Братец леший (славянское фэнтези)

      Домой вовсе поздно приплелись, старики уже замыкали околицу на ночь. Не стали расспрашивать, обоих подхватили под локти — да к матери. Дарёна только руками всплеснула, выбежав им навстречу. Юрок в избу не потащился, забрался в клеть-медушу и растянулся ничком на берестяном полу. Оно верно, здесь всегда свежо, и дух добрый — мёд, варенья, яблоки хранили, хотя сейчас по поре осталось мало чего. Кукша там же прилёг, вконец умаялся — больше суток не спать, и крошки во рту не бывало. Мать принесла им поесть, да не хотелось уже ничего. Юрок скоро затих, и жара у него не бывало, сопел в безмятежном сне, будто в своём лесу под ёлкой. Это водяник помог, он их и через озеро на топляке переправил, к мосткам, где бабы бельё выполаскивали, у самого печища.       А Кукшу сон никак не брал. Вышел на воздух, мать тоже молча сидела на завалинке. — Как получилось, что брат мой лесным стал? — Он по крови не брат тебе, — негромко заговорила. — Скрывать нечего, на мне греха нет. Отец твой и дед для дома брёвна из лесу вывозили, на время мы всем семейством в лес ушли. Там я тебя и родила, положила под куст. Пока оправлялась, поворачивалась, гляжу, рядом с тобой другой лежит — мохнатый какой-то и кричит, точно филин ухает. Испугалась я, хотела его бросить, второго. Тогда мне лесной и показался. Мужик середович, а волосом, как лунь, седой. Уж так просил-молил… Они с девками-то своими надолго не сходятся, редко у них, чтобы на всю жизнь. В обычае, на одно лето, а то и вовсе на раз. Обабится такая и опять уйдёт гулять, как зайчихи. Девчонку ещё заберёт с собой, а парнишку мужику на руках оставит. Вот и выкармливают малых звериным молоком. А этот — отказывался, ни вымени, ни через рожок не брал. Как не сжалиться, ведь дитё, хоть и лесное. Спасибо, не подменили тебя, да и меня могли в чащу увести кормилицей-работницей… Тут ко мне подоспел твой отец, вас обоих своими принял, об уговоре не знал. Радовался глядючи, как вы подрастали, как промеж собой копошились. Жаль, он долго не зажился. Конечно, помогал мне лес, изрядно помогал… К семи годам лешонку бы прочь со двора, да в ту зиму с его отцом тоже беда приключилась: серым волком резвился, люди при облаве сгубили. Лесной дядька его, поразмыслив, оставил мне Бобоню в подмогу, с тем только, чтобы по тёплой поре его в лес отпускать — у них там тоже своя наука. Наступит срок, сам он навсегда уйдёт в леса, там ему дом и место…       Кукше вспомнилось, лет шести ли, семи, брат в лесу заблудился. Не одни тогда пошли за черникой — девки, бабы с детьми. Искали тоже всем скопом, и следов не нашли. Спустя дни, мать сама ходила и за руку привела его домой. Выходит, не терялся он вовсе… — Раньше бы тебе это поведать, да как-то всё к случаю не доводилось, — закончила мать. — Говоришь, чужой. А мы с ним лицом, как две капли воды, похожи, — проронил Кукша. — У них уж так получается: с кем живёт, на того и походит. Будто в воде отразится. Обличье-то он поменять может, но только на того, к кому прикасался, с кем близко дело имел. Знать, потому люди их опасятся, чтобы облик не похитил. А всё ж при нём солнышко светлее греет, — вздохнула, вдруг встала и ушла в избу, словечка не прибавив.       В избе Дарёна, дверь притворив, прижалась к ней спиной, как бы сын следом не ворвался. Не признаться ему, что сама чуть было в леса навсегда не ушла, подхватив обоих ребят в охапку. Молодая была, глупая. Как мужа потеряла, ведь не раз, и не два с тем лешуном встречалась. Пойдут женщины по грибы ли, по ягоды, по орехи, с малыми ребятами, и она со своими. Споро накидает короба, ещё соседки потом дивовались — у неё чуть не больше других и отборные, ягодка к ягодке, грибочек к грибку. А она о том и не задумывалась, брала, что под руку шло. Справится, и лесной её за собой утягивал на какую-нибудь укромную опушку, малым деткам там поиграть. Видела, чуяла, что не за сына, сама ему полюбилась. И она к нему душой прикипела, не за ласковые речи — за добрую заботу, за мудрые советы, за то, что силы жить давал. Ей людская слёзная опека поперёк горла стояла, а при нём знала себя как за крепкой стеной. Не год он за ней увивался, однажды прямо сказал: — Чем так бедовать, оставайся со мной. Хозяйкой у меня будешь. Чего доброго, ещё дочку народим. — Ох