Часть 2
21 апреля 2022 г., 05:01
Солнце склонилось на закат, к вечеру росные травы, пуще любовных зелий, мёдом полны. Кукша наконец заскочил домой, сам как хмельной, без пива пьян.
У самой избы заслышал негромкую женскую молвь, мать с кем-то переговаривалась:
— … Ему раз девку поять — сила его откроется. Того и боюсь. Не в глухой чаще, при людях живёт. И вроде парень взрослый, на привязи держать не годится.
— Да ведь не уследишь, — прошелестела в ответ другая. — А того дела не миновать…
Весёлу, жену кузнеца, Кукша по голосу узнал. О ком это они, на ночь глядя? Жаль, половины не разобрать, о чём шепчутся.
— Пока он из твоей воли не вышел, попробуй по-своему повернуть. Может, кто на примете есть, попытай…
— Какая ж из наших девок-бабёнок вынесет, сколько ему потребно! Сам не задушит, так она с этого умом тронется. Бывалое дело, ты знаешь, — матушка вздохнула.
— Всяко бывает. Зато породниться с ним — не только от напастей возьмётся стеречь, лихого зверя от скотины отведёт, ещё и прибытку доставит…
Опять зашушукались, речей не понять. Наконец Весёла побрела восвояси, а матушка с полным подойником заспешила в избу.
— Юрок заходил? — спросил у неё Кукша.
— Кто ж знает, где его носит, — в сердцах отмахнулась мать. — Сколь волка не корми, всё в лес глядит… Придержи тряпицу-то, молоко буду цедить.
Пока крынки заполнила, в погреб на холод снесла, о чём-то раздумывала.
— Вы нынче не балуйте. Условились мы с бабами в ночь на льнище идти. Льны бы хороши выросли… — только и обмолвилась.
Об этом Кукша уже наслышан. Девчонки шептались, мол, «бабушка Потвора с тёткой Умилой о полдни всех детных женщин обошли, ни одна не отказалась, всякая из их корчажки руки ополоснула, их ширинкой утёрлась». Остальным как бы знать не положено, только всем ведомо, что нынешней ночью лучше по избам сидеть, за околицу вовсе не высовываться, и всю живность загонят под запор, пока женщины не вернутся с раденья. Худо, если кто живой подвернётся им навстречу: либо поветрия ждать, либо скотьего падежа и неурожая.
Ночи подошли не простые, белые, люди не зря их русальными прозвали. В эту пору у земли слышно, как трава растёт и ростки наверх пробиваются. Не пробегут там русалки, не сбрызнут их росой — и травы не будет, завянет на корню. Потому теперь русалкам воля. И за каждым кустом в ночи не их ли шёпотки, то ли просто ветер играет молодой листвой, а звёздочки в небе звенят-манят, зарницы-моргавки подмигивают.
Разве молодёжь по домам удержишь. До звёзд парни с девушками на лужайке хороводились, иные уже и под кусты скрывались. Кукше не повезло. Девчонка, с которой перемигивался, сробела, потискались малость, почти всухую, не силком же её брать. Да он и сам её не особо домогался. А ту, что у запруды видал, не нашёл, как приснилась. И братец будто пропал. С него станется до утра по лесу шататься. Стянулись сумерки, сгустились лесом. Темнее уже не будет. Луконя ещё подзуживал вернуться к Лешачьей заводи, может, удастся русалку углядеть.
Припозднился Кукша, пришлось возвращаться домой задворками, где сподручнее деревенский тын перелезть. Вдруг заметил, навстречу Юрок шагал от ельника. Добрых людей ночами ныне в лес не заманишь. Старики остерегали, мол, теперь в лесу свистопляс, у русалок праздник: на берёзках качаются, мечутся по полянам, хлопают в ладоши. Попадись им кто, затянут в омут или защекочут, завертят до смерти. А того верней, угодишь в бочаг при скорой вешней воде или в болоте по разливу завязнешь — пропадёшь, и следов не останется. Зато братцу, видать, все обходные пути-дорожки ведомы, и медвяный воздух не пьянит.
— Ты где был? — удивился Кукша, на него наткнувшись. — Да что с тобой?
У брата в улыбке хмель, и глаза шальные, блестели, как в лихоманке. Никогда Кукша за ним такого не замечал.
— Отойди, Кукша, — усмехнулся Юрок. — Что нам делить?
Брат ему поперёк встал.
— Погоди, братишка. Ты в ельнике что делал?
