Братец леший (славянское фэнтези)

      На печище ворота настежь, по задворкам, меж клетей перебежки да смешки, молодёжи туман только на руку — последний вечер бесчинствуют. Хозяевам пакостили исподтишка: прятали, куда не подобает, то, что люди позабыли на место прибрать, горшки — под крыльцо, бороны, хомуты — поперёк клети. Дёгтем, навозом пороги пачкали, крылечки смолили, — кому что взбредёт на разум. Пугали друг дружку, вырядившись в соломенные личины. Девчонки по углам ворожили, рвали траву, доплетали венки на всю родню. А совсем молоденькие, которым скоро взрослый шушун надеть, бегали по избам, просили «умыться», их одаривали ширинками, ленточками или бусками. Семейные тоже в хлопотах — назавтра варили пиво, пекли пироги. Спать улеглись лишь дряхлые старики да дети-несмышлёныши. И Кукша к себе в избу забрался. Спал ли, не спал, с боку на бок ворочался. Сквозь дрёму заслышал знакомый перестук в бревенчатую стену, с братом ещё в детстве его для себя условили. Мигом скатился с лавки, вылетел на задок избы. — Юрок!.. Братья обнялись. — Я думал, ты со всеми в бесчинствах, — сказал Юрок. — Что-то голова тяжела, — вздохнул в ответ Кукша. — Пойдём погуляем, — Юрок озорно блеснул глазами.       И то верно, хоть проветриться. Кукша только заметил, у брата за спиной жалась девчонка, под пышным лесным венком косы не видать. Вот так притча, леший русалку к людским игрищам привёл. В Купалье такое случается, поучали старики, оттого и берегись не знаючи кого обидеть ненароком — вместо дождей нагонит засуху, ветры выжгут травы, и голодом год просидишь.       Кукша поклонился девушке: — Здравствуй, невестушка.       Она смущённо кивнула, улыбнувшись, и опять было спряталась Юрку за спину, тот её приобнял. — Хотелось ей поглядеть, как люди живут, не знает она, — пояснил для Кукши. — Кстати на озеро её проводим, водяницы давно зазывали погостить. А коса… скоро вытянется, у них волосы, что трава, растут, — ответил ещё на безмолвный вопрос брата. — А как вы сюда, на печище, с нею пробрались? — А нынче всем пути открыты, ворота нараспашку, — посмеялся Юрок. — Овинницы, домовухи тоже к нам на поляны за цветами побежали.       Только занялся рассвет, и клубы густого тумана начали рассеиваться, потянулись назад в леса. Ель-озеро словно принарядилось к ярому празднику: на водной глади серебристая зыбь, подёрнутая прозрачной дымкой, сверху её пронизывали, нежили, щекотали тёплым золотом лучи пробуждающегося солнца. Чистая, будто умытая, явь радовалась восходящему светлому дню. В этой тиши Кукша расслышал, как хихикали, шептались в зарослях тростника и рогоза озёрные русалки. И лишь краем глаза приметил их тени, мелькавшие в тальниках. Небось, тоже прихорашивались, играли, всплёскивая водой.       По берегу разнеслись, приближаясь, женские голоса. И Отрада быстрой рыбкой скрылась под тальник. Не замечая братьев, бабы пристроились за кусточком, пришли воды набрать или нынче поутру первыми искупаться — оно для здоровья полезно. Полезли в воду, и на миг не замолкали. — Слыхала ль, Мезява, моя золовка вечор домой возвращалась, ей кумаха померещилась, мол, бредёт-пошатывается, лицо рукавом заслонила и плачет таково-то жалобно… — Так они вчера пиво на братчину варили! — со смехом отозвалась Мезява. — Напробовались, поди, вот и мерещится. А это, небось, девка с плачем проскочила… По себе помню, как от отцовской хворостины такой же плаксой к своему Тишаю жалиться бегала. — Что ты, такое и молвить грех! — Грех было из дому убегать. Да по младости, глупости… — А ежели и кумаха, — подала голос третья. — Как же ей не выть — их лесные от себя гонят, не пускают нежить в лес. — Болтайте себе что хотите, а всё же это неладно. Вон Весёла у кузнеца совсем плоха, как подгадала к празднику… Худо. Хотя бы ещё денёк-другой протянула. — Вот уж воистину, беда под праздник горе горевать, — вздохнула Мезява. — Откуда Горазд её себе взял? Так-то оно — на стороне суженую искать, неведомого роду-племени. Не живёт с ней, а мается. Девчонку их жалко…       Бабьих сплетен не переслушать. Кукша голову опустил: как спровадил братца, сам и о Зоряне не вспомнил, ни разу не приветил, не проведал, что там делалось у кузнеца, не знал. Юрок спрятал пронзительный взор. — Я ведь по этому делу сюда пришёл. Можно и не успеть, — проронил. — Пойдёшь со мной?       По дороге он много чего успел Кукше рассказать: — Весёле здесь не житьё. Она водяница, кузнец её из дальней реки за собой увёл, не зря его Гораздом Провором прозвали, — усмехнулся. — Ей бы сидеть в воде, а тут кузня, огонь. Да ещё, русалка только взденет очелье с височными кольцами, свою заветную силу теряет: вода за ней уже не тянется — дождём ей не брызнуть, своего молодого цвету-красы не обновить. Вот и зачахла.       Кукша шагал молча, лишь стиснул кулаки. Раньше бы ведал про Весёлу, так вызнал бы у кузнеца, как он умудрился русалку увести. Может, и сейчас ещё не поздно. — А лесовка? — всё же решился спросить у брата. — Что — лесовка? — скосился на него Юрок. — Ну, если бы она лесовкой была, прижилась бы?       Юрок пожал плечами. — Если не затоскует и не сбежит обратно в лес, может, останется людской век коротать. И то верно, водяницы к себе в омут тянут, а лесовки сами к людям льнут. Им с парнем потискаться лишь на пользу — ярой силы себе добавят, да и парню не во вред, если не одним удом думает.       