ты баловник!.. — отмахнулась тогда, застыдившись. А сама уже подумывала, с таким жизнь пролетит — будто летним ветерком обвеет. И сама себе хозяйка без указчиков… Он похохатывал: — А чего? Вот зиму переживём, и весной, на Красногорке по чести сватать тебя приду…       Не дождалась она сватов. Помнила зимнее поле в окровавленном снегу. Вроде обложили большую волчью стаю, а взять смогли лишь десяток. Он же сам ту стаю от загонщиков уводил, да зимой у леших сила невелика… Нашёлся и на него ловец, догадался на струнную петлю-удавку наплавить серебряные уголки. По сию пору перед взором корноухий вожак, которому эта удавка шею перетянула… как, себя не помня, слёзы застыли, кинулась к этому зверю, над ним упала в снег. Чужой, прибылой парень, красивый, сильный, нагнулся за своей добычей. Ему что-то сказали, видать. Он выпрямился и оскалился в кудрявую бороду: «…Ладно. Пусть ей на вдовью долю. В самый раз ей на доху». Своим женским ножом перерезала удавку и тащила его, выбиваясь из сил, тащила по снегу куда-то, а ноша всё тяжелее, много тяжелее серого волка, стала совсем неподъёмной…       Как об этом сыновьям рассказать? Юрок сам проведает, а Кукше знать надо ли?.. С той зимы Дарёна кольца и повойник сняла, повязалась старушечьим платком, спорола с одежды затейливые женские узоры…       Поутру уже все знали, что парень с пробитой ногой из лесу приволокся, набежали, кому не лень. И Дергач не постеснялся зайти. — Глянуть бы, соседка, что с твоим сыном приключилось, да порасспросить его кой о чём. Может, и снадобье нужное добуду.       Мать его на порог не пустила, орлицей набросилась: — Помолчал бы, нашёлся знахарь! Небось, из-за тебя мой парень едва ноги не лишился, наткнулся на твою рогатину. А ты ещё вздумал спросы чинить! — А коли из-за меня, так я и поправлю. — Поправишь! Ты больше калечить горазд. Знаем, как ты капканы да петли, где попало, ставишь, волчьи ямы кольями утыкаешь — сколько зверь воем исходит, пока ты подберёшь! — высказала всё при людях. Дергач посмурнел, нехорошо оскалился. — Попомнишь меня, соседка. За своими недокормышами крепче следи, чтобы в чужие дела нос меньше совали. — Не пугай! Пуганые, — мать слушать не стала, у него перед носом захлопнула дверь.       Приятели тоже к братьям прибегали, вдруг чем по хозяйству помочь или в чём нужда. Покою не было. Кукша сам не стал долго отлёживаться, хвойного лапника брату бы принести, будет ему здесь полегче. — Мама, дай мне рубашку, хоть плохонькую, лишь бы крепкую, из тех, что нам малы, — вспомнив, попросил.       Мать как от сна очнулась. — На вас рубах не напасёшься! То издерут, то испачкают — попробуй отстирай, — отмахнулась. Всё же спросила: — Зачем тебе? — В лесу парень один живёт, у него вовсе ничего нет, — Кукша прямо признался, что для Жихарки припас.       Дала ему мама рубашку, и портки нашла.       Кукша ещё в лес не вошёл, высмотрел, будто девушка мелькнула меж стволов. Бесшумно, как лисичку по следам, её нагнал. Любава. Ей чего здесь понадобилось? Выскочил прямо перед ней, преградив тропу. — Ты куда? — А тебе какое дело? — Любава встала было от неожиданности и метнулась в сторону прочь. Парень ей наперерез, успел схватить. Она рванулась, заголосила: «Пусти! Пусти, окаянный!». Отчаянно выкручивалась из рук, слёзы стояли в глазах и вдруг брызнули, полились ручьём по щекам. — Мне теперь одна дорога — в тёмный омут… — Омут испакостить всегда успеешь. — Сколько я за братом твоим бегала, стыд забыв. А он… Он мог бы зельем заветным или хоть турьим поясом подарить… — Много ты хочешь, девонька. — Много… Думал, я с ним в дикой чащобе жить буду? Неуж мне лучшей доли нет!       Взахлёб рыдала в его руках девушка живая, горячая. Не то, что русалка туманная, да её поди достань ещё. Обморочила красота несказанная. Тоже за ней бегал без толку, только беды себе наживал. А стоило ли, и зачем?.. Любава горючими слезами обжигала, уже не билась, лишь всхлипывала. Он бережно тронул её заплаканное лицо, успокаивал, как умел, нечаянно коснулся губами. Девушка и затихла, приникнув к парню. Кукше как быть? Всколыхнуло всё: может, и не нужно было ему на приятелей оглядываться, сравнивать с ними себя, а попросту к Любаве подойти, за руку взяться… — и не стряслось бы ничего, зато теперь бы радостно её повёл к купальскому костру, чтобы у Рода просить благословения, кто знает… — Поздно уже, домой пора, — вздохнула Любава. — Мне ещё лапника наломать, — спохватился Кукша. — Поможешь? — В ельнике? — Любава сторожко покосилась на него. — А мы далеко не пойдём, наберём по окрайке.       