Юрок рассмеялся, брата оттолкнул.
— Догонишь, может, скажу! — и бегом назад в лесную чащобу.
Кукша разозлился, кинулся вдогон. Только куда тут угнаться! Кукша по бурелому впотьмах петлял, а Юрок напрямик, словно для него тропка проложена. Кукша от лица ветки отхлёстывал, о коряги спотыкался, а у брата куст не шелохнётся, трава не шуршит. Да ещё задача: Юрок давно шагом пошёл, а Кукша всё бегом, только от него всё дальше и дальше, будто на месте топтался, скоро вовсе его из виду потерял. Начала застить сизая ночная мгла. Вымотался Кукша: «Вольно ж ему по кочкам зайцем скакать! Домой вернётся, там поговорим». Встал отдышаться, огляделся. Вроде недалеко успел зайти, а место незнакомое, глухое. И лес переменился: сумрачный, вокруг тяжёлые свилеватые деревья, древние, полумёртвые, моховая паутина рваным тряпьём сучья обвила.
Частенько Кукше по лесу доводилось бродить и подалее, а такого урочья не упомнит. Ни птичьего свиста здесь, ни шороха. Правду старики говорили, нечего людям в эту пору в лесу делать. Вот и заблудился. Ухнул и захохотал филин, лешему дядька. Парень спохватился: а то брат ли его был, за которым сдуру по ночи в глушь побежал? Известно, кем только леший ни покажется, чтобы с толку сбить. Ну, если уж лешун начал водить, может, и лесовки, русалки лесные, неподалёку. Поглядеть бы, как они в хороводе при месяце кружат. Припомнилась парню та купальщица, с ясными очами и смехом, как ручеёк. Впереди померещился просвет, будто озерцо. Кукша туда направился. Продрался через колючки, а выбрался из глухого бора в болотное оконце. Под ногами зачавкала топь.
Позади зашумело, будто старое дерево валиться начало. Парень поневоле обернулся. Перед ним не то коряга ожила, не то старуха высунулась невесть откуда. Точно из могилы поднялась: в пустой затхлой рубахе, распустила из-под тёмного плата длинные космы, глазницы, как провалы, в темноте сверкали гнилушками. Повела клюкой, повеяло болотным холодом.
— Братца своего рыскаешь? У него-то глаза, что у кошки, впотьмах получше твоего видят, — прошамкала. — Здесь его только заговоренным серебром можно достать.
— Ты о чём, убогая?
Кукша толком сробеть не успел, где ещё нежити быть, как не тут. И матушкин оберег, видать, помогал. Старуха к нему не тянулась, только понизу сизый туман тёк от неё, змеился.
— Это он ещё ногами шёл, не спешил, а мог бы ветром понестись. За кем бы тогда гонялся? — вроде бормотала себе под нос, а речи её прямо в уши текли.
— Врёшь, нечисть болотная.
Старуха усмехнулась, точно рассохшаяся колода заскрипела.
— Небольшого ты ума, парень. Мать вас двоих поила-кормила, а всё же порознь вела: тебя — в охапку, его — вприглядку; тебя — в поле, его — в лес. И в баню не вместе, и летовали врозь… Спроста ли?
Она говорила, а голос будто мягче стал, и сама на глазах молодела, выпрямилась, разгладились морщины. Не в девку красную оборотилась, а так, ни стара, ни молода, лишь остались седыми космы до колен. Рослая, костистая, с лицом, которое улыбаться не умело. И как слепая, близ себя шарила по земле клюкой, будто искала чего.
От этого шороха мураши по коже поползли. Кукша остыл, призадумался. Она правду молвила. Матушка обходилась с братом по-другому, когда вроде жальче, а когда строже держала. В баню, верно, сызмала Юрка только по последнему пару пускала, мол, жар ему вреден. И летовали врозь, покуда не выросли: на всё лето до поздней осени мать отводила брата к тётке куда-то на лесной пчельник, дескать, медком укрепится, вроде Юр из двоих послабее. Какой уж слабый! Ещё по малолетству в играх всех обскачет, и в руках сила — брёвнышко развернёт, что брату невподъём, хотя оба вровень, как две капли воды. А уж о чём он с матерью порою шептался, Кукшу прежде не занимало.
— Ты разок не поспи, а за ним к тёмной баньке сходи. Может, чего и высмотришь…
От вкрадчивого ли голоса, от туманных лент, что оплетали, обвивали с ног до головы, клонило в сон — не заметишь, как задеревенеешь, застынешь навеки. Парень встрепенулся.
