Объятие
1 июня 2024 г., 19:59
Грозовая туча, огромная и вязкая, словно завистливая женщина, медленно кралась с востока к величественно раскинувшемуся Иритриму. Город дышал корицей, кардамоном и дорожной пылью в удушливом ожидании приближающейся бури. Караван облепил высокие стены, подобно мухам, налетевшим на гниющее в жаре Гальн мясо, величаво расправил плечи навесов и сложил руки из досочных прилавков в ожидании покупателей, пока что вяло, но начавших рассыпаться по стихийно собравшимся палаточным улочкам.
Иритрим был древней твердыней нагов, которые вскоре после пришествия Дейрдре к власти оставили это место в пользу южных джунглей Назалиара, и лишь золотой шпиль главной крепости, обвитый пятью бронзовыми змеями, напоминал о временах, когда в этих пустынных краях жил и плодился их немногочисленный род. Каменные здания необычайных форм и больших для людей размеров безвозвратно ветшали под натисками пыльных бурь и времени. Неровные зубья желтого, бесконечно унылого песчаника были плотью для каменных мешков жилищ и кривых стен, мощеных улиц и почти высохших ям колодцев.
Город был бесконечно уродлив в своей кривой, несимметричной красоте, в ветхости старого камня, неестественно широких и извилистых улицах, в противоположность этому изнеможденных и бедных жителях, радостью которых были лишь дождь и так удачно наступившая свадьба местного купца.
Люди подобно рою рассыпались по улицам и переулочкам, кружась вокруг нелепых и громоздких паланкинов, на которых невесту несли к жениху. Сегодня город, залитый благодатным светом Гальн, праздновал, жители Иритрима были противоположны пустынному изнеможению, хоть воздух и придавливал тяжелой пятой духоты всех живущих. Буря, близкая и столь желанная для иссохшей плоти земли, радовала всех без исключений. Молодые девушки, одетые в выкрашенные шелк и лен, с нагими грудями танцевали под руки, отчего украшения в волосах и тяжелые монисто, старше, чем все танцевавшие, бряцали в такт мальчишке-полуэльфу, отбивавшему ритм в тугой барабан, старики несли корзины, набитые доверху костями ценных животных, высокие кувшины с водой и вином и даже кое-каким железным оружием, юноши, одетые в широкие штаны и яркие, расшитые волнами и раковинами рубахи, нараспев кричали слова благословений молодым. Процессия двигалась к храму, пузатому строению с высокими круглыми куполами, построенными в форме капли воды.
Радость пред грядущей свежестью дождя преждевременно затопила пыльные, чуть потрепанные улицы древнего города, ожидание звенело в стуке каблуков по камню брусчатки, в заранее выставленных из-под навесов деревянным ведрах; кошки, обычно вальяжно и царственно разгуливавшие по Иритриму в поисках мышей, крыс и даже скорпионов, в этот ахш искали местечко поукромнее и свивались в меховые клубочки. Редкие птицы не летали высоко в Чертоге Небес, будто боялись тучи, хмуро и задумчиво застывшей над пустынями.
Город жил и дышал после долгого, тяжелого и болезненного сна. Не так давно здесь царствовала страшная жара, убившая почти весь скот. Иритримцы долго молились и плакали, но ничто не внимало их жалким, смертным молитвам, и оттого их до жестокого наивная вера лишь укреплялась, а сейчас, с приходом дождя — все муки rahan, казалось, были отплачены сполна, каждая слеза и каждая смерть забылись ввиду упавшей на их жалкие головы милости. Люди на улицах Иритрима всё ждали, когда Владычица Дневного Света уйдет с небес, радовались возможности пригубить дождевой воды, остыть, ощутить жизнь в истоптанной, сухой земле. Животные, до этого лениво спавшие под навесами в тени, ныне беспокойно мыкались, чувствуя тяжесть, внезапно возникшую в воздухе.