Так и побрели вдвоём, держась за руки.       В округе стало людно, весело: начали полотьё кто на огородах, кто на льнище, не работа — праздник. Самые немощные старухи с народом на волю подались греться на солнышке, за малыми приглядывать да варить кулеш с гусиным салом. Деревня на время совсем опустела.       В общинной избе тихо, сумеречно, только и пробивался лучик сквозь волоковое оконце. Вдруг зашуршало, зашипело в запечье, упало помело, и лапти, подвешенные за оборки, закачались, будто их нарочно мотнули. Завозился, забормотал и старик на лавке: — Цыц! Уймитесь, заполошные. Родича своего в шею вытолкать готовы, стыдобушка… По нужде и дикий зверь, случится, к человеку приходит. Или вам невдомёк?       Только выговорил, в дверях показался Юрок, внутрь не вошёл, остался на пороге. — Поздорову здесь хозяевам доможилам и тебе, старинушка.       У печи опять зашептало, кто-то вздохнул. — И ты здрав будь, — отозвался старик. — Ты зачем к нам, лесная душа? — Совета хочу спросить, как с вашей девкой быть. — Почему у своих не спросишь? — За своих мне ведомо, а мне б узнать, что люди скажут. Ты человек пожилой, много чего на веку видал. Как мне Любаву от себя отвадить, ей тоска свет застит, угомону ей нет…       Старик опять шевельнулся на лавке, и в запечье заворчало. Приоткрылся лаз в подпол, оттуда по-кошачьи блеснули пустые глаза без зрачков. — Привередлива девка. Видно, мало её учили, пока лежала поперёк лавки, всё любовались доченькой, — заговорил старик из своего кута. Ему и смотреть не надо было, без того всё ведал. — Некрас старшой, а тоже на поводу у баб идёт… Помог бы я тебе, парень. Без всяких затей, по-доброму выдрал бы её вожжой, сразу бы вся заумь прочь отскочила. Помог бы, кабы на ногах ещё стоял… Ты уж на меня не гневись. А тебе здесь её тронуть нельзя, если сам не хочешь битым быть. При жилье она под крепкой защитой. Не твоё это место. К себе её отчего не сведёшь? — Не нужна она мне, мне моя Отрада мила. — Полюбил, что ль?.. — не сразу старик спросил, слышно, с улыбкой. Юрок в ответ только кивнул, улыбнулся на солнечный луч, что замер светлым пятном на полу. Крышка подпола со скрипом опустилась, спрятался подполянник, не по нутру ему о любви речи. — Знать, по осени в леса уйдёшь, — старик, снова помедлив, промолвил. — Уйду. Не хочу, чтобы обо мне худая память осталась. — У людей память короткая. Живи той правдой, что твоему роду завещана. Помог бы тебе, жаль, мне не подняться. Да уж чую, недолго осталось…– старик вздохнул, долго и сипло, не мог отдышаться. — На белый свет бы поглядеть. Как там, небось, солнышко играет? — вдруг спросил.       Леший оборотился на пороге. — А ты сам встань да погляди. — Над стариком ли вздумал пошутить, — невесело усмехнулся дед.       Леший, по сторонам не озираясь, шорохи в углах не слушая, через порог прямо в кут шагнул, только руки вскинул. — Вставай. Вставай, старинушка, поднимайся. Выйди к солнцу на белый свет…       Повеяло лесным теплом, заполнил избу хвойный дух. Затихли в углах шёпотки, затаился и доможил в запечье, лишь покряхтывал. Шевельнулся старик, приподнялся было, да не удержался на давно непослушных локтях. Юрок совсем близко к нему подошел: «Вставай…» — опять шепнул, шёпот ветерком пролетел в самые уши. Старик ещё попытался и сел почти, Юр его легко подхватил, на ноги поставил: «А теперь иди…». Чуть не сослепу старик нашарил клюку и пошёл за ним, теплом тянул, манил его леший из избы.       Брызнуло в глаза солнышко, совсем ослепило, ветер шумел листвой, перекрыв птичий щебет, ласково тронул старческие морщины. Старик так и осел на крыльце, прислонился к домашней стене, тоже обогретой солнцем. — Спасибо тебе, парень… — едва смог вымолвить, в горле комок застрял. — Встанешь ещё, и ночку увидишь… — шепнул ему леший.       Пока старик проморгался, не было рядом уже никого. Чирикал, напевал себе на ближней ветке юрок, залетевший из леса.       