— К чему мне за братом доглядывать. И тебе в том что, скорбная? Лучше путь назад укажи, чем байками завлекать, — сказал ей. — Век благодарен буду.
— Кабы ты его братом не звал…. — и снова была перед ним старуха, клюкой двинула. — Вот тебе стёжка. Ступай по ней прямо да без оглядки. Посчастливит, выйдешь к дому, а нет — не обессудь: топтать тебе тропки — не протоптать, кружить по болотам — не выкружить…
Глянул Кукша: ведь прямо на тропинке стоит, как сам не приметил. Нехоженая, узкая тропка, но пробираться можно. Лишь «спасибо» вымолвил, а нету уже никого, некому кланяться, опять вокруг один старый лес.
Шёл как под приглядом: за спиной то вздохи, то шёпоток слышался, то чьи-то перебежки за кустами, а то и впереди неясно мелькало. От неведомой лесной жути не по себе. И вдруг нежный смех совсем близко родничком прозвенел. Парень не удержался, оглянулся. И тотчас оступился, будто осклизлые корни за ноги ухватили. Дёрнулся со всех сил, вырвался, вслед так взвыло, словно кому на причинное место наступил, вроде негромко, а до костей пробрало. Кукша прыти добавил, пути не разбирая, чудом проскакивая замшелые выворотни, лишь корявые стволы мелькали перед взором. С разгону поскользнулся и шлёпнулся в няшу мягким местом. Тут одумался. Сказано было, не озираться, с тропы не сходить. И чего, спрашивается, ринулся, как лось, по чащобе кустами трещать. Мало ли в лесу разных звуков, всякое кажется, а там, может, кот лесной мявкнул, либо заканючил-всплакнул ястребок или выпь с болота голос подала. Разбирайся теперь, куда направиться.
У самых ног мягко журчал ручей, по нему бы к озеру выйти. Только где оно, весенний ручеёк тоже круто петли завивает. Утра ли здесь дождаться.
Перед тем, как парню взрослое имя наречь, ребят поодиночке отводили по болотам далеко в чащу. И не в том задача, чтобы назад сумел выбраться — он в любой миг волен вернуться. А нужно продержаться на месте ночь, две или седмицу — кто ж скажет, когда за ним придут. Пора была — снег только стронулся, подмораживало, с собой позволили взять один мальчишеский ножик, переделанный из обломка, да краюху хлеба от матери. Значит, надо голыми руками огня добыть, дичи какой ни есть, и об укрытии, хоть малом, побеспокоиться. Кому-то из ребят туго приходилось, а Кукше легко далось. В пустом дупле сухих веточек и пуха отыскал, приспособился запалить костерок — с огоньком сразу стало веселее. Рябчиков живо нахватал целую связку, напоследок ещё чернобурку-лисицу добыл матери на воротник. И ничего тогда не боялся.
Шумок в привычной лесной тиши вновь заставил насторожиться, опять пополз в душу беспутный страх. Неподалёку шуршали еловые лапы, похрустывал вереск, всё ближе. Не ждать же, кого ещё в ночи вынесет из неведомой чащи. Худо дело, если зверя потревожил. И для ночлега здесь неладное место. Кукша ступил в ледяную воду и побрёл по течению. Прибавлял шагу, насколько хватало дыхания, да и шум за спиной не отставал, настигал вдоль ручья.
Парень не замечал, как уже шлёпал по водополью вместо ручейка, за деревцами подлеска обозначилась росчисть. Выбрел на край поляны. Тихое, затяжное пение неслось, как из земли. В туманных лентах выплывал женский хоровод, все простоволосые, распустили косы, в одних сорочках взмётывали длинными рукавами, будто крыльями. Песней призывали берегинь-русалок, для них стелили по яри новотканные обетные полотна.
Кукша сообразил, что попал на льнище. Убраться бы поскорее. На бабье радение даже девкам нельзя прийти, а тут парень. Приметят его бабы, забьют без жалости, сбежать не успеет, и родная мать не выручит.
Мелькнула вдруг белой тенью Весёла, совсем вблизи. Такой красивой Кукша не видал её никогда: яркая при луне, разрумянилась, очи бездонные, и на устах открытая улыбка, словно вовсе не хворала.
— Беги, беги домой, парень, пока не заметили, — ласково шепнула ему. — Брату поклон передай. Беги…
Как растаяла в молочном мареве, лишь туман гуще застил поляну. Обомлевшему Кукше вновь напомнилась купальщица у запруды, её ли голос, смешок пролетел.