Было о чём поразмыслить Кукше. Показалось вдруг, не на несколько часов, со слов матери, а на долгие года леший брат его старше, и ведает он нечто такое, чего ему, Кукше, вовек не постичь. И не в том суть, что знает про русалок или как в лесу обходиться. — А кумаха недаром здесь вьётся, чует, что Весёле вышел срок. Нельзя отдать её нежити, иначе чёрной немочью станет кружить, не будет на неё управы, — сказал ещё Юрок, когда подошли к кузнице.       Давно в кузне не разводили огня, всё было заброшено, будто нежилое. По-прежнему лишь журчал ручей, огибая сруб.       У Весёлы в лице ни кровинки, и не шевелилась уже, где только жизнь теплилась. Зоряна молча роняла слезинки, жалась к отцу, Горазд угрюмо и неподвижно сидел на пороге. Юрок тронул его за плечо. — Ты на буевище её не хорони — весь могильник зальёт, затопит. Зарой на берегу озера…       Горазд вдруг встрепенулся, чуть не бросился ему в ноги. — Помоги, дядька лесной! Она на руках у меня тает… Чадо наше малое пожалей, помоги. Спаси её, знаю, можешь!       Юрок невесело вздохнул. — У водяника её животворный источник. Водяника-то приведу. Только, всё одно, он её к себе заберёт, тебе не оставит. — Пусть заберёт, лишь бы жила… — Проклянёшь ты меня, кузнец, — вымолвил Юрок, он о чём-то не договаривал. Кузнец лишь головой качал. — Не твоя вина… Пускай живёт!       Девчонка заплакала в голос. Кукша, присев с ней, утешал, как мог. Горазд уже не знал, чем дочку унимать, и за что браться.       Откуда, с какой стороны, вскоре появился Юрок, и не один. С ним был водяник, Кукша не сразу признал Потока в высоком старце. Да вроде не стар ещё, покрепче кузнеца, седины прибавилось в бороде и в волосах, с тех пор, как его на озере видал. Шагал сушей, в белом платье назапашку, на полах замысловато свивался, перетекал серебряный узор. А слева капала водица, будто только что исхитрились под одеждой его облить. Девчонка плакать забыла, вытаращила глазёнки. Поток, мимо проходя, ей подмигнул. — Прибегай играть на озеро, дам тебе камешков цветных… — шепнул. И зубы молодые показал в улыбке Неужто с матерью и дитя отнимет, или сманит в озеро, утопит? Поневоле Кукша девчонку к себе сильнее прижал, будто мог заслонить её от неминучей беды. Юрок подтолкнул к избе водяного гостя, даром, что сам рядом с ним как подлеток. Поток на него лишь взором сверкнул. А на кузнеца вовсе не взглянул, будто его здесь и не было.       Не соваться бы за ними ни Кукше, ни хозяину. От того, что парень мельком увидел, иные седеют вмиг. Юрок обернулся, рявкнул вдруг: «Зоряну уведи!». Горазд дочку подхватил. А водяник шагнул к Весёле, распахнул своё платье: «Пей». Незрячей она к нему припала. Юрок махнул рукавом, и Кукшу вынесло прочь резким порывом ветра, навзничь опрокинуло через порог. Парень так и очнулся, припоминая, что с ним сейчас приключилось. Выпнул леший его из чужой избы, как только спину уберёг. И в избе той было бесприютно, будто под пустым навесом, что в сырую погоду продувался всеми ветрами. Вот что бывает, когда ни доможил-домовой, ни шишиги-хлопотуньи в дому не хозяйничают. Небось, попрятались, под своим же кровом забились по углам, и носу не смеют казать. Нет у них силы против водяной мощи Потока, которого лес стережёт.       Вышли, наконец, водяник своей полой обвивал Весёлу. И она с него ярких очей не сводила, словно позабыла всё, чем здесь жила. Похорошела, красок набралась. Напоил её Поток живительной влагой, от которой жизнь родится. Попрощаться или словом перемолвиться не дал, шагнул к ручью с нею в обнимку. Вдруг пристально глянул на Кукшу, ухмыльнулся чему-то. И упал в ручей вместе с Весёлой, оба вмиг слились с водой, одежда вскипела белой пеной, только их и видели.       Парень не отводил взгляда от искристой воды, и не водяника с русалкой там высматривал. Будто холодной струёй обдало, протрезвило, этот ручей, единственный, бежал из Ель-озера, а не в него. У одной из заводей вода натекала на камень, скатывалась с него падуном, оттуда ручья начало.       Кукша ощутил у себя на плече руку брата. — Куда он течёт? — не оглядываясь, спросил. — В леса, — проронил Юрок. — А там?.. — А там древний дуб о трёх стволах из одного корня, при нём обетный белый камень-столец, — негромко ответил брат. Кукша обернулся.       Захлёбывалась громким плачем Зоряна, рвалась из рук отца. Юрок шагнул к ней, дунул тихонько ей в лицо: «Чш-ш…» — она вроде примолкла, лишь всхлипывала. Взялся за её ручонки.       «Качи, качи, качи, качи…» — мерно покачивалась, шуршала хвоинками еловая ветка. Какой ветер потревожил в чащобе могучее дерево, сумев задеть одну лапу? Или то с ветки на ветку скакнула рысь, сорвалась в полёт крупная птица?..       У Кукши слипались глаза, клонило в сон. Парень встряхнулся. Какие ёлки, у Горазда близ дома только берёзы и ольха до самого озера. Пойти хоть в ручье оплеснуться, сонливость смыть, надумал Кукша. — Не тронь её, поспит сутки ли, двое. Сама проснётся, и всё примет как должно… — говорил Юрок кузнецу.       