Раннвейг сидела на одной из разгруженных телег, зыркая по сторонам, прижав к груди худую сумчонку с парой ломтей сушеного мяса и мехом разбавленного водой вина. Колючие взгляды караванщиков то и дело болезненно впивались в спину, усиленно поддерживая возникшее с ночи чувство слежки. После ухода Бирна она осталась совершенно одинокой, а потому — уязвимой. Впереди был целый день, а за ним и ночь, и Дочь Харрада предчувствовала, что охота за ней, одинокой и беспокойной, начнется именно тогда, когда Нальг взойдет и будет наблюдать. С каждым сердечным толчком холодный ком в горле разрастался, лишая возможности выдавить даже слово. Глубинный страх серой плесенью ложился на влажное от пота тело, утяжеляя каждое движение, но разум отчего-то был спокоен. Тело боялось каждого шороха, нервно и трусливо подергивалось от звуков шагов, человеческой речи, даже игривого посвистывания ветра, но мысли сошлись в одну маленькую точку, затмевая неровное дыхание своим мерным, легким сиянием.
Бирн исчез во тьме ночи, не оставив ничего, кроме зыбких, почти бестелесных образов. Раннвейг казалось, что память завернулась в узел, пряча в себе то, как выглядел этот человек и зачем он вообще был рядом.
Сейчас враждебность окружения будто усилилась, несмотря на общий веселый лад, в котором всё живое двигалось вокруг. Дочь Харрада теребила ткань дэгэла, разглядывая, как люди и нелюди, с первого взгляда казавшиеся дружелюбными и простыми, морщатся при виде Раннвейг, отворачиваются и избегают ее скромного общества настолько, насколько это возможно.
Раннвейг это не обижало, примитивность всплывшей ненависти караванщиков к чужестранке просто подтверждала слова Бирна о приторном, напускном гостеприимстве жителей восточной страны. Дочери Харрада было это даже на руку, ведь сегодня она простится с караваном, преследуя лишь одну цель, прокравшуюся в мысли в тот самый миг, когда Слуга Теней общался со своим товарищем, лицо которого Rann так и не увидела.
Вопреки болезненным укусам страха, именно на охоту Раннвейг и полагалась. Пришло время большой игры, в которой на кон она поставит саму жизнь.
За время пира посреди пустыни Раннвейг слышала разное об Утэнге, и хорошее, и нелицеприятное, но не это было важным. Меч с радужным лезвием стал жертвой интереса младшей Дочери Харрада. Агаус как-то поведал ей за похожей на пустые сказки и поток сальностей беседой о власти над разумом, что имел клинок караван-баши. Каждый порез, оставленный блестящим острием, погружал жертву в подобный глубокому сну транс, пробуждая в памяти моменты восторга от радуги, блеска и переливов цвета, и это повергало всех врагов, забывшихся в сладкой неге объятий морока.
И это, после всего произошедшего, зацепило воспаленный от подарков Судьбы разум Раннвейг. Единственный способ двигаться дальше, в поисках Истины, да даже просто себя — перестать быть никем, кого могут обмануть, бросить или убить лишь из бесполезности и ненадобности. Сделать это хотя бы на мгновение, даже если это приведет в итоге к кончине.
С Бирном воплотить задуманное было маловозможно, но теперь, с хрипом и почти что болью вдыхая свободу полной грудью, Раннвейг была готова отдать свое тело на исполосование лишь с одной целью — взглянуть на себя сквозь пелену прошедшего. Чувство того, что жизнь до сна в камне существовала и была важна, не давало спать ночами, клубилось в черепе подобно дыму курильниц, насылало жуткие, искаженные образы в тревожных дремах, а потому другой возможности не было. Удачное стечение обстоятельств дало крохотный шанс на успех, это лелеяло душу. Конечно, неудача сулила смерть, бесславную и даже жалкую, но разве жизнь чего-то стоит без подобных моментов? Глубокий вязкий вдох Раннвейг наполнил легкие пыльным воздухом, а разум — напускным покоем, тело выдавало страх в подергивающихся пальцах, бегающих глазах, напряжением в ногах.
Засушливый воздух потяжелел от подступившей влаги. Насупившаяся, грозная туша грозы еле сдерживалась перед тем, как вспороть себе брюхо и изойтись в жутком, черном дожде, грохоча своими телесами подобно пустым железным тазам. Вокруг витало беспокойство, не то от свадьбы, развернувшейся в городе полным чередом, не то от притворного и жуткого покоя в дрожащем ветре.