Едва шатнулся в сторону, не успел шарахнуться, и на него из пролеска выскочил Луконя, наткнулся, точно ополоумел.
— Ты здесь чего? — и шёпот у него взахлёб, горячечный.
— А ты? — Кукша с опаской его встречь спросил.
— Кажись, от медведя бёг, — Луконя всё озирался, его явно потряхивало. — Здесь тоже не засидишься. Уходить надо со льнища-то… Тебя приметил, как ты напрямик к росчисти, и я за тобой. Мыслю, не заплутаю дале, тебе уж все обходные тропы ведомы…
— Нет, не ведаю, — Кукша мотнул головой. Уже заподозрил, хоть смейся, хоть плачь, а не от него ли спасался по стылой воде. Луконя тоже в себя пришёл, оглядывал приятеля с головы до ног.
— Кукша?
— А ты подумал?..
— А я думал — Юрок! — Луконя будто удивился и обрадовался.
Хоть в обход льнища, вдвоём всё же веселее. Кукша уже не помнил, как приплёлся домой, долго счищал с себя всякую лесную дрянь, что мимоходом нацеплял: и колючки, и тенётник, и козявок налипших, в скользкой тине тоже извозился. По теплу можно бы и в прохладной клети или на сеновале спать, но забрался в избе в запечный кут, в родном углу приник. Лезли в голову всякие детские страхи: шишиги ли, криксы скребутся за порогом, где-то вытьяк по-человечьи взвыл в ночи, а вдруг сунется в трубу жердяй, протянет дымчатую костлявую руку… Какой уж тут сон, Кукша проворочался, покуда мать с раденья не вернулась. Запалила светец, привычно себя прибирала, как не было ничего.
— Мама, — не утерпел, окликнул Кукша. — А ты русалок видала?
Мать так и замерла с гребнем в руке, вдруг рассмеялась.
— Видала. А тебе это ни к чему! — вроде весело ответила, да и замолкла. Быстро свои волосы сплела, убрала под платок, занялась обычными ранними хлопотами.
Братец под третьих петухов заявился. Мать к нему кинулась, едва на порог ступил.
— Тебя, неприкаянного, где мотало? По каким полянам, по каким гульбищам, с чьими девками непутёвыми?
Смолчал Юрок, присел с краю на лавку, как чужой, точно прохожий на ночлег попросился.
— Отпусти, мама… — только и вымолвил.
— Рано тебе. Дома будь, — мать как отрезала. Погодя смягчилась, подошла к сыну, принялась уговаривать: — Плохо ли тебе с нами? По доброму, до полной бороды тебе бы здесь сидеть, ума и сил набираться. Не потянешь ношу до времени. С пути собьёшься, не сам — так люди помогут, себе и нам беду наведёшь…
Послушал Кукша, мало что уразумел, только не по нраву ему пришлись эти речи. Ему самому мать слова в укор не сказала. А брату почему запрет? Эка невидаль — парень ночь до рассвета прогулял. И какая беда? Если красная девка от него дитя в подоле принесёт — то не беда, радоваться будем.
Едва брат тоже устроился в закуте, чтобы матери под руку не попадать, Кукша к нему придвинулся, заговорил шёпотком:
— Набегался? Надо тебе было! А с чего она на тебя взъелась?
— Боится, как бы девок таскать не начал, — шепнул в ответ Юр.
— Тебе делать больше нечего, чтобы их подряд таскать? — фыркнул Кукша. — Ты бы хоть с одной завязался!
Юр глянул на него как на несмышлёныша, будто брат-двойняш меньше него этой жизни знал.
— Меня в лесу моя любушка ждёт, — признался наконец. Всё же спросил: — Ты как, не слишком заплутал?
— Как! На льнище вылетел, — без долгих разговоров хмыкнул Кукша. — Спасибо кузнецовой Весёле, выпроводила украдкой. Кланяться тебе велела.
— Она не выдаст, — кивнул Юрок, чему-то усмехнулся. — Спи давай, пока час перепал, — отвернулся, и больше ни словечка.
Выходит, из-за него Кукша в лесу путался, как ни поверни. Всё же не обмолвился, на что там напоролся, про свои страхи тем более промолчал. Мало ли, как по ночи обморочит. И про Луконю не сказал, обойдётся. А в своём дому всё по-прежнему надёжно встало на место, как ни в чём не бывало.