Кукша склонился над ручьём, нежданно всплеснула в голове беспечно шальная мысль: водяного бы по носу не задеть либо с его бороды не черпнуть, — а точно ли он уплыл? Как бы он, ёрник, ещё прямо сюда струёй не выбрызнул… Кукша, отчего-то рассвирепев, оглянулся на брата. Юрок насмешливо смотрел навстречу, глаза блеснули льдистой искрой. Мысли проведал, а может, сам их внушал?.. Кукша молча отвернулся к воде. Да что ж так растревожился, что приключилось: утянул водяник Весёлу, а место ли русалке среди людей. Беда ли, что Горазду лишь у воды с нею придётся встречаться, ему хоть каждый день бегай, коли нужда. Покручинится, одумается да поймёт. И заботой материнской она свою дочь не оставит, — Поток ведь от ума девчонку на озеро зазывал…       К кузне уже подошли люди, женщины и мужики, позвать Горазда для ярого костра живого огня добывать — в таком святом деле не обойтись без рук кузнеца. Беспокоились о жене его — с нею как быть, хворую одну не оставишь. Ничего-то ей, бедной, не помогло, сетовала бабушка Потвора. Женщины перехватили у Горазда спящую дочку: «Ступай уж, я присмотрю. Надо бы её к нам перенести хоть на время…». Пока хлопотали, Умила высунулась из избы: — Весёла-то где?! — спросила недоумённо. — Там же, где меня правили, — прежде кузнеца ответил Юрок. — Да когда ж ты успел? — всплеснула руками старшуха. Юрок посмеивался, мол, до полудня спать — так и дня не увидать. Бабы его обступили, тоже с хохотком: — Наш пострел везде поспел! Вовремя угодил себе ногу выпрямить. Вишь, какой ядрёный стал у бабки-то! — одна тётка, в шутку, крепко шлёпнула его по заднице под общие пересмешки.       Кукша ухмыльнулся, знала б она, кого задевает. Да разъяснять не станешь, а Юрок не в обиде. — Отвёл, верно, оно и к лучшему, — тем временем Умила переговаривалась со старой Потворой. — Там уж как ей выпадет…       Со всеми пришла и Дарёна, кстати выхватила сыновей. Про них с утра баня топлена, а они, знать, не собираются и Купалье почтить.       Отправились назад толпой, оставив опустевшую избу, и кузнец с ними. Как бы ни было, а на людях любая тяжесть легчает. Скоро пора на лысуху подниматься. — Ой, да окороти ты своё чадушко, Дарёна! — вдруг завопила одна из баб, та самая, что Юрка шлёпнула.       Что ещё стряслось? Кукша, вздрогнув, оборотился на вопль, мать тоже оглянулась. — На углу не присядешь. Глазищами бесстыжими зыркает! — жаловалась бабёнка, оправляя подол. — Чуть на корягу из-за него не села, этим самым местом!..       Мать подвела Юрка к себе, пропустила вперёд вместе с Кукшей. Остальные потешались: — Да может, оно тебе и ладно бы пришлось! Коли уж подпёрло невтерпёж… А ведь не рожать — можно было и придержать!..       Баловали бабы, подначивали к заигрышам молодёжь. В прежнее время Кукша с радостью, как все, метался в горелки, кружил в быстром купальском хороводе, сжимая ладонь подружки, и украдкой, будто ненароком, целовал её в тугую щёку, столкнувшись в весёлой толчее. И наскакавшись у огня, присаживался слушать заветные байки, которых в иную пору у стариков не допросишься. Нынче же ему будто углей в портки насыпали, всё не к душе, только б скорей отвязаться. Ему бы сорваться в лес по ручью, искать Красаву. Хотел её привести к ярому огню, с нею об руку рассвет встретить. Сбудется ли? Купальская ночь заклятая: может судьбу решить, может и с прямой дороги сбить, кого-то просто повеселит, а кто-то наплачется…       А как убежишь, всей гурьбой друг у дружки на глазах, затевают то одно, то другое, и отказаться нельзя. Знал бы заранее, что всё так обернётся, ещё вчера поутру ушёл бы с Луконей, и пусть бы он себе стожар добывал, у Кукши свои заботы. Или бы с Красавой вовсе в леса податься… Теперь дождись, когда запалят огонь, в густых сумерках ребята с девками разбредутся по округе. Уже и солнышко шло на закат.       Народ неспешно стекался на лысуху. Там уж давно всё в праздничном убранстве. Женщины не забыли нарядить и старого идола на обрыве. А на родовом капище увит цветами и травами могучий столб Рода, и чуры вкруг него в калиновых венках. Туда, на гладкий камень в подножье, сыпали горсть зёрен перед севом, прося благословения на будущие труды и урожай, туда жертвовали первые плоды и последний сноп жатвы. Перед требищем ждала приспособа, коей женатые мужчины добудут живой огонь. — А где у нас вьюнец с вьюницей, молодец с молодицей? — заливисто выкликнула старшуха. Люди притихли, толпясь у капища. От озера с песней поднимались девушки и вели впереди Любаву-невесту. Она ступала плавно и ровно, не поднимая глаз. А как была хороша с румянцем во всю щёку, губы — малина, распущены тяжёлые волосы до колен. В роду краше девки ещё не встречалось.       Выходит, сговорили её, а за кого? Сейчас наречённого подведут. Кукша в ожидании даже дыханье затаил, не сводя с неё восхищённого взора. И не успел опомниться, вздох перевести, как старшина Некрас и дед Волоха вывели его самого в круг, поставили перед чурами вместе с Любавой. Вот уже надели им венки, повитые из двенадцати трав. Приступили бабка Потвора и дед Волоха вершить сводный обряд. Дали испить наговоренного хмельного мёду, и руки им соединили. Кукше тот хмель в голову ударил, ему теперь Любаву надобно поцеловать, а он стоял пень пнём, бабка подтолкнула. Бойкие молодухи зачастили срамные припевки, а старшие тётки под этот перепев принялись вьюнца и вьюницу яичницей кормить. Кукша только зубами скрипел, Любава тоже угощеньицем давилась, потом зажала ладошкой рот и лицо опустила, раскрасневшись, — то ли смешно было ей, то ли тошно. А в народе смех, прибаутки.       