День за днём горячей, набирало силу лето. Всем хватало работы: женщины на прополке, мужикам навоз растаскивать. Юрок тоже с братом увязался. Ему в навозе копаться теперь и речи нет, так хоть посидит в теньке, при лесе, может, песней на дуде потешит. Он наигрывал, старушек под его дуду разморило, за пряжей и судачить забыли, придремав. Молодухи снесли к нему своих грудных ребят, мол, присмотри да побереги, всё одно, сидишь. Так у него ни один зря не пискнул, чуть закряхтит, Юрок на него шикнет, тот дальше спит себе. Порой матери подбегали проведать, только дивились: «Пестун!». И невдомёк им, на кого детей оставили. Не зря леших зыбочниками прозвали. Кукша на него оглядывался да помалкивал.       Правду молвить, лешун без проказ не живёт. Нет-нет да дунет ветром по низу на те полоски, где на прополке стояли бабы помоложе. У них сзади подолы до срама задирает, спереди без того подоткнуты. Иная запоздает прикрыться, охнет, только успевает присесть. Да и солома, травинки летят. Девки-бабы то взвоют, то отплёвываются, мужикам на потеху. Старшуха и ещё кое-кто из женщин сообразили: «Непрост нынче ветерок разыгрался, крутит со всех сторон…».       В другой раз бабы-девки уже песни затянули, вдруг злющие лесные пчёлы, откуда ни возьмись, подныривали под подолы, зашиворот, будто нарочно. Не столько жалили, сколько переполошили. Бабы верещали, вертелись, давай заголяться чуть не до пупа, хоть вовсе одёжки прочь. Мужики ринулись к ним вроде помочь, кстати не упустили в сорочках у них пощупать, под подолами пошариться, и всё на людях. Крик, визг поднялся до небес. И хохоту было, как бабы с воем в ближайшую заводь кидались, рубахи вздулись на воде пузырями, а тётки вопили и головастиков из-за пазухи выхватывали. Тут ещё медведь поблизости взревел, и мужикам стало не до смеха, тоже повалились в воду спасаться. Искупались стар и млад. И этим не закончилось.       Приспела новая напасть: налетели тучей оводы из леса, скотина взбесилась, ринулась какая куда. Люди дела побросали, кинулись животину собирать. До ночи загоняли, разыскивали; лошадей приводили в мыле, израненных, у некоторых коров молоко перегорело, иных вовсе не нашли.       Тут уже бабы не шептались, заголосили. Всем скопом выволокли Дергача, чуть живьём его не рвали. Зачем лесного хозяина задел-разобидел, хвалился, что в логово его загнал, отвадил пакостить, а вышло, людям житья не стало. Так не только без грибов-ягод, но и без дров можно остаться. Чем с лесным ссориться, лучше б придумал, как задобрить его теперь. Что Дергачу оставалось, припёртый к стенке, обещал. С бабами ведь сладу нет.       Кто-то позабавился и позлорадствовал, а многим солоно пришлось. Мать, может, догадывалась, да слова в упрёк Юрку не сказала, Кукша подавно молчал.       По вечерней зорьке вдвоём с братом выбирались подальше в лесок, сколь мог Юрок на больную ногу опираться. Не бросать же его. Выберут укромное местечко, Юрок на дуде заведёт свою песню, так душу и тянет, словно зовет кого. Иной раз оглянется Кукша: не покажется ли Краса, не её ли смех зазвенел ручейком. И брату про неё не обмолвился. Однажды почудилось, кто-то издали голоском песне подтянул, да может, просто лесная птичка в лад попала. Юрок опустил жалейку на колени. — Не выйдет сюда моя Отрада, соловушка моя, — проронил. — Меня боится? — спросил Кукша. — Нет. Далеко ей от своего озерка. Они от своих мест редко уходят, близ воды держатся. А у нас, видишь, ручеёк пересох, родник едва бьётся. Здесь русалку не встретишь.       Кому, как не Юрку, про то ведать. Солнце палило да сушь, ни дождичка, гроза и та стороной обошла. Нужен дождь, посевы сохнут. Женщины уже сговорились идти ночью к озеру с дарами, молить водяниц, дождя выпрашивать. Если водяник им позволит. Так-то оно — в озере гадить… Кукша вздохнул, принялся разгребать камешки у родничка, чистить от ила да сора, словно мог ему помочь силу набрать. — Скоро ночь купальская, — вымолвил Юрок. — Меня Отрада ждать будет…       Нога его хотя подживала, но не слушалась и, по всему видать, лучше не станет. Кукшу вдруг осенило, встрепенулся. — У вас же своя бабка-ведунья есть, не от неё ли твоя Отрада смолу нам принесла. Может, сходим, авось тебя скоро поправит. — Поправить-то она поправит. Только лишний раз встречаться с нею не хочется, — Юрок глянул на первую вечернюю звёздочку. — К ней ветром не полетишь. Пока дотащусь, роса очи выест. А иного-то мне, видно, нет. — Ничего, нам не к тётке на пироги спешить, доберёмся как-нибудь.       