Кукша для себя так понял, мать их ещё вовсе мальчишками считает, как у Юрка одна беготня на уме. Он дома редко задерживался, всё при лесе себе заделье находил, да не сказать, чтобы промыслом какого зверя заботился. Конечно, приносил для приварка того-сего, и на зиму без припасов не оставались. По хозяйству Кукша без него справлялся — на троих много ли надо. А матушку, видно, беспокоило, чем Юрок жить будет, если вдруг семью заведёт и отделится. А на какой это заимке у братца зазноба завелась?
Юрок брата разбудил, навис над ним:
— Соня-засоня! Веночка-то вечор не прихватил?
Кукша его оттолкнул.
— Опять от тебя хвоей за версту несёт! Никак ты ночь под ёлками кувыркался?
В шутку прихлопнул его подушкой, Юрок с ответом не задержался, тем же отдал. Солома на пол полетела. Возились, покуда мать не вошла.
— Вам бы не девкам под подолы заглядывать, а пока ещё гусей пасти. И то прежде подумать, отпускать ли вас без пригляда.
Мигом оба с лавок скатились, один — за веник, другой у матушки вёдра подхватил.
— Мы бы сами за водицей сходили!
— От вас дождёшься! Да я себе для печева студёной принесла. Покуда хватит нам воды, в сенцах вон полна кадка стоит, — мать, словно оправдываясь, посмеивалась. — Добрые люди уже на буевище, а мы всё в избе топчемся.
Матушка давно растворила тесто, теперь затеяла печь пироги. Братья еле дождались, чтобы стащить, обжигаясь, по паре горячих пирожков из-под плата. Увернулись, едва не досталось от матери печным помелом: «А чтоб вас дождиком намочило! Сорванцы…». И вылетели из дому, за околицу, будто на волю вырвались. Понеслись босиком по молодой траве, руки распахнув. Широко раскинулось ясное небо, солнышко смеялось в синеве.
В деревне никого. Все подались на буевище, по обычаю, могилки берёзовыми ветками обмести и родителей помянуть. Мать, видно, тоже туда с пирогами собиралась. И ребята с девушками там, в буйном гульбище. Небось обрядились чудной невидалью, кто во что горазд, обмотались сетями, зеленью обвесились, кто рога нацепил, а кто просто личину на себя натянул. И бегали меж могил, разбрасывали берёзовые да ореховые венки. Выскочит такой перед старой бабой, до полусмерти её переполошит и не отвяжется, пока она его блинами не накормит. Семейные их гоняли, норовили оберечь — плеть из чеснока накинуть и дёгтем мазнуть, от этого всякая нежить прочь бежит. А мало ли, кого и в чьём обличье теперь ветер носит, и что у того на уме, как распознать.
Кукша туда же, к шумному игрищу, хотел потянуть, а Юрок вдруг заупрямился, отказался наотрез, и веселье у него враз как рукой сняло.
— Меня только там не хватало. Скажут, с упырями, подколодниками водится… — ответил, пока дожёвывали пирожки.
Удивил братец. Кто там про него что скажет, Кукша пропустил мимо ушей, посмеялся было.
— Разве здесь упыри есть? Откуда бы им взяться! Место у нас чистое.
— Раньше не было, теперь есть. Как Горюшу Сивоуса похоронили… Самая первая могилка чья, знаешь? Там дед его, буевища зачинатель, он нехорошо загиб: ему ветка петлёй горло перехлестнула. Позабыли его могилу доброй осиной осенить, вот и вышел перевёртыш. Приспело наверх, только внука в землю втянул.
— С чего бы вдруг сыра земля его назад отпустила?
— Голод их донимает, оттого и лезут из-под земли. Живого, тёплого им надо, чтобы голод заглушить, а всё одно, навья утроба ненасытна.
— А ты сам видел? — не верил Кукша. Мало ли о чём старухи болтают.
— Видел, — ответил брат. — Хочешь, и ты посмотри в лунную ночь. Да завтра уж там ничего не будет, что из съестного оставят на помин, а следов ни птичьих, ни звериных не найдёшь. Там с краю вековая сосна стоит, погляди, как оглодана, да ему не по зубам.
— Так то росомаха пакостит!
Известно, ночная хищница, лапы у неё мягкие, когтистые. Может и не наследить, по деревьям пробирается, и тоже любительница на могильниках рыться. Носит на себе трупный запах, псы щетинятся, след не берут. Да бабы-то не разбирают, чьи следы и как дерево обгрызено.