Наконец откормили, под руки взяли, вокруг идолища посолонь обвели и пред его ликом поставили: «Молитесь, детки, богу, просите приплоду!». Что ж, трижды поклонились богу и народу на все стороны. Иначе бы их и не отпустили.       Любава, от стыда закрыв лицо рукавом, кинулась к своей матери. И Кукша, как молодой олень, никуда не глядя, ринулся из круга прочь под общий хохот. Удружили, нечего сказать. Повязали с девкой на всю ночь — им теперь в играх заводилами быть, первыми через огонь скакать, и перед рассветом всех повести в озеро на бесчинное купание.       Мать его перехватила. — Постой, не мечись людям на смех. Передохни. Квасу хоть хлебни.       Отвела в сторонку от людской суеты. Кукша её послушался, кваску отхлебнул, и впрямь, в голове прояснилось. Сорвал с себя венок, которым его повенчали. — Опять меня с Юрком перепутали! Отдувайся тут за него! — не сдержал досады.       Мать смотрела на него строго и просто. — Ничего ты ещё не понял, — вздохнула. — Не в тебе, не в Любаве дело. Приспела пора, и потребовали долг роду исполнить. Подумай, сын, чью кровь, чьё семя мы должны в род передать. Бобоне здесь делать нечего. Я тебя сколь просила, мол, потолковать надо, а ты?..       Будто ушатом ледяной воды в зной его окатила. Оцепенел парень, сел под куст, колени обхватив. Тут думать нечего, всегда тех, кто без отца, без матери, скорее других окручивали, чтобы обсевком в роду не вышли. Не верховодить в эту ночь его с Любавой в пару свели, хочешь — не хочешь, а навстречу солнцу он должен нынче, при роде, её венок разорвать и женой назвать. И до осени, до свадьбы, Любава, надев плачею, останется здесь, при его матери стараться. А он себе размечтался, чужую, лесную красу захотел к родовому огню привести. Не угнаться ему за ней. Это Бобоне свою Отраду любить, а Кукше долг роду править. — Его не суди. Людям — людское, лесным — своё… Так уж от века назначено, — примолвила мать, знать, мысли сына ей были открыты. С улыбкой потрепала его по плечу. — Не беда, приноровишься семью вести, станешь полным хозяином.       Кукша промолчал, лишь носом шмыгнул. Люди родом решили, люди сговорили-свели. И леший брат не сумеет развести, сговор вспять поворотить. Кто же на деле судьбу вершит?       За плечом зашептал Юрок: — Ты чего сопли по всей лысухе разметал? Девка не хороша, или оттого, что тебя не спросили? — Всё равно сбегу, — упрямо сказал Кукша, на него не оглядываясь. — Убежишь. А потом что? В болоте пропасть, Чуге на потеху, — оно, и верно, проще…       Мать вернулась к ним, Юрок кинулся к ней, склонился на колено. — Мама!..       Дарёна пригладила ему растрёпанные волосья, потом обхватила его лицо ладонями, подняв к себе, словно хотела запомнить. — Ступай, сынок. Ступай, ждут тебя… — шепнула ещё, как от сердца оторвала.       Кукша упёрся взглядом в украшенный столб идолища. Прав братец, как ни крути. Сейчас сбежать — к людям ему возврата не будет, не простят. И сгинет, никто не поплачет. Не зря ему водяник у ручья усмехался… Уйти всегда можно. А вот Красаву найдёт ли…       К ним подошёл Дергач, будто ненароком. — Гляжу, к заветной ночи выправился подранок? Ловко угадал! — С тобой забыли посоветоваться, — мать сразу отрезала. Парни вовсе промолчали. — Что ты, соседка, всё на меня сердишься. Не понапрасну тут вас обеспокоил, — усмехнулся Дергач. — Надумал я ныне заповедный цветок поискать, и твоих ребят взять в подмогу. Выйдет дело — не обижу. — Без них обойдешься, — снова оборвала его Дарёна. — Ступай, ищи себе лиха. Шею только не сверни! — А они при твоём подоле, видать, языки проглотили. За себя ответить им невмочь, а будто жениться собрались! — Чего ты к ребятам моим прицепился? — Да вот охота мне у твоих ребяток узнать, кто давеча мои ловушки разметал да сеть изорвал. — А нам какая печаль? — Зря ты так, соседка. Ох, поймаю того серого волка, ведь с живого шкуру спущу… — Ты сначала поймай! И что у тебя за ловитва не в пору? — Кому как, мне так всегда пора. Погляди-ка вот, — Дергач с ухмылкой опустил на землю мешок, распустил устьице. Там встрёпанный волчонок показал чёрный нос, неумело оскалился, однако, Дергач едва успел от его зубов палец отдёрнуть.       Дарёна не вытерпела. — И не стыдно тебе сюда, к честному огню, такое волочить! Мамку-волчицу, знать, удавил. Щеня тебе на что? — Это ж сука. К зиме подрастёт, сама будет мне волков зазывать. Когда у них гон начнётся, на её скулёж матёрые самцы сами подбегут. И облавы не надо, возьмём сразу всех. — Ты на такие подлости горазд. Не чтишь ты лесную правь. Смотри, как бы боком не выскочило. — Выискалась заступница! А не сказать ли людям, кого ты в своём дому прикормила? — Кого же? Говори! — вскинулась Дарёна, открыто глянула ему в глаза.       Препирались и не замечали, как лесные мышки ныряли Дергачу под одежду, в сапоги, сначала по одной, и вдруг хлынули потоком. Он, осёкшись на полуслове, начал из одежды, из рукавов мышей выбирать-вытряхивать. Завертелся на месте, приплясывая, мыши уж под бороду ему забились. И не до мешка ему стало, волчонок оттуда выкатился, встряхнулся и юркнул в заросли, следа не найти. — Тьфу, пакость какая! — поглядев на мужика, Дарёна плюнула, подхватилась и поспешила скорей к подругам-бабам, не оглянувшись. А бабы востроглазые тоже ничего не пропустили, давай над Дергачом потешаться да бранить: «Нарочно мышье гнездовье привадил или их ворошок с собой приволок, малых детей да девок смущать? Бесстыдник!». Ещё кинулись его хлестать, чем у кого в руках случилось. Дергач, видать, смекнул, чьё это дело, управился с мышами или нет, но сбежал с лысухи под насмешки, и огрызаться не стал. — Надо было ему змей напустить, — шепнул Кукша брату. — Змеям я не указчик, у них свои начальники, — ответил Юрок.       