По дремучему лесу в ночь да к лешему провожатым напроситься — разве кому здравому на ум придёт! И путь начался по гиблой трясине, кою люди и всякая живность стороной обходили. Небольшое место, окружённое густым ольховником, но и ясным днём забрести туда не в добрый час — будешь блуждать, метаться до изнеможения меж голых, словно оглоданных, острых коряг, путаясь ногами в стелющейся траве, чёрной и осклизлой. К самой тёмной яме, гнилой язве земли, приблизиться и заглянуть охотников не находилось, если и были, то сгинули там без следа. А Юрок прямо туда поворотил, ну, ему оно виднее. Кукша не взялся бы заново отыскать неприметную, узкую тропку, что повела в чащу от зыбкой топи. Сгустились сумерки, понизу тянулся сизый туман. Ни зги не видно, куда ступать. Вдруг гукнуло, жутко завопила, заплакала ночная птица или кто иной. Впереди, как сухая ветка, обрушилось и повисло над головой корявое, тощее тельце, вперилось в лицо очами-гнилушками, подрагивали кривые сучья-пальцы. Запахло плесенью и прелым листом. Кукша не удержался, шарахнулся. Тут же тревожные шёпоты обступили со всех сторон, оплетали липкой паутиной жути. Сбоку с шорохом пролетела ещё тень. — Шабарши-шептуны, шебаршат помаленьку, — пояснил Юрок, отмахнувшись от них, как от назойливой мухи, и нежить попряталась. — Доселе не встречал? Это они в старых чащах перешёптываются, сухими ветвями скрипят. Тронуть не посмеют. Их только бояться не надо. На страх подбираются, тогда могут до смерти затеребить.       Слыхал о них Кукша, в дремучем бору чуть замешкайся, поддайся испугу — с ума сведут своими шёпотками и бормотанием.       Встала мёртвая тишина, чем дальше, тем глуше, будто уши заложило. Вот это в дрожь кинуло. У Юрка глаза мерцали зелёным отсветом. Внезапно выпархивали из тьмы совы, как нетопыри, кружили вокруг, даже сухой шорох их крыльев живьём отдавал. — А это мои гонцы. Путь нам указывают, — шепнул Юрок. — К ягой бабе дорога заповедана, она везде и нигде.       Лучше б не шептал. Шёпот гулкий, меж стволов отозвался и как провалился в ушах. Не с братом — теперь с лешим Кукша в обнимку шёл. — Отчего тебе с нею видеться неохота? — спросил Кукша, лишь бы не молчать, хоть свой человечий голос услышать. — Злая она?       Юрок негромко ответил: — Ни добрая, ни злая. Берегиня смерти она, Вырява — ягая баба. Она нам смерть приносит — лесным, водяным, и живности всякой, кроме той, что при людских дворах живёт. Людям она неопасна.       Кукша поневоле содрогнулся. — Как же вы к смерти за подмогой ходите? — Есть у неё вода мёртвая, есть и живая. Может она, не убивая, боль облегчить, раны залечить. Это людская смерть страшна, не умолишь её, не упросишь. А нам берегиня в погибели утоление даёт — глоток мертвящей воды, навсегда от жажды избавит. Когда капкан сдавливает или хищник загрызает, из жизни от мучений заберёт. — А русалки её бабушкой величают… — Так они сами берегини, стало быть, ей родня. Куда забрались, Кукша вовсе не знал. Ночь прояснилась, но и светать не собиралось — тёмные сумерки зависли будто навеки. Преградило путь текучее болото или речка с черной водой: неведомо, откуда и куда течет, и вода не журчит, не плещется. Кое-как миновали остатки шаткого мостика. Вокруг стоялые, древние ели, порыжелые, в буром тенётнике, вершинами вязли где-то в сумеречной мгле. У их подножия, при оголённых стволах, с которых давно осыпалась кора, домовина из коряжин сложена, вместо торцов торчали ломаные комли, точно оглоданные кости. И тын подстать, на каждом колу чей-нибудь череп.       Старуха, та самая, кою Кукша при древнем лесе видал, у порога будто их ждала, а всё же неласково приветила, Юрку указала место на лавке в чёрном углу, Кукшу чуть взашей не выставила. — Явился, не провалился! А ты не стой, не жди напрасно, ступай, откуда пришёл, — старуха парню и рта не дала раскрыть. — Сразу надо было его сюда вести. Теперь под тремя грозами его нить мочить-сучить… — А что взамен запросишь? — подал голос Юрок. — Что с вас обоих взять. Отрада твоя уже за всё заплатила.       Старуха выложила сноп волос, как чёсаный лён, белых, мягких, пушистых, словно лебяжий пух, — их бы рукой погладить, лицом в них спрятаться.       