— А ты росомашьи проделки от других не отличишь? — Юрок с усмешкой на брата оглянулся, и Кукше отчего-то расхотелось на спор его слова проверять. И как ему не верить, лживыми изветами он себя пока не пятнал, а со смертными делами не шутят.
— Так он по деревне начнет рыскать, — забеспокоился Кукша.
— Нет, он ручей не может перейти, поток не пустит. Если только кто по глупости или по умыслу ему мост не замостит, хоть нитку над водой не протянет. Небось сам замечал, бабы с веретёнцами в ту сторону никогда прясть не ходят, и дочкам не велят.
— Всё-то бабам ведомо! — Кукша ухмыльнулся. — Не иначе, им ветер вести носит.
Юрок плечами пожал.
— Им от Великой Матери Макоши ведать завещано. Они на том с землёй, водой, луной повязаны накрепко.
— А мы, мужики, с чем?
— А нам Даждь-бог в руки дело дал, — ещё степенно разъяснил Юр и, ненадолго же его хватило, не удержался, снова прыснул озорным смехом: — Чем только ты деда Волоху слушал, он ведь всё по уму-разуму сказывал и не раз!
А чем парни слушают, о чём думают, когда зимними вечерами мужики сходились в общинной избе на справы. Там ребят мужскому рукомеслу учили и долгие беседы вели, наставляли, как в жизни жить, кому какие требы класть, а от кого чем оберечься.
Вместо буевища поднялись на горку-лысуху. Высокий каменистый берег встал крутояром над озером: водяник себе до белого камня границу проточил, накрепко от суши отгородился. На обрыве ничего, кроме травы, не росло, как была голая полянка, так и оставалась, словно опасались могучие сосны на неё свою детву пустить. И на самом краю столбом торчал сухой стволище, простирал остатки сучьев, как руки, навстречу небу. Почернел от дождей и ветра, всё же не гнил, и черты рубленого лика на нём ещё различались. Сколько идол простоял, люди уже не упомнят. Знать, мощные корни держат, выточен из живого ствола, как врос он здесь. Требы у него не вершили, капище дальше от обрыва, вглубь берега, под добрыми соснами. Сюда лишь изредка поднимались ведающие женщины ветра молить да ещё когда по ветру заговаривали от хвори. Оттого сучья были увешаны давно выцветшими лоскутками.
Юрок привесил туда волчье ушко со своего опояска. Кукша тоже прикрепил на сук поясную подвеску из калины, тронул ладонью потемневшее тёплое дерево.
Шагу отойти не успели, как заслышали писк ли, плач. Под калиновым кустом всхлипывала девчонка. Девушка из тех, что только начали на игрища бегать, и подол ещё не обтрепался. Сжалась комочком, обняв колени. Юр первый к ней присел.
— Ты о чём плачешь, Малуша? Милого не дождалась?
— Нет у меня милого… — всхлипнула. Ткнулась парню в плечо, слёзы ручьём. Юр её приобнял.
— Ну а чего ревёшь? — спросил Кукша.
— Матушка выбранила, из дому погнала, — Малуша опять горько расплакалась.
— Из-за этого слёзы лить! Кого из нас мама не бранила. Отойдёт, и домой пустит.
Но девчонка лишь головой качала.
— За малым братцем не доглядела, а он к ельнику побежал, сказали. Искала уже, кликала… Мама наказала, чтобы без него не возвращалась. А как, где его там найти, в ельнике том, — поведала наконец сквозь всхлипы. — Пусть бы уж лучше сама я лешему досталась, может, ему на что сгожусь, — прошептала отчаянно.
По той стороне и за клюквой в одиночку не ходили. Да мать у девчонки гневлива, в словах не щадит, и отец невмерно крут, прижали, боится домой нос казать.
— Не реви, далеко он не убежит, — сказал Кукша, с братом переглянулись. Может, по ребячьим схронам, тайникам посмотреть, себя помнили в малолетстве, где прятались. Юрок кивнул: «Поглядим в ельнике». Кукша после вчерашнего сам бы в тот ельник не сунулся, а куда деваться. И ведь не признаешься, братцу на потеху. Уже то добро, что теперь день ясный.
Малуша тоже поднялась, повязалась платком потуже, наглухо.
— И я с вами!