Затихли прибаутки и смех, пока женатые мужики взялись добывать огня, как от пращуров завещано. Дружно и споро потягивали с двух сторон верёвку, чтобы крутился закреплённый на ней кол, и у его основания потянулась дымная струйка. Вот и вспыхнул, высоко взвился купальский костёр, уносясь искрами в небо. Его приветствовали радостным кликом, девчонки визжали, парни подхватывали малых чад и подбрасывали вверх.       Кукша тоже встал, оглянулся на брата. Юрок остался сидеть под кустом, качнул головой, лишь глаза блеснули зеленоватым отсветом. — Венок свой не оброни, — усмехнулся и, как сидел, опрокинулся спиной в заросли кубарем. Кукше показалось, там, в бликах огня, вдруг мелькнул серый волчий загривок. Да где это видано, чтобы волку так близко к людям и огню подходить. Небось, чья-нибудь псина сорвалась с привязи, убежала сюда со двора, теперь крутится около.       Кукша поискал взглядом Любаву, она с вызовом вскинулась ему навстречу. — Пошли, — он потянул её за руку. — Не пойду… — упёрлась бы, да не успела, он с силой дёрнул её за собой, заводя хоровод вкруг огня, увлекая по пути всех, кто подворачивался. — Чтоб тебе пусто было!.. — сквозь зубы выронила Любава. — Сама себе накликаешь, — смехом ответил Кукша. Охватило вдруг безудержное веселье, просто так — будь что будет. Пылал высокий огонь, больно глазам. Мельком ловил разомлевшие взоры и радостные улыбки родичей, замечал озорные переглядки парней и девчонок. Краем уха, урывками, слышал, как похваливали «ещё одну славную пару, как должно, осенью свадьбу справим».       Это Кукша с Любавой — славная пара?.. Цепко он держал Любаву, на миг не отпускал и когда повёл разомкнувшийся хоровод «змейкой» в сторону от костра, замысловато петляя меж деревьями. Захлебнувшись от хохота и буйного кружения, девушки и парни отставали, терялись по двое в темноте.       Любава бежала с ним, спотыкаясь, и внезапно попросту осела наземь. Кукша очнулся, сразу оглохнув от тишины. Они остались одни в березняке, ещё вдалеке аукались девчонки с ребятами, чуть доносилось поголосье. — Что с тобой? — Кукша склонился к Любаве, может, ей помощь подать. — Не трогай!.. — она вдруг с силой его оттолкнула, едва на ногах устоял. Зубы стиснула, сверкала глазами, как дикая кошка. Вся напряглась. — Думаешь, я тебе запросто достанусь?       Ничего такого он не думал. Ну да, где ему с ней справиться, силой не уломать. Девка рослая, в полном теле, нравом крута. Вот уж заладится у них жизнь. Хотел с нею добром договориться, что тоже на сердце зазнобу держал. А она шипела змеёй: — Хоть братец твой мал, да удал, а ты на что годишься? Не получишь ты меня. Разве только стожар добудешь, тогда твоей стану!       Брату его она другие песни пела. Речи и взгляды у неё жгучие, а сердце стылое. Захлестнуло парня. Так к ней шагнул, что примолкла. Наклонился, глядя ей прямо в глаза, негромко сказал: — Не я за тобою бегал, ты сама к нам в род, в мою семью рвалась. Вот и роди нам к сроку детище. А как, сама исхитряйся.       Любава отшатнулась, поняла, видно, что у него впрямь иное на уме, не на ней одной свет клином сошёлся. Подскочила, губы дрожали, лишь махнула рукой, закрыв лицо рукавом, и бросилась прочь, не разбирая пути.       Кукша обернулся, кинулся за ней. Как бы девка сглупа чего не утворила… А ему будто больше нечего делать, всё пытался меж стволов её сорочку углядеть. Да вон она, уже перебиралась вброд через ручей к тёмному ельнику. В досаде, что угнаться не мог, сгоряча парень ринулся туда. Кое-как перепрыгивал с камня на камень. Звонко, чуть не в ухо, кликнула певчая птица. В лицо Кукше будто холодной водой плеснули.       Так и есть, вода, как роса, на ресницах, на руках. Откуда бы? Он не падал… Проморгался парень, поздно спохватился, что в самый ельник забежал. Жутко в купальском лесу, всё иное. Сверху нарастал гулкий, непонятный шорох — это перешёптывались могучие ели, покачивали вершинами, удивляясь, зачем сюда забрёл человек. Повернёшься, и будто те же деревья встали уже другим боком. Мелькали какие-то бегучие огоньки, свиристели птицы до звона в ушах. И где он нынче собирался лесовку искать… — Кукша, Кукша!.. — ласково, протяжно звал шёпоток от куста. — Красава?.. — парень встрепенулся. — Ты здесь? — Здесь, — эхом отозвался журчащий девичий смех.       Парень метнулся на голос, его обхватили, потянули на себя белые руки, окутали сетью длинные, душистые волосы. Мнилось Кукше, кружился он с Красой на цветочном лужку и с нею в травы падал… — Полеля! Тебя за какой нуждой сюда принесло? — откуда ни возьмись, явился Юрок, как из-под земли вырос.       Распалась сонная одурь. Как спутать мог: у этой лицо бледное, тёмные очи тонули в глазницах, блеснули болотной зеленью. Сама отступилась от Кукши, рассмеялась Юрку в ответ. — А разве одной твоей Отраде сюда путь не заказан? И я хочу среди людей поплясать.       