Кукша ахнул, Юр тронул ладонью бывшее девичье богатство и глаза опустил. Знать, не потому не вышла к ним девушка, что зова не слыхала… — Мне болотницы тоже недаром своё молоко отдают, — прошамкала ведунья, сжалилась над братьями, видно. Снова к Кукше оборотилась. — Ступай, сказано тебе, нечего тут озираться. — Ох и вредная ты… На зорьку правься, братец, — успел услышать Кукша, как старуха вытолкнула его за дверь. Да так, что едва не скатился через полусгнившие ступеньки, рёбра пересчитав.       Как выбираться отсюда, понятия не имел. Со всех сторон наступал лес — страшный, непривычный, безмолвный. «На зорьку правься…». Где-то очень далеко, над всеми лесами, впрямь прорезалась серо-голубая полоска — восход ли, закат, и долго ли та заря продержится. Кукша и во времени потерялся, запутался, а было ли оно здесь, время… Всё же перешёл назад мосток, на другом бережку вроде вздохнулось легче. Там и тропку увидал, двинулся по ней, держа перед глазами светлую полоску, выглядывая её меж стволов, над зарослями-завалами. И под ноги не смотрел, и по бокам не косился, и не прислушивался. Пока не донёсся из тишины шум дождя. И зорька стала светлее, ярче, — закатная, понял наконец парень. Сутки прошли, а ему упорно казалось, будто воротился в тот же вечер: усталости нет, лишь вымотался, точно полдня воду таскал без передышки. Как из ниоткуда, вышел из ельника на знакомый прогал — к падуну, где три ёлочки-подружки. Ливень уже затих, где-то в отдалении громыхал гром. Позади, из елового бора поднимался и потянулся туман, над падуном тоже парило, точно на него облачко опустилось. Влажно, тихо было после дождя, травинка не шелохнётся. Кукша остановился, боясь потревожить эту тишину, задумался невесть о чём. Вот бы показалась Красава, как тогда, после дождика вынырнула ему навстречу…       Вдруг качнулась еловая лапа, парня окатила росой, невольно встрепенулся. А меж хвои смеялось милое личико в пышном венке, девушка задорно улыбнулась. — Красава, озорница! — рассмеялся в ответ, заслоняясь от брызг. Всё же поймал её, ухватил за прохладную ладошку. — А я уж не чаял опять с тобой повстречаться. — Трудно мне уйти от пригляда. Да на счастье, дождь грозовой… — Знала, что я сюда подойду? — А по той тропе тебе больше некуда было выйти — ведь тут лесная межа лежит. Видишь, как по всем сторонам лес разнится: там сосновый бор-брусничник, вон молодой лес — березняк, с лиственницами и липами вперемежку. А вот ельник… — на миг словно пасмурное облачко набежало на её чело и вновь рассеялось. — В каждом свои хозяева. Никто попусту не выскочит на границу. Здесь дед-межевик за порядком следит. — Уж не тот ли камень при падуне, сторожевиком прозвали? — Он и есть. — А ты из какого леса явилась? — Угадай! — Верно, из березняка с липками. Светлая ты, весёлая.       Только смеялась в ответ. Кукша с её лица капли-росинки убрал. Мнилось, всегда её знал, будто и жили бок о бок, только прежде отчего-то не осмеливался подойти. Согревал её в руках, украшал цветиками косу. — Почему ты косу заплетаешь, а другие нет? — Кто своей назовёт, тот и расплетёт. — За меня замуж пойдешь? — Больно ты торопишься. Вдруг напрасно?.. — Я, может, только тебя ждал…       Краса смешком прыснула. — Тс-с!.. Тише, — враз притихла, приложив палец к губам, к чему-то сторожко прислушалась. — Кого опасишься — своих? — Кукша спросил шёпотом, на всякий случай прикрыв девушку собой. — Твоих, — снова улыбнулась, с лукавинкой. — Дождик всех разогнал, а ваших молодцов ничем не унять, в ночное собрались. — Уж от них-то сумею тебя уберечь, не выдам, моя росинка, красавица моя, — Кукша тоже посмеивался, налюбоваться не мог. С ней он про свой путь беспокойный начисто позабыл и не вспоминал, точно гора с плеч.       Журчал ручей, напоенный дождём, или девичий смех. Ветки у ёлочек шуршали хвоей, шептались парень с девицей.       