— Ты-то куда? Ещё клещей нацепляешь, — осадил её Кукша. Негоже нарядной девке по лесным хлябям, через сырые овраги да выворотни, наравне с парнями продираться. Как бы при болотных омутах не ухватила её кикимора, или в чащобе аука завлечёт, парни и не заметят, как пропадёт девчонка.
— А пускай идёт, коли охота, — сказал Юрок. К девчонке озорно оборотился: — Хочешь, для меня милой будешь.
Девушка на него заплаканные очи подняла. А он вдруг выпустил из руки пёстрого мотылька: «Смотри-ка!». И другой откуда-то появился, за ними ещё и ещё, закружили весёлым роем. У Малуши слёзы высохли.
С чего Кукше помстилось, как зримо взметнулся от куста вихрик, или подскочил кто, опахнул Малушу теплом, как приобнял, а брату в лицо кинул сором, тот лишь смешливо отмахнулся. Девушка вздохнула: «Ветерок какой ласковый…».
Кукша усмехнулся только. После давешней ночи мерещится, и на собственную тень оглядываться стал.
А в еловом бору стояла покойная тишь, окутывал теплом добрый смолистый дух. Ёлки над головой сплелись кружевом, тоже по поре зацвели, на свой лад — выпустили зелёные метёлки.
Как по лесу идти, Кукша брату без слов доверял. Девушка за ними успевала, не плакалась. В чащу не совались, пока брели по окрайке, присматривались кругом. Мальчишка, небось, не крадучись пробирался, бежал сломя голову, сквозь верещатник напролом. Вились промеж черничника и тонких берёзок лесные тропки. Какую выбрать, чтобы вернее к потерянному мальцу вела, только здешнему лешему ведомо.
Оступившись, хрустнула веткой Малуша. Доселе не боялась, в охотку озиралась вокруг, будто в терем вошла званой гостьей, залюбовалась на кружево в вышине, как впервые. Одно слово, девка. В лесу надо больше под ноги себе смотреть да поглядывать, как бы не провалиться куда, на кол сушняка не наскочить. Юрок со смешком дёрнул девушку сзади за платок.
— Рот не разевай!
Она вздрогнула от неожиданности и осердилась.
— Чур тебя! Пугаешь… Тоже лешун!
Кто же в лесу всуе лешего поминает. Нарочно ли девка накликала, впрямь к нему собралась. А скорее, не задумывалась, как мать её, тоже слов не подбирала.
Юр вдруг присел к земле, припал на колено, во мху ли что нашёл. Через миг голову вскинул, указал на заросли стланика: «Туда!». Какие-то следочки по опавшим хвоинкам сумел приметить. И повёл, будто зверь по нюху. Резко остановился, подал знак прислушаться. Совсем вблизи, а где — толком не разобрать, донеслось ребячье бормотание: «Дяденька леший, выведи из леса, не погуби! Дяденька леший, выведи из леса…» — мальчишка, как заклинание, твердил.
— Эй, малой, ты здесь? Стой на месте, сейчас подойдём! — окликнули его, чтобы всуе не испугать, а он вовсе притих.
Здесь западина папоротниками, деревцами густо поросла. Сверху нависли старые ели, шуршали хвоей, как перешёптывались. И туман в низине, добро, если к полудню расходился. В таком урочье что угодно померещится. Обошли западину кругом, пока увидали мальчишку. Как в норе, затаился, вместо того, чтобы навстречу полезть. Высунулся, когда Малуша подоспела, сама его на руки приняла. Небось, без неё ещё час пришлось бы убеждать, что пришли за ним люди от родного печища. На парнишке вся одежда была навыворот. От лешего спасался и его же на помощь звал.
Братья посмеялись.
— А зачем тебя сюда понесло?
Разве от малого добьёшься чего вразумительного. Ряженые его напугали: Мара чумаза, страшна, космата, и личины белые вкруг неё скакали, норовили его ухватить, с собой утащить. Побежал, себя не помня, да упал. А как очнулся, огляделся и оробел. Западинка в десяток шагов показалась дремучей чащобой. Лешего боялся, а всё ж то не Мара, до белых костей не огложет и дальше леса не заведёт. И ведь от жилья вовсе недалеко, сам мог бы выбраться, с перепугу духу не хватило. Кукша тоже не здесь ли ночью кружил. Вон и росчисть за рядом деревьев, где льны зеленеют, а чёрная трясина стороной. Поневоле опять вспомнилось, как впились цепкие, твёрдые пальцы, да как невесть от кого убегал, всё же не от Лукони — упорно мнилось. А не причинили вреда ни ему, ни этому малому. Сам был виноват, метался, заполошный. Да и если леший ведёт, никакому зверю, ни чуду лесному не позволит обидеть, припомнилось запоздало. Кукша вдруг встал: «Погодите!». Обернулся, поклонился лесу.