Но пока Гальн всё еще стояла высоко и радовала тело и душу лаской собственного света, чистого и свободного от мирских забот. Было что-то внеземное и волшебное в лучах умирающего жара, нежное и необъяснимо поэтичное. Оно говорило на тысяче выдуманных языков, бессловно и беззвучно поющих о том, что вот-вот свет померкнет и всё вокруг окутает водянистая дымка дождевых капель. Раннвейг, казалось, слышала каждое слово этой страстной баллады уходящего прочь сияния лучей своей Небесной Сестры, и это хоть как-то смягчало горечь, осевшую на языке, словно пепел костра. Волосы метало ветерком, легким, как танец птиц в полете, лицо, умытое пылью, блестело от только успевших выступить капелек пота. Мимолетная радость прошла подобно маленькой вечности, хотя бы на несколько мгновений смирив пожар чувств, бушевавший в клетке ребер.
— Любуешься видами города? — голос Утэнги оторвал Раннвейг от мыслей. Старуха была одета на традиционный киларакский манер, правда, сегодня без платка на голове.
Младшая Дочь Харрада украдкой покосилась на закрепленные на поясе Утэнги ножны, а после ответила:
— Желаю уловить каждый миг в этой древней красоте. — Голос звучал до странного ровно. — А что ты, сестра? Свадьба в городе не тешит тебя?
— Бросила бы всё да помчалась впляс, поболтать с зелеными мальчишками, а может, и чего повеселее, но это проклятое тело не располагает к такого рода развлечениям, — потянула Королева Радуги. — А что до тебя? Пойдешь?
— Пожалуй. — Раннвейг отчего-то смаковала это слово в каждой его жалкой букве. — Знаешь, дражайшая сестра, я как раз хотела поговорить.
— О чем же? — Утэнга оскалилась, поставив руки себе на пояс. — Я вся во внимании.
Раннвейг потянула время, а потом сладостно, закрыв глаза, выдохнула, словно наконец освободилась от бесконечно тяжелой ноши. Последние звуки бессловной музыки света умерли в момент, когда слова наконец собрались в предложения и слетели с губ, подобно неосторожному игривому поцелую:
— Пришло время прощаться нам с тобой.
Утэнга нахмурилась, старческое лицо скривилось в гримасу, подлую и животную, говоря за свою хозяйку всё то, что не было воплощено в речь.
— Ты хочешь перестать быть моей гостьей? Ты ведь знаешь, что будет следовать за этим. Меня ничто не остановит, Раннвейг, Маленький Огонек. Гости каравана неприкосновенны, но те, кто перестал пользоваться моей добротой…
— Я знаю, — жестко ответила Раннвейг, наконец полностью открыв глаза и бросив взгляд в сторону сестры. — И думаешь, это должно меня пугать?
— Конечно, нет, — почти прошипела Королева Радуги. — Ну что же, мы прощаемся?
— Прощаемся. — Раннвейг кивнула, закрыв один глаз рукой. — Доброй дороги, Утэнга, Королева Радуги. Я буду долго помнить твое гостеприимство.
— И тебе, Раннвейг, Хранительница Пламени, — сквозь зубы процедила Утэнга, закрыв глаз одной рукой. — Не плачь, когда случится то, что должно случиться.
После такого нелестного прощания Раннвейг тяжело поднялась на ноги. Легкость исчезла. Свинец, заливший мышцы, мешал двигаться, стиснул в своих грубых, липких касаниях шею, делая каждый вздох хриплым и дрожащим. Сохранность собственной жизни теперь была лишь вопросом ее способностей. Внутри живота всё скрутило в тугой, клокочущий комок, руки еле уловимо дрожали. Ноги сами начали идти в сторону городских ворот, неохотно ступая по пыльной, изможденной временем мощеной дороге.
Впереди был тяжелый день, а за ним — тяжелая ночь. Камни весело блестели в последних лучах света, потрепанные и уставшие, как и всё вокруг. Наконец, огромное облако, пришедшее с востока, скрыло за своим тучным телом Гальн, золотой шпиль Иритрима потускнел, на город легла рассыпчатая, душная тень.
