Неизбежно

      — Олеженька, Олежа, Олеж — Разумовский держит Волкова за запястья не в силах встать с колен: худые ноги с острыми коленками неистово дрожат, не позволяя исхудавшему парню подняться. Олег чувствует что-то влажное на своих ладонях. До него не сразу доходит, что Сережа плачет.       Волков отрывает взгляд от расписанной красной краской стены и переводит его на старого друга. Он не уверен, что после того что произошло в Венеции он сможет называть Сережу любовником. Он не уверен в своем праве звать его другом, но шестое чувство не позволяет ему назвать парня знакомым. После всех лет жизни вместе, сначала в детдоме, а потом и в Италии, после всего что они пережили вместе, назвать его просто знакомым?       Разумовский сильно похудел: на его лице появились острые скулы, которых отродясь не было — на их месте всегда были щеки, покрытые сотнями веснушек; глаза будто запали и выцвели, вместо тех приветливых голубых глаз, искрящихся сотнями звезд, сейчас были потускневшие, почти неподвижные стекляшки под которыми залегли темные круги; некогда ярко рыжие, длинные волосы сейчас потеряли свой цвет и были неровно срезаны примерно на половину.       Олег тяжело сглотнул, вырывая свои запястья из цепкой хватки. Сережа подался вперед, и не удержав равновесия, упал грудью на холодный пол его камеры. — Шура, подними его и быстро веди в машину. — Волков отвернулся от полу живого парня, поправил автомат за спиной и пошел на выход. — Мигель, Джимми вы налево, Джесс и Макс направо. Увидите охрану — пуля в лоб. По тихой, без перестрелок. Шура, — Волков обернулся: Разумовский держался за тощего паренька, который напоминал ему Сережу до обострения всей его чертовщины. — Ты за мной. За этого — он указал подбородком на рыжего, стараясь не смотреть на него. — Головой отвечаешь. — Саша кивнул.

***

      Олег смотрит на серое небо, плотно затянутое облаками. Он не может просто так простить Сережу, потому что этот рыжий черт чуть не погубил его жизнь. Мало того, что он выстрелил в него пять пуль, он продолжил игру как ни в чем не бывало, словно так и должно быть, словно Олег ему никто, словно ему суждено было хрипеть от боли чувствуя металлический вкус крови в глотке. Он не может его простить, потому что изменился. Если раньше он слепо верил в то, что любовь меняет, то сейчас он осознает, что любовь это точно такая же хуйня как и черчение в восьмом классе, или как металлические наконечники шнурков.       Он не хочет любить его. Олег почти свыкся с этой мыслью. У него было время подумать во время командировки в Сирию. Там среди песков пустынь он понял, что чувства к Разумовскому потухли. Он принял это как должное, свыкся с этой мыслью. Так почему ему больно смотреть на Сережу? Почему его все еще хочется прижать к груди и защитить ото всех? Почему ему хочется слышать его загнанное дыхание, видеть его пунцовые щеки и блестящие глаза? Почему? — Олеж… — Разумовский подсаживается к мужчине, пытаясь положить руку на его колено. — Заткнись. — Волков грубо смахивает ладонь с себя, ища взглядом Шуру, — Мальвина! Какого хера он не рядом с тобой, блять?! — рычит Олег, пересаживаясь на свободное кресло.       Шура быстро подбегает к Сереже и садится рядом, о чем то тихо прося. — Мальвина! — зовет Олег еще раз, а после запускает в паренька наручниками. Они звонко лязгают, ударившись о грудь наемника. — Ты знаешь, что с этим делать. — Саша кивает и пристегивает Разумовского к себе.

***

      В Сирию они прилетают глубокой ночью: Разумовский уже спит привалившись к боку Шурика, сам же Шурик клюет носом, стараясь не уснуть. Волков подходит к юноше, поправляя сбившийся бронежилет. — Давай ключи. — он протягивает руку. — Сейчас я отцеплю тебя, ты встанешь и тихо уйдешь. Ясно? — Мальвина кивает, протирая глаза рукой.       Щелкает замок, и Шурик с облегчением трет покрасневшее запястье. Волков убирает ключ в задний карман, наблюдая за тем, как юноша выходит из вертолета. Сережа спит беспокойно: веки то и дело подрагивают, губы иногда сжимаются в тонкую полоску, а плечи дергаются.       Волков поправляет оружие за спиной и берет спящего Серого на руки. Разумовский действительно легкий. Если раньше, когда Олег брал его на руки вес был ощутим, то сейчас он словно превратился в мешок, наполненный перьями. Это очень пугало. В голове промелькнула мысль, что надо бы откормить Сережу, но Волков тут же выгнал ее из головы: теперь Сережа не его забота. Через две недели его заберут и тогда он точно останется в покое без этих призраков завтра. Олег аккуратно спускается по деревянным ящикам на землю, оглядываясь по сторонам: песок, звезды и крыши домов у самой линии горизонта. Он совсем один, посреди большой пустыни под огромным ночным небом, с россыпью ярких звезд, которые очень похожи на веснушки прежнего Сережи.       Волков чуть мотает головой, выдыхая. Ему нужно собратья и выполнить ебанное задание, за которое он потом получит немалые деньги. Ему всего лишь нужно избегать Сережу, меньше видеть, меньше говорить, меньше чувствовать. Если бы не тихо посапывающий Сережа у груди, то Олег бы заметил, что на улице холодно. Если бы не его верность, то Олег нашел бы другую пассию. Если бы не деньги, то Олег слонялся по барам Питера, выпивая крепкие шоты один за другим. Если бы, если бы, если бы.       Волков заносит Разумовского в дом: хрупкое тело мелко вздрагивает, покрываясь мурашками. Олег готов поклясться, что чувствует каждую его косточку. Его Сережа был не таким. Его Сережи больше нет. Олег заносит парня в комнату, кладет на жесткую кровать и чуть ли не выбегает из комнаты. Слишком много Сережи.       В груди что-то исщадно болит. Болит так, что сложно сделать вдох. Болит так, что сложно расправить плечи. Волков возвращается в комнату Сережи, укрывая его самым теплым одеялом, которое он нашел в шкафу. Становится чуть легче. На базе все уже спят, я Олег продолжает ворочаться в кровати: пять гулких выстрелов, язвительные слова перед этим, взгляд без капли сожаления. Сережа хотел, чтобы Олег умер. У него почти получилось.              Волков не сможет уснуть в эту ночь. Ближе к рассвету он отыщет совместное фото с Сережей с их общего выпускного и проплачет до подъема. В последующие пару дней, Олег будет избегать Разумовского, изредка смотря на него по камерам. Потому что никакого его Сережи больше нет, никакой любви между ними не осталось. Все слезы и мольбы о прощении — безупречная актерская игра. Олег уверен, что когда нибудь, настанет день, и Разумовский навсегда покинет его жизнь, сделав ее спокойной.       Настанет ли?