Всё же попятилась, едва он двинулся к ней. — Прочь отсюда на свое займище! Лети с моей тропы, с моего угодья, пока сырой лес не шатнулся, болота не вспучились… — прошипел леший или то прошелестело в еловых лапах. Русалка забыла смеяться, шатнулась, будто от порыва ветра, и проворной куницей порскнула меж двух ёлок, что вилкой росли из одного ствола. Юрок прыгнул за нею вслед.       Оба пропали, как не было. А Кукша ведь здесь прохаживал, и эту ёлку-развилку знал. Не в ней ли потаённый ходок, который искал. Подумал и тоже туда полез.       Вылез с другой стороны, ничего не поменялось. Справа та же поросль можжевельника и под ним замшелые останки ствола, поваленного невесть когда и кем. Кукша сделал шаг, огляделся — и вдруг понял, что находится в такой глухомани, откуда не сразу сообразишь как выбраться. Бывало, сам по следам зверя ходил в неведомую даль, за две седмицы пути, но в этакую глушь не забродят люди. Вокруг вековой стоялый лес давил своей мощью, сырой запах хвойной прели до нутра пробирал стынью, потому что явственно ощущалось — к доброму человеческому жилью отсюда долгие, долгие сотни вёрст. Здесь ветер и солнечный луч давным-давно не пробивали тяжёлый еловый лапник.       И необычно яркая луна освещала неподвижные верхушки, в её свете точно покрытые изморозью. Где-то на грани слуха чудились и гасли отголоски девичьих перекликов.       Нежданно прохладные ладошки сзади прикрыли ему глаза, и так знакомо, негромко девушка прыснула смехом. Кукша убрал от лица её руки. Это Полеля. — Ты зачем опять?.. Чего от меня хочешь? — А ты не догадываешься? — со смехом шелестела русалка, руками обвила. — Помнишь, как ты за мною бежал, да хватать не стал. Никак растерялся? — Ты же меня в трясину к Чуге, на погибель тогда завела. — Вела бы к погибели, ты бы не вырвался, — журчала Полеля, а пальцы её нежили, пьянили, запутавшись в его кудрях: — Брат твой меня гоняет, пусть его, нынче я сама к тебе пришла, желанный мой… — Так кто из нас тебе желанный — я или мой брат? — Кукша сообразил, в чём тут дело.       Её смех у него в душе песней отозвался, в голове помутилось. Бездонные очи тянули, как в омут, тонул в их темноте и взгляда не мог отвести. — Что у него, что у тебя, крепкий корешок, жила ярая… Полюби меня, как сам мне полюбился… — Я Красу люблю. — А ты мне часок подари, и я тебя к ней отведу. Не убудет тебя, и для неё что-нибудь останется. — Ты девка обманная. Как бы твой час до свету не растянулся, — ещё пытался возразить, торопливо отвечая на жаркие поцелуи. Чуял, что разум теряет, да и как не потерять: в руках сама льнула девка податливая, пылкая, распалила страстными речами донельзя. Всё же нашёл в себе силы отстраниться, её от себя оторвать. — Нет! Ты уж прости. У нас сначала дело делают, а потом… Мне Красу надо найти. — Что ж, ищи свою Красу, — обиженно отвернулась. — Провожать не буду. Потом себе пеняй, — фыркнула и скрылась в еловом лапнике. — Кабы не брат твой, ты бы от меня не ушёл! — ещё услыхал Кукша напоследок, причём не с той стороны, куда спряталась.       Кабы не брат… может, меня здесь и не было бы, подумал с невольной усмешкой. Пойми этих девок: одна, людьми в жёны наречённая, упирается, другая — чужая, непрошенная, — сама кидается на шею… — Хочешь, брата попрошу, чтобы тебя гонять перестал? — наугад крикнул в лес. — Не тронет он тебя больше. — Ты ли ему указ? — насмешливо отозвалась Полеля, как издалека, но сама не показалась.       Кукша направился в её сторону. Там луна запуталась в верхушках, а где же лесным свои хороводы водить, как не под ясной луной, — они себе костров не возжигают. Парень стёжку приметил: всюду сплошь мох, а она вилась промеж деревьев, усыпанная хвоей. Дошёл до урочища, и болотина путь преградила. Смех Полели уже на том бережку. Кукша сунулся туда-сюда. Нашёл переправу, от выворотня по болотцу густо наброшены сучья и жердняк. Неверная, шаткая дорожка, но кому бы здесь стлань гатить?       Выбрался на сушу, потом продрался через лещину, а там уже смехи, голоса, что поначалу отзвуком мерещились, — не то ветры и бурливая вода переговаривались-шумели. Вот и опушка, под луной как в светлых сумерках, каждую былинку видать, вокруг берёзы да осины. На дальнем краю, под буйным дубом бесновались тени от его свилеватых ветвей, или то скакали всякие лесные в своём веселье. Кукша туда не заглядывался, высматривал, как русалки с хохотом носились в высокой траве, на бегу скидывали с себя сорочки. Вот, сронив венок, за одной погнался какой-то лешун, рыжий, как лис, тоже парень ростом невелик, да кряжист. Вдруг, будто споткнувшись, встал прямо напротив, где Кукша затаился в траве. Блеснул острым взглядом, потёр молодой рыжий пух на месте бороды, и помчался себе дальше. Заметил, нет ли? Почему-то Кукше не хотелось наткнуться здесь на братца.       