Раннвейг шла вперед сквозь группы людей и нелюдей, весело приплясывающих и выпивающих. Откуда-то начала разливаться спешным потоком музыка. Вой струн под смычками, глубокий бой барабанов и протяжные стенания гишгуди рождали из своих тел мелодию, знаменовавшую зарождение самой сути жизни в сердце искореженной, проклятой пустыни. Но это была уже совсем другая музыка, непохожая на ласковую песнь света. То была музыка rahan, далекая и несовершенная.
Раннвейг миновала высокие тяжелые ворота, несколько широких улиц и незнакомых закоулков, приведших ноги к небольшой площаденке, а там и к дому, казалось, пустующему, оперлась на стену спиной, нервно оглядываясь по сторонам. Вокруг царило умиротворение, непохожее на спешку и суету каравана. Все просто проживали эту короткую и неблагодарную жизнь как могли, радуясь мелочам вроде свадьбы. Утэнга явно дала понять, что найдет Дочь Харрада и расправится с ней, правильно ли это или нет. Ужас то и дело охватывал девичье сердце, всё животное в ее естестве кричало бежать, не лезть на рожон, даже не пытаться, но божественное пламя разума, тлевшее глубоко в теле, не давало сорваться с места и нестись куда глаза глядят.
Отчего-то в голову лезли мысли о Бирне, так легко согласившемся уйти. Очередная уловка? Возможно. Раннвейг горько поморщилась, вспомнив лицо спутника, озорные звезды, блестевшие в глазах цвета полыни, кошачьи манеры и непрерывно льющуюся вместе с низким, певучим голосом ложь. Отчего-то Дочери Харрада казалось, что он никуда не исчез, но просто затаился, как волк в кустах, и просто наблюдал со стороны. Наверняка он смеялся над отчаянной глупостью Раннвейг, граничащей с безумием.
На площади впереди скромно и почти неприметно стоял алтарь Небесных Сестер, представлявший из себя простой и невысокий каменный штык, украшенный успевшей глубоко позеленеть бронзой, по которому, кроме молитв, очевидно, еще и измеряли время. То был еще один памятник наследия нагов, когда-то поклонявшихся Небесному Чертогу. Вокруг древней, но теперь лишь напоминающей о великом прошлом города святыни собралась группа празднующих, вопящих благословления молодым, они размахивали кружками, проливая алкоголь, хохотали и веселились, в полную противоположность звенящей пустоте и страху, наполнившим дрожащее тело Раннвейг.
Быть может, поэтому свет в городе так печален и сладок? От забытия истоков? Дочь Харрада нахмурилась, разглядывая кол из камня, гуляк вокруг. Сладкая печаль капала с губ вместе с кровью прокушенной от волнения губы. Окружение было зыбким, смертным. Почему-то именно в момент полного одиночества Дочь Харрада начала осознавать божественность, распространявшуюся по телу с каждым глухим, неслышным чужакам ударом сердца, ощутила ту самую вечность, сошедшуюся во множестве хрупких, изувеченных тел Дочерей Харрада, бродящих по этому маленькому, враждебному, но бесконечно прекрасному миру, таких разных и таких похожих.
Раннвейг шаталась по городу, как медведь, проснувшийся посреди зимы, одинокая и печальная в окружении веселья. Тело и дух, казалось, наконец смирились с отчаянным желанием разума напороться на клинок Королевы Радуги, и теперь оставалось лишь ждать, когда глаза заметят старческую фигуру где-то поблизости, а ноги сами понесутся вперед, в объятья убийственной тишины.
Первые капли дождя зашуршали мышами на камнях и соломе. Туча затряслась, засияла в чреве молниями, барабаны грома злобно зарокотали, не предвещая ничего, кроме беды. Дочь Харрада призраком скользила мимо выбежавших на улицы людей, благодарно вознесших руки к небесам, начавших молиться, плакать, восклицать друг другу благословления.
Впереди был вечер, а за ним — лишь ночь, оставалось пережить ее.
