхлёстывались от ребят берёзовыми ветками, крапивы туда не забыли приложить. В беготне всякого хватало. Парнишка из первогодков не в шутку, было, разозлился: ему по щеке прилетело, чуть слёзы не брызнули. Так бы девчонку, как сестрицу, за косу оттаскал, и сраму бы не обобрался. Одна молодица вовремя его осадила: «Что ты, парень, она хлещёт, а сама тем тебя в пару на разгул зовет. Глаза промой!».       Кукша успел у девчонки за хлёст крепкий поцелуй сорвать. Глядишь, и побольше перепадёт. Мало ли с кем он перемигнулся. Семуха началась, озорное времечко. Чтобы жито дружней колосилось, неплохо бы с одной-другой девицей ночку в зелёной ржи поваляться, веночек ей окропить. Они потом эти венки разорвут, разбросают по огородам для доброго рода.       Вовсю расшалилась молодёжь, не унять. Погнали девушек по роще вдоль озера. По пути Кукшу скопом загнали в ближнюю запруду, опрокинули в воду с головой. Пока вынырнул, отфыркивался, все разбежались. Парень не спеша отмылся, ветки, зелёные плети отцепил. В этой запруде от Ель-озера солнце уже прогрело воду, по летнему зною может совсем высушить до лягушатника. Окунулся ещё раз, вдруг мелькнули в воде девичьи ножки. Видать, к берегу плыла. Так, под водой, к ней бы и подобраться, за ногу схватить. То-то визгу будет! Бесшумной рыбкой повернул за ней. Только руку протянул, девчонка вывернулась, выскользнула, проворно взбежала на бережок и подол успела подхватить, чтобы не поймал. Что всполошилась, и виду не показала, лишь смех зазвенел родничком. Кукша так и замер, встав в воде по пояс, глаз не мог отвести. Девчонка не местная, прежде не встречал. Собой невеличка, как раз по нему, и хороша, точно белый цветик, очи большие, ясные, как росинки. Тело мокрой сорочицей облепило, вся, как есть, на погляд. Мигом сообразила, рукой прикрылась, и ресницы опустила, застыдившись. А улыбку не спрятала, блестела зубами. — Ты откуда взялась? — парню только и взбрело на ум спросить. — От отца с матерью, — рассыпался девичий смех весенним ручейком. Плеснула косищей, подобрала подол мокрой рубахи, — только её и видел. Сам из воды выбрался, вдоль и поперёк прошёл те же заросли, в которых она скрылась. Нет никого. И в руках её не подержал. А смех её, как живой, всё в ушах звенел, и очи ясные перед взором звёздочками сияли. Не русалка ли, лесовка или водяница, над ним подшутила. Много бы дал, чтобы её воротить. Только русалки в эту пору, говорят, сорочки снимают, парней наготой заманивают, да и кос они не плетут. А эта одетой купалась, и косища чуть не до пят. Может, попросту, гостит у кого, а он в раже, гоняясь за девками, сразу её не приметил. Тогда ещё увидятся.       Парни с девушками уже опять близ заповедной заводи хороводились. Бабы и молодки тоже там пристроились себе под кустом. Разложили на скатерти нехитрую снедь, и загулял у них по рукам туесок с крепким пивом на хмеле да меду.       Ребята заигрыши повели, угомону им нет, норовили с девчонок весенние венки посры­вать. Вернёт парень девушке веночек только через поцелуй. А не согласна — забросит венок далеко-высоко и такую же судьбу де­вушке накликает: долго в девках сидеть либо замуж в чужедаль­нюю сторонку, а то и вовсе к лесным или водяным спровадит. Вон уж полетел один веночек прямо в Лешачью заводь. Дев­чонка в слёзы, а парень рядом ухмыляется. Хочешь, сама ныряй, вынимай. Нарочно туда забросил, дескать, не мне, тогда хоть лешему ли, водянику доставайся. Разволновались и ребята, и девки. Кто же этак зло шутит! Кинул бы венок в озеро, и пускай бы себе плыл. А теперь, вдруг и впрямь девку водянику отсулил. Раскри­чались всем гуртом. У парней чуть не до потасовки дошло.       Пока общая свара, та девчонка, плача, одна к за­води побежала. Может, ещё выловит веночек из воды, хоть веткой подгребёт. Девкам тоже в ту заводь входить заказано, бабам только, что мужа познали. Кто из братьев-двойняшей девушку опередил, спрыгнул в воду, прямо ей в руки венок перекинул: «Держи!». За парнем вслед лишь волна успела всплеснуть. Тогда примолкли, когда он уже рубаху на себе отжимал. — Юр!.. — Кукша вперёд из толпы выскочил. — Не утопит. За делом же полез, — Юрок все его мысли угадал, ус­мехнулся. — Девку вконец запугали, от одного страху на дно бы пошла. Да весь ваш гам не переслу­шать…       Всё же Кукшу задело, что брат его обошёл. Остерегал, чтобы в заводь не лез, а сам сунулся, вроде как обманул.       Тут баба на берегу спохватилась, завопила: — Ах ты охальник! Ты почто заводь осквернил?! — От тебя, тётка, скверны больше! — задиристо огрызнулся кто-то из парней. А та, знать, решила, что Юрок, грудью на него двинулась.­ — Бесстыдник! После твоего купанья нам, небось, туда и не войти! — А вы попробуйте! — Юр, смеясь, отступил, словно путь ей освободил. — Бабоньки, что же творится! — она обернулась к товаркам. Бабы уже все под хмельком, разом загомонили: — Тебя, сорванца, мало хворостиной учили! Портки сейчас живо спустим!.. — Головой его в воду, водяным на откуп!       На этот клич бабёшек будто подбросило, толпой ринулись к парню. Размахались руками, других ребят растолкали. Напёрли, как медведицы, разорвать готовы. Не драться же с ними. Юрок попросту удрал, на взгорок легко вскочил, как дразня, ещё ве­село зубы скалил. И бабы полезли за ним, с бранью, с руганью, грозились не в шутку, словно поджарило их. — Крапивное семя! — громче всех надсаждалась первая. — Лешун тебя возьми! — Смотри, как бы он тебе самой язык не оттяпал! — выкрикнул Юрок напоследок и скрылся за взгорком. — Ах, поганец! Молоко-то на губах не обсохло! — ещё повозмущались, ­ только кричи-не кричи, а поди достань его теперь.