Верно подметила девчонка, ребята шумной ватажкой сбились у костерка, наскоро стреножив лошадок и пустив их гулять в траве поблизости, поглядывали за ними в полглаза. Словом, какой леший вздумает — любую уведёт. Парням до того ли, пока рядом старших нет. Ещё соседи-дружки с одиноких заимок прибыли погостить, тоже по насельям невест высматривали. Понятно, принесли новостей, и силой-ловкостью не прочь помериться. Кукше бы их стороной обойти, не сообразил. Окликнули: — Кукша! Ты куда опять пропал, а братца своего, подранка, где потерял? — К знахарке проводил, — Кукша не сразу нашёлся, как ответить. Делать нечего, присел к ним. Одна радость, у какой бабки и где, ребята не любопытствовали. Мало ли ведуний по глухим лесным углам да заимкам, при особой надобе шёпотком вызнавали, глядишь, кто и присоветует. А станешь выспрашивать без нужды — как бы себе того же лиха не накликать. — Быстро ты его проводил, — хмыкнул в ухо Луконя. — Или на полпути бросил? — Что? — Кукша к нему так обернулся, что Луконя отшатнулся. — Я ж не в обиду! Прости, худое слово вырвалось… — Вот и помалкивай! — огрызнулся Кукша. Луконя не ожидал, изум-лённо пожал плечами. Откуда ему было знать, как ни хотел Кукша думать, что сутки минули, а по всему выходило, что мотался с братцем в безвременье, и счастье, воротился чуть не в тот же час. Луконя долго молчать не умел, опять стал рассказывать ему на ухо: — Вы-то убрели, а наши тётки, знаешь, нынче дождя молить собирались. Только вышли за околицу, как сверкнуло, гром, будто из ясени ливень хлестнул — и когда успела туча набежать… Тётки с визгом домой, чуть свои милодары с перепугу не побросали! Поговаривают, наносная гроза… — Как это — наносная? — Ну, будто кто нарочно навёл. Добро бы просто дождь, а тут гроза. Нелюдское это дело… — Бабы языки чешут, а ты рад все их сплетни подобрать. Эка невидаль — в эту пору гроза! Житу на пользу. — Ну да, рыба-то вся попряталась, и вьюна не поймать. Обычно до грозы и после клёв добрый. А тут… на уду не берёт, вершу поставил — её всю тиной забило. Неспроста это. И Юрку, небось, тоже лешун острожину подбросил, — убеждённо заключил Луконя. Не забыл науку, только залечил свои пальцы.       Кукша хотел было ответить. Всё, как есть, мог бы выложить: кто тот лешун, который ему руки обломал, и бабёнке прищемил злой язык, — обоим не потехи ради, а за дело. И почему Ель-озеро рыбы не даёт, и гроза откуда. Вовремя спохватился. — А ты при случае у него самого спроси, кто ему чего и куда подбросил, — только и сказал Луконе.       Парни у костерка сговаривались, как бы в купальскую ночь заветный цветок стожар поискать. Счастлив, кому он дастся в руки: будет ведать всё тайное и явное, перед ним откроются любые замки и запреты, всякое желание исполнится. Только его и увидеть, не то что взять, мудрено. Старушки-травницы, кои по росам разные зелья собирали, ведали, как от нечисти-нежити уберечься и как нужную поросль сорвать — иное через серебряную гривну, иное с обходом посолонь. Да они за стожаром не гнались. Сказывали, цветок-то заветный, только добра в нём мало, соблазн один. Сколько из-за него людей напрасно сгинуло. Лесные его крепко оберегают. А зацветает он единожды в году, среди папоротников, в самой лесной глуши, куда не доносится петушиный крик.       Как ни толкуй, а нет для поисков ничего лучше, чем ельник. То и гости с заимок подтвердили. Не зря он заповедным почитается, и стожару там должно быть. — Туда идти бы заранее, хоть за день-два, посветлу место приглядеть и там ожидать уже, — горячился Луконя.       Мальчишки-подлетки, разинув рты, слушали, о чём поговаривали старшие, всякое слово ловили. Их с собой за стожаром пока не возьмут, а на будущее пригодится.       Каждый год этак собирались, а дальше березняка не пойдут, по пути ещё утянутся за подружками в разные стороны, разбегутся по кустам девок хватать. Из самых отважных редко кто доходил до бора. От прогалины, где ручей, возвращались назад, на спросы и насмешки в один голос оправдывались: «Темень, страх, у падуна камень ворочается, будто живой… Кому охота!..». Юрок в числе первых отставал, теперь понятно, куда девался. Может, сам и нагонял того страху. Как бы ещё особо смелым за стожар головы не посворачивал. Кукша запомнил, как ему хватило лишь пальцами прищёлкнуть, и столетние ёлки с треском валились в воду. Понятно, что ельник братцу не чужой, а где его родное займище, Кукша как-то не спросил. И чтобы стожар добыть, особо не помышлял, теперь вовсе о том не задумывался.       