***
Ночь дышала вместе с грозой, отравляясь свежестью влажного воздуха. Мир, окрасившийся в тысячи оттенков синего и серого, застыл в ожидании крови, в ожидании ужасов, в ожидании новых засух и страданий. Стены камня и стены дождевых капель искажали восприятие, путали в бесконечном однообразии улиц, пугали и давили. Люди, до этого веселые и благостные, разбежались по домам, благословленные сладостными, глубокими фантазмами снов, накрывшие их хрупкие головы одеялом мечтаний, сокровенных желаний, взываний плоти. Постройки вокруг преобразились из скучных, каменных мешков в уродливых исполинов, напирающих всем телом на одинокую девичью фигуру, украдкой скользившую из стороны в сторону, от улицы к улице. Раннвейг отчаянно искала встречи с Утэнгой, обойдя город уже раза два кряду. Одежда, волосы, кожа — всё промокло насквозь, зубы стучали друг об друга, тарабаня нервный, неспокойный ритм. Дочь Харрада подташнивало от ожидания. Она молилась про себя невесть чему и кому, лишь бы сбылось задуманное. Девушка, уже не стесняясь чужих глаз, достала нож из-за пояса и теперь, лихорадочно сжимая рукоять, рыскала, не оставляя надежды отыскать желаемое. Спиной Дочь Харрада ощущала незримое присутствие кого-то со стороны, словно невидимая, еле ощутимая сила скрывалась поблизости, бесшумно и бесследно шагала за ней, дышала в затылок. По спине то и дело пробегала волна мурашек, сводило зубы, Раннвейг успела устать оборачиваться, ища невидимого наблюдателя подле себя, а потому просто двигалась вперед, тревожно вздрагивая от каждого тихого шелеста подле. Многие уже наслаждались сном, когда Раннвейг наконец встретилась лицом к лицу с Королевой Радуги. В шагах двадцати от себя Дочь Харрада увидела блестящие перламутром точки глаз и наконец остановилась. Сердце подскочило вверх, а после ухнуло глубоко вниз, в ушах появилось тихое шипение в такт дождю, застилавшему взор. — Я смотрю, ты решила попытать счастья, — скрипучий голос Утэнги порвал тяжелое покрывало тишины. Старуха достала из ножен клинок, озаривший небольшую область вокруг ярким светом. Было заметно, что сестра сменила наряд на более пригодный для сражения, чем груда тряпок, которую киларакцы называли нарядом. — Как будто ты ожидала чего-то другого, — Раннвейг сказала громче, чем сама ожидала. Ветер завыл в унисон с вылетевшими словами, сверкнул синеватый росчерк молнии. — Честно сказать, я не ожидала вообще ничего, — Королева Радуги сказала бегло, слова почти что полностью заглушил грохот грома. Коротко обменявшись любезностями, сестры сверлили друг друга взглядом несколько недолгих мгновений. Первой с места сорвалась Утэнга, Раннвейг среагировала незамедлительно. Ноги, казалось, забыли, что весь ахш не останавливаясь бродили по улицам, и теперь несли тело прочь от преследования изо всех сил. Животное внутри младшей Дочери Харрада отчаянно хотело жить, выкрутив глубинный, успевший до этого заснуть и спрятаться страх смерти до предела. Дождь хлестал лицо плетями, будто пристыжая Раннвейг, вновь накатившие раскаты грома звучали так, словно небесный чертог треснул пополам и крошился. Первобытное, страшное и глубокое желание выжить тащило Раннвейг вперед, вело за руку, вниз по улице, потом направо, в незнакомый кривой переулок. Девушка перескочила через несколько ящиков одним махом, а после резко завернула на соседнюю улочку, ничем не отличавшуюся от предыдущей. Утэнга, несмотря на все причитания до этого, не сильно отставала от своей младшей сестры и вместе с ветром бежала следом. Тявкающий смех звучал то ближе, то дальше за спиной Раннвейг. Королева Радуги ликовала, словно хищница, уже ранившая жертву, загоняла добычу в угол, истощала и не оставляла место никакой надежде. Раннвейг неслась вперед, стараясь оторваться от преследования, вниз по мощеной змее улицы, мимо домов, напоминавших