Он нашёл Красаву, когда она, будто ненароком, выскочила из хоровода подруг, прислонилась к берёзе, торопливо переплетая развившуюся косу. Скользнул к ней, поймал за локоток: «Краса! Росинка моя ненаглядная…». Тотчас обернулась, как ждала, вся навстречу подалась. — Ты? Здесь?.. А мне Рогуля шепнул …       Рогуля Рыжий, из сосняка, припомнил Кукша. Значит, заметил. А заметил он, и знала Полеля, — проведает кто-нибудь ещё, и вряд ли это добром окончится. — Уведи, уведи меня отсюда, подальше унеси… — Краса жалась к нему, будто ища защиты. Парень без слов подхватил её на руки и побыстрее понес отсюда прочь, и тяжести не чуя. Девушка прильнула к его плечу, касаясь губами, шептала: «Кукша, любый мой, не отпускай только… Не хочу другому, немилому достаться…». От тех жарких слов парень себя потерял, упал с нею в траву, не сдержался, — видно, надышался любовного зелья на заповедной поляне, да и от Полели ярый пыл не остыл.       Рассыпался по земле пышный венок, распался, измятый. Парень упрашивал, уговаривал Красу: — Куда ж ты от меня. Свершилось дело между нами… Моя ты, моей и останешься, никто отнять не посмеет. Идём со мной, теперь я дорогу знаю. — Да как же… — решилась наконец, растерянно оглядываясь, поспевала за ним, цепляясь за руку.       Не успели отойти, позади поляна ещё просматривалась через ветки, обоим пришлось затихнуть. Совсем рядом какие-то двое толковали меж собой: — …Угодья у него знатные. Сживи его с места, будет тебе и соболь, и бобр, и лисица, и всякая дичина вдоволь. А возьмёшь в жёны дочку мою Полелю-куньи лапки, вся куница за ней в приданое отойдёт. — Нет, от твоей девки добра не будет. У меня другая на уме, — Кукша узнал голос Дергача-зверолова. Едва не высунулся, Красава удержала. — Это из ваших-то? Знаю, о какой красавице твои думки. Любавушка-лапушка? Ей теперь хоть за вдовца, хоть за старца. Да он ведь и там наследил! — ответил Дергачу другой и расхохотался прерывисто, гулко, как раскаркался. — Я этот род изведу, и самый корень вырву! — со всей жесточью вымолвил Дергач. — За что ж ты его так ненавидишь? — опять засмеялся второй. — Тебе, старому кобелю, хвост ободрал? — Да пёс бы с ним, перед людьми осрамил, на смех выставил. Дарёна ведь из-за него, выкормыша своего, снова замуж не пошла. А кабы не он, моей была бы! — Ну, это как вилами по воде писано. А мужику её, признайся, не ты ли убраться помог? — Как знать. Дело то давнее, кто старое помянет… — Дергач примолк, потоптался на месте. — Об одном жалею: ведал бы заранее, что это он там, у озера, со своей девкой миловался, я бы припас не портил, обоих бы на месте сапогом, как слизней, растёр…       Выходит, речь про Юрка вели. Кукша весь в слух обратился. — Но-но, поделом сам напоролся бы на рожон. Постерегись. Так ты с ним ничего не сделаешь. — Для того нынче за цветком и пришёл. — А я принёс…       Кукша жадно глядел сквозь траву. Тот, второй, был из лесных, в растрёпанном кожухе, будто из перьев. Высунул сухую когтистую лапу, что-то передал Дергачу. — Рукой не трогай, лучше в полу. Цвет папоры тепла людских рук не любит…       Дергач принял в кису, накрепко закрепил шнуром. — В тёмной хоромине брось его в воду, набранную от семи ключей. Огонёк поплывёт по кругу, тогда спрашивай, там тебе и ответ покажет, — наставлял лешун. — А не боишься, что против тебя оберну? — вдруг оскалился Дергач.       Леший снова смехом закаркал. — Где моя смерть, мне ведомо. А вот с тобой тогда кто уговоры станет держать? В лес не войдёшь, не то чтобы удачи иль подмоги выпросить… Других помыслов у тебя, что ли, нет? Вижу, многого бы желал… — понизив голос, шептал ему из-за плеча. — Ты узнай, чего он пуще лесного пожара боится, тем его и возьмёшь. А я, коли своё получу, в долгу не останусь.       Расстались наконец. Лесной в чаще с тенями смешался, Дергач отправился своим путём. Тут у него на тропе Кукша вырос. — Отдай цветок!       Дергач поначалу отпрянул, отступил было на пару шагов, а видно, разобрался, кто перед ним. — Ах, ты пащёнок, недокормыш! На кого рот разинул?!       Бросился на Кукшу с ножом. Дергач и шире, и выше его, и старше чуть не вдвое, да парень оказался увёртлив. Нырнул ему под руку, уберегаясь от ножа, кису сорвал, ещё и по носу ему ребром ладони вколотил, так, что Дергач назад откинулся.       Каркнул ворон, полыхнул чёрным крылом у самого лица. Кукша отшатнулся, едва устояв. — Лови! — перекинул Красаве кису с цветком. Та ловко поймала, вмиг распустила тесёмку. Вылетела алая искорка, девушка её, как мотылька, ладонями прихлопнула, — и не стало колдовского цвета.       Это парень увидел лишь краем глаза. Помстилось, зашатались деревья, качнулась земля, уходя из-под ног. И заклубилась сизая мгла, как-то сразу наползая отовсюду. Пропадая в ней, Краса вскинула широкими рукавами, обдав сыростью. — Беги! — крикнула Кукше. — Беги в ельник!..       Парень метнулся на её вскрик, ветка стегнула по глазам, будто нарочно. Напротив сверкнули волчьи глаза, вынудив замереть на месте. Волчицы как раз теперь обучают свои выводки, злющие, их стерегут. А при себе ни топора, ни ножа… От земли поднялся Юрок, у него в глазах поблёскивали волчьи огоньки. Молча толкнул Кукшу в другую сторону. Мерещилось от головокружения, или впрямь во мгле пятнами мелькали тени. Братец — или волк — гнал Кукшу от настигающего морока на гать, чуть не на пятки наступал, не давая оглянуться, не то чтобы оступиться в сторону. Осталось пересечь болотце, туда мгла пока не дотянулась. Кукша поздно успел понять, что падает лицом прямо в болотную жижу, теряя мгновения, и его подхватил зашиворот Юрок.       