— Спасибо, лесной хозяин…
Девчонка почему-то оглянулась. Братец лишь усмехался.
— Пошли уже, не то и нас потеряют.
Едва вышли на росчисть, навстречу с криками, визгом, неслись парни, девчонки, с ними скакали быстроногие дети, закружили, завертели. Впереди Зоряна в большом венке, видать, всех увела на волю с буевища. И каждый норовил за неё уцепиться: она нынче Леля-малая Летница, убежит, не оставив венка, — и большое лето за нею умчится, не успеет созреть приплод. Оттого её непременно поймать надо, и чтобы свой пышный венок она доброй волей отдала. А Зоряна девчонка шустрая, промеж рук проскальзывала, уворачивалась, попробуй ухвати. Вёрткий Юрок исхитрился её первым словить.
— Юр! — звонко выкрикнула вдруг Любава. Он обернулся. — Не много надо, чтобы девчонок хватать. На деле себя покажи. Уложи Могуту на лопатки!
Тут и ребята, и девушки, кто где был, остановились и примолкли. Хотела ли девка Юрка зацепить или Могуту высмеять — такому парню хоть сразу с обоими братьями-мухами на потеху встать бороться за стыд и себя не уважать. Только ведь мал комар, а медведя забодает. Не видала Любава, как учили парней боевым ухваткам, себя оборонить и при охоте на зверя сгодится. Юрок не хуже Зоряны сквозь пальцы ветром пролетал, под ногами колобком прокатывался — за собой следи, как бы на земле устоять. Потешиться кто непрочь, а всё ж не на доброе дело девка ребят подбивала. Кукша встал рядом с братом, всех выручил.
— А чего один Могута? Навалитесь все!
Парням того и надо, ринулись разом, с хохотом, затеяли кучу-малу. Иные, выкатившись из-под низу, ещё нарочно разбегались и всем телом заваливались в эту живую свалку. Некоторые девки, из тех оторв, что парням мало в чём уступали и драться-бороться умели не хуже, тоже кинулись туда на потеху. Любава с досадой лишь губы кусала, видно, не того ждала. В сторонке прыгали, восторженно визжали дети. И вдруг позатихли.
— Ай, срамота! При белом дне да светлом солнце баловство развели. И вечера не дождались, — это бабушка Потвора с тёткой Умилой возвращались с буевища, пристыдили ретивых девушек. С ними же дядька Некрас, старшина всего печища, парней осадил, вмиг разобрался, что к чему. — Из-за чего разгорелся сыр-бор? Ну-ко, заводилы, а вот как за ушко да на красно солнышко!
Дядька взметнул рукой, и чего бы ему Юрка не достать, как раз подвернулся. Тот и в сторону не прянул, только залетел дядьке в пальцы один зелёный листок. Но старшине ведь перечить не станешь, братья к нему сами подошли.
— Знать, на буевище не пошли, а свальню утворить нашли времечко? — укорил двойняшей.
— Мы тем часом малого искали, — Кукша оглянулся на Малушу.
— У вас, добры молодцы, на всё ответ готов, — Некрас усмехнулся в окладистую бороду. — Где нашли?
— В ельнике.
У Некраса брови вскинулись вверх, сам хмыкнул только.
— Другие тоже искали, не встретили. А вам посчастливило?
— Сойка подщебетала, — шуткой ответил Юрок.
— Вам, птахам-пронырам, может, и подщебечет, — дядька посмеивался. — Ну, сказывайте, чего там доброго видали?
— Красиво там, — вдруг пискнула Малуша и тут же спряталась за спины парней.
— Красиво, — подтвердил Кукша, призадумавшись. — Только не про нас та красота. Тропы неизведаны, в болотные тупики ведут, и все такие — один другого краше, дальше ногой бы не сдвинулся… Там каждое дерево и кусток при своём месте. Я бы там лес брать не стал.
— Почему?
— Это как если бы я в чужую избу гостем зашёл и начал бы по-своему там всё переставлять, — Кукша честно попытался разъяснить, как на душу легло. Дядька понял, недаром старшинствовал, кивнул.
— Значит, говорить не о чем. Ельник неспроста нетронутым стоит. И мёртвую трясину на месте держит, без него расползлась бы…