кривые черные зубы. Ноги скользили по камню, сердце пропускало удары, в ушах бил кровавый набат, разбивая каждый вздох и выдох в собачью одышку. Утэнга была где-то рядом. — Какая быстрая мышка, — Королева Радуги рассмеялась, она была в нескольких шагах от своей жертвы и вот-вот настигла бы младшую сестру. — На что же ты надеялась, решив дождаться меня? Бирн, Бирн, Бирн! Жалостливо и низко Раннвейг прокручивала это проклятое имя в голове, словно заклинание, хоть и знала, что не увидит Слугу Теней. Почему сейчас, будучи в смертельной опасности, она вспомнила его лицо, полынную зелень глаз и ленту с перьями? Девушка, отвлекшись на игры собственного страха, оступилась. Нога предательски съехала с каменного уступа, и Раннвейг кубарем покатилась вниз по брусчатке. Мир вокруг кружился, колени, локти и спина изодрались о камень, и младшая Дочь Харрада никак не могла перестать катиться. Она скользила всё дальше и дальше по улице, пока наконец не врезалась в какой-то дом. Почти не соображая, с застеленным паникой взором, Rann смогла подняться на ноги и, шатаясь, словно пьяная, заползла в щель между домами, надеясь хотя бы чуть-чуть перевести дыхание и взять себя в руки. Раннвейг жадно глотала воздух, не в состоянии пошевелиться. Оцепенение настигло ее в самый неподходящий момент, ужас сковал каждый мускул, который до этого был способен двигаться. Глаза бегали, губы дрожали. Вода вперемешку с кровью свежих ссадин струилась по лицу, за шиворот, в сапоги, вкус стали на языке, в горле, в носу. Утэнга была близко, а с ней, видимо, и смерть. Вдруг нечто коснулось спины Дочери Харрада. Невидимые ладони робко и будто ласково скользнули по лопаткам, а после по плечам и предплечьям. Незримое тепло, подобное тому, что коснулось ее днем, в последние моменты, когда Гальн была еще видна, накрыло уставшее тело темной дымкой, словно пуховым толстым одеялом. Объятие глубокой тьмы, прижавшей тлеющий костер тела Раннвейг к себе, воскресило странное, но всё же знакомое чувство присутствия в глубине души и памяти. Оно было необычайно нежным, но вместе с тем тревожным и новым, будто подобное никогда не случалось ранее, но случилось теперь. Дрожь в дыхании медленно смирялась, сердце всё еще было неспокойно, но не только из-за страха смерти. В мраке, закрывшем ее тело от посторонних, глаза улавливали определенно человеческие черты, словно собственная тень Дочери Харрада поднялась и спрятала хозяйку внутри. Из-за угла показалась Утэнга с мечом наперевес. Раннвейг задержала дыхание, моля всё, что можно было молить, о том, чтобы старуха не заметила ее. Тьма вокруг будто сильнее стиснула хрупкое тело в своих руках, почти что дыша Раннвейг в ухо. — И где же прячется моя маленькая сестричка? — Королева Радуги улыбаясь воскликнула, отвернувшись от места, где притаилась Раннвейг. Старуха прошла дальше, всё продолжая звать ее. — Ну же, трусишка, где же твоя уверенность в себе? Где весь гонор? Я здесь! Жду тебя! Предательски знакомое, успокаивающее тепло теней, нависших над Раннвейг, нужно было оставить, иначе всё это не стоило ни гроша. Дочь Харрада закрыла глаза в попытке хотя бы чуть-чуть перевести дух. Наконец, собравшись с силами и последними крупицами смелости, Раннвейг расправилась, легким движением руки отвела от себя тьму, которая развеялась будто нехотя. Девушка вышла на большую улицу, за спину к Утэнге, и обратилась к сестре: — Если ты меня искала, то я здесь. — Голос, зажатый тисками усталости, еле слышался в шуме дождя. — Если догонишь, то так и быть. Раннвейг сделала последний рывок, и силы почти полностью оставили тело. Ноги сами привели ее на площадь со святыней Небесных Сестер, где наконец всё должно было решиться. Утэнга быстро нагнала сестру, и наконец с жуткой в свете молний улыбкой кинулась к Rann. Утэнга двигалась быстро, подобно