С того дня у него повелось: справит работу, какую надо, и с дружками словом забывал перемолвиться, что ни зорька — прольёт весёлый дождичек, и Кукша на прогал, под ёлочки к своей милой спешил. Мать уже косо поглядывала, напрасно попыталась одёрнуть: — Погоди, сын. Давай-ка сядем рядом и поговорим ладом. — Мама, потом! Не горит ведь, — отмахнулся и убежал. Перед матерью стыд сознаться, что к девке бегал. И сам понимал, что голову потерял, жил как во сне — от встречи до встречи, себя не помнил, выпал из мира и не чуял, что творится вокруг.       Мать вслух сокрушалась: — Что с парнем подеялось, ума не приложу. Как подменили мне его. Совсем от рук отбился. Каждый вечер где-то мотается, будто его плетьми гонят. От работы вроде не отлынивает, да только и вижу его…       Соседки посмеивались: — Будет тебе изводиться, Дарёна. Кто из них нынче дома усидит, ни парня, ни девку не запрёшь, пора им такая. Любава вон тоже утайкой в кущи выбирается, не к твоему ли?..       Кукше всё невдомёк. Прикипел к лесной Красаве. О чём только с ней ни толковали, как водится, у парня с девушкой всегда слова найдутся: она ему — о цветах да росах, он ей — о руках да косах. И мига вдвоём не скучали, будто навёрстывали, чем прежде встречи рассказать да позабавить друг дружку не довелось.       Накануне Купалья Краса растревожилась, совсем радость в очах притушила, всё озиралась на ельник. Скрылось солнце, и потянул туман из леса, над падуном закурилось облачко. Вроде ничего необычного, но что-то неуловимо менялось в этой тиши. Из ельника вдруг дохнуло лесным теплом, как от печи. Кукша тоже оглянулся, и потихоньку повёл свою Красу оттуда подальше. Вдоль ручья добрели к мелкой заводи, на другом бережку её банька дымила. — Ты в лесах, часом, о брате моём ничего не слыхала? Здоров ли, вестей от него никаких, — вспомнив, спросил Кукша девушку. Она не захотела или не успела ответить.       Из бани женщины вывели к заводи нагую Любаву. Клубами валил и окутывал их пар из распахнутой двери. Девушку щедро окатили озёрной водой, бабушка Потвора с наговором подала ей чашу. Любава покорно отпила и медленно, как научили, вылила остаток в озеро. — Чего это они? — Кукша застыл в недоумении, и от Любавы глаз не мог отвести. — Невесту готовят, — подсказала Краса, со смешком махнула цветком ему по щеке. — Не стыд тебе смотреть? — А когда ещё её так увижу, — хмыкнул Кукша. Любо поглядеть спелое девичье тело, налитое, ярое, готовое любовью радовать, дитя носить… Кукша сильнее притиснул к себе Красаву. Женщины укрыли Любаву полотном, завели обратно в баню. И Красава вдруг отстранилась. — Напрасно я тебя и себя потешила, не встречаться нам с тобой больше. Давай уже распрощаемся, — промолвила. — Как распрощаемся? — не сразу понял Кукша. — Тебя своя доля ждёт, и у меня своя. Правду бабушка говорит, не минуешь того, что на роду написано. — Да кто ж ту грамоту читал! — парень будто от сна очнулся. — Уж не бабка ли ваша лесная? Разве сошлись бы мы с тобой, кабы на роду не бывало. Женой моей водимой тебя нынче же при всех назову… — Кукша боялся руки разжать, отпустить девушку, а она лишь головой качала. — Назвать-то можешь, язык не присох. Не отдадут тебе меня. Родичи мои ваше племя не больно привечают, а завтра ещё до ночи запутают, завертят, у тебя из рук выхватят, и не заметишь как. — Не отдадут добром — выкраду. — Украдёшь? — взглянула недоверчиво и вздохнула. — Не добраться тебе к тому дубу, где мог бы выпросить себе удачу. А мне нельзя туда путь указывать. — Подскажи, как искать. — От каждого озера, болотца к нему текут ручейки, где и под землёй, под корнями, хоть тонёхонькой струйкой пробиваются — там только водяной проскользнёт… Да знать бы, какое русло туда ведёт. — Стало быть, водяник-озёрник знает? — У Потока свои пути проложены. Его ли допрашивать собрался? — Будто обходных троп нет? Кто их ведает? — Бобоня твой, — шепнула одними губами, Кукша скорее догадался, чем расслышал. — Для него и дорожка короче. Только он тоже тебя туда не поведёт.       Выскользнула из рук, сняла с себя расшитый поясок и парню отдала. — Вот, возьми на память. Может, пригодится когда. Люди говорят, такой раны заживляет, боль снимает, поможет жене твоей, как станет рожать…       Когда скрылась, Кукша и не заметил, лишь поясок ему остался. Непривычно скоро морок затянул всё непроглядным белым маревом, и темень сгущалась. Тут и по меченной лесной тропе собьёшься, где уж нехоженые пути искать. Утро вечера мудренее, рассудил парень, и направился домой.