Какая-то древняя, властная мощь, гораздо сильнее, чем ощутимое дыхание целого леса, и сначала осознанная врождённым чутьём, — эта мощь простёрлась вдруг всюду и повлекла к себе, вернее, втянула в себя. Парень словно попал в сильнейший порыв ветра, который вынес его обратно на заповедную поляну. Притом уши заложило, как паклей обернулся, все звуки отдавались гулко, глухо и неразборчиво. И смог лишь бессильно рвануться, когда Юрка прихлестнули к дубу зелёными плетями, надвинулась косматая тень, за волосья запрокинув ему голову, — блеснуло остриё… Мир опрокинулся и померк.       Он проснулся на мягкой, лежалой хвое, где-то высоко ёлки нашёптывали своё извечное, в прорехи их лап светлело небо и ещё проблёскивала утренняя звёздочка, — Кукша точно лежал на дне колодца. Рядом сидел брат, живой и невредимый, в задумчивости пересыпал хвоинки меж пальцев.       Вишь, обморочила заклятая ночь, чего только не приснится. Кукша малость заплутал в ельнике и не заметил, как сон сморил… А Краса, голубка ненаглядная, как с нею в ночных травах обнимался, — тоже приснилось? — Не достать теперь Красу, — в ответ его мыслям вымолвил Юрок, будто самому себе. — Не узнаешь, куда её хмара-кудельница отведёт, где упрячет. — Почему? — проронил Кукша. — Она ж заряница. Кто же будет по зорям мороки наводить, сизую мглу из сырости выпрядать. До Купалья им воля, а после — кудельницы их строго держат, мужское племя на дух не переносят и близко не подпустят… Зря ты сразу не сказал, приволок бы я её тебе. — Как — приволок? — А как девок умыкают? В охапку да на печище. Стала бы твоей. Может, тогда всё по-другому повернулось бы, — Юрок наконец оглянулся на брата. — Кабы ты добром подошёл к дубу за помощью… Наворотил ты дел, Кукша: прокрался украдкой на тайное радение, русалку выхватил, драку затеял и кровью землю осквернил. — Да всё было совсем не так!       Кукша встрепенулся, но брат за плечо придавил его к земле, точно бревно навалил. Доселе никогда его рука такой тяжёлой не казалась. — Из того, что ты натворил, и одного довольно, чтобы живу не быть. Это здесь попросту: в болото спихнуть, или зверя на тебя натравить, а может, сразу тебя на месте задушить, чтоб не мучился. Я с тобою в родстве, с меня и спрос. И сроку у меня — пока солнце не остыло… — яростно выговорил Юрок.       Вот оно, в чужом пиру похмелье. Ну да, Дергач ничего не нарушил. Он по уговору Вороном был зван, чужой крови не пускал, за скрытыми обрядами не подглядывал. — А ты уже кого-нибудь задушил, или в болото спихнул? — Подмывало вчера кой-кому шею свернуть, а не дали…       Юрок убрал ладонь с его плеча. Кукша поразился, как он изменился за одну ночь, осунулся. Вовсе с лица сошёл, ни тени румянца, скулы обтянулись, глаза мерцали зеленью в запавших до черноты глазницах, как в дуплах. Волосы выпрямились, обтрепались гривой косматого волка. Он не таким диким выглядел, когда его подбитого у озерка нашёл. И собой он теперь как-то напоминал перекрученное дерево с содранной корой. А вот как рухнет сверху это дерево, сомнёт — лишь кости хрустнут… — Что с тобою у дуба сделали? — спросил Кукша.       Юрок тряхнул головой, откинув волосья налево, — правое ухо у него было обрезано. — Отныне мне из леса ходу нет. И стёжки у меня теперь с людьми разные, не пересекаются. Моё дело — лес стеречь, как лесной правдой уложено, — ответил с досадой и опять отвернулся. — Выходит, был брат у меня, да в лесу пропал, — вздохнул Кукша. Красу, видно, тоже навек потерял. И в мыслях и на сердце было пусто. Он поднялся. — Что ж до срока тянуть… Авось в спину не ударишь.       Юрок вихрем оказался на ногах, взглядом ожёг. — Ты, помнится, по ту сторону яви бывал; безоружным встал против ножа, на заветный цветок не позарился и был готов со всем лесом биться, а от меня подлости боишься, — укорил. — Идём, — кивнул, и больше ни слова.       Кукша молча последовал за ним. Решил для себя: если ведёт брат на погибель — так тому и быть, просить его не о чем, хоть одна мать вскормила. Всё справедливо, винить некого, кроме себя. Сам вздумал судьбе перечить, добра от своего рода в чужом, нелюдском племени искать. — Любаву заберёшь? Или сама добежит? — Что? — Кукша не сразу понял вопрос брата.       Юрок уже вывел его на знакомые тропы, прямиком к ёлке-развилке. Сквозь пролесок виднелся у ручья большой камень, сторожевиком прозывали, у него прикорнула девушка, свернувшись калачиком, спала.       Кукша совсем растерялся. Неуж можно что-то вспять повернуть? Юрок кивнул. — А что свершилось? К огню не пришли — разве что мать пожурит, а люди посмеются, мол, дело молодое… — Не завяжется у меня с ней, — признался Кукша. — Ни я, ни она того не хотим. — Может, до осени стерпится-слюбится… Ну, прощай, брат, кланяйся матери. И не поминай меня лихом. — Погоди! — Кукша спохватился. Стыдно было, что про брата худое помышлял. — Погоди. И ты, брат, на меня обиды не держи. Да с тобой как? Сам сказал, пока солнце не остынет… — А когда оно остынет? — усмехнулся Юрок. У Кукши от сердца отлегло, лишь головой качнул. — Выкрутишься? Себя побереги. Своими ушами слышал, на тебя Дергач не один охотится. — У нас с Вороном вражда древняя, родства не водилось. Только он опоздал. Мне Отрада к зиме сына принесёт.       Знал, видно, Юрок, коли говорил. И Кукша задумался о своём. Сам едва выпутался, а мысли опять к Красаве притекли. — Жди осени, — только и сказал ему брат.