водной танцовщице, Раннвейг успела отскочить на инстинктах, светящийся радужный клинок со свистом разрезал стену дождя, не успев коснуться тела, но это было обманом. Кусачее, кривое лезвие возникло из ниоткуда вновь, с невероятной скоростью полоснув живот. Младшая Дочь Харрада зашипела от боли, отчего-то неспособная кричать. Паралич мысли и эмоции, захвативший ее глубоко внутри, не давал разуму очнуться от предательски-сладостной неги, пришедшей вместо агонии и жара. Клинок Королевы Радуги был быстр и проворен, раз за разом попадая по телу Rann. В этом не было большой надобности, но какой хищник не любит играться с жертвой? Раннвейг погрузилась в видения, словно в горячую свежую ванну, витала в сладких иллюзиях, глубоко внутри чувствуя жжение, боль и влагу крови, бегущей по животу и груди, ей виделось немыслимое. Отравленная радужным клинком, неспособная сопротивляться мороку, она стояла на месте, словно приросшая к мощению площаденки с алтарем Небесных Сестер подле. Кровь вместе с ливнем бежала к земле, оставляя под распоротым телом черную кляксу лужи. Нутро окатила волна жара, испепеляющего и всепожирающего. В видении дождь обратился в пар, окутав тело и раненую. Яркий свет синего пламени резал взор, не давая толком открыть глаза, но Дочь Харрада видела сквозь собственные веки. Видела Себя, окутанную плащом огня, взвивающегося вверх, подобно легкой ткани, призрачную, совсем другую. Каждое движение было похоже на танец, а в руках Раннвейг из видения сжимала орудие, похожее на серп, искрящееся в переливах всех цветов, что возможно себе представить. Каждый взмах сияющего клинка сопровождался шипением прожженной кожи, дождь визжал, касаясь призрака, обращаясь в раскаленный пар, вокруг было ничто и всё. Призрачная танцовщица остановилась, будто ощутив взгляд спиной, и резко повернулась. Заполненные синим пламенем глазницы пылали, прожигая насквозь смотрящую. Иная приулыбнулась и протянула руку к настоящей Раннвейг, исступленной и замершей, словно овца, приведенная на заклание. «Мы бессмертны, а боль — есть лишь иллюзия», — слова фантома донеслись шепотом до ушей сломленной радужным клинком Раннвейг. Тонкие пальцы призрака самой себя, светящиеся изнутри кобальтовым синим, коснулись лба, выпуская огонь, словно зверя с цепи. Безудержная, бесконечная агония сожженных заживо, чувство лопающихся на коже волдырей, едкий дым, отравляющий дыхание, копоть на выгоревшей земле, слезы изувеченных, визги бегущих от клыкастой пасти бесконечно голодного пожара и запекшаяся дочерна кровь, обманчивое тепло домашнего очага, обратившееся монстром против людей в доме, полыхающая белым пламенем бесконечная степь, кровавый дождь, затянувший дымное небо — видения проносились сквозь мысли и взор Раннвейг, обжигая легкие, вытравливая наваждение. Призрак Раннвейг улыбался, подобная раскаленной лаве кровь струилась из раны на груди, обнажавшей янтарный ком сердца, но она, казалось, вовсе не замечала боли и не боялась ее. Она и была Истиной, сокрытой за длинной дорогой, за ложью и беспамятством, за призраком человека — Раннвейг нынешней. Фантом растворился в столбе синего пламени, подняв руки над головой в торжестве. Дочь Харрада тяжело поднялась на ноги. Внутри всё клокотало, словно тревожная одинокая свеча в ночи. Страх растворился в ярком сиянии, заполнившем тело изнутри, дрожь обратилась яростью. Радужный меч более не имел власти над разумом, Раннвейг осталась наедине с собой и Утэнгой. Боль резала живот, ноги дрожали от переполняющей всё нутро силы, свалившейся подобно бремени власти. Девушка нетвердо шагала всё ближе и ближе к Королеве Радуги. Взгляд был чистым, огонь трещал в самой сути ее существа, в поленьях костей, в глубине глаза о четырех зрачках. Наконец тишина нарушилась. Удар по лицу обжег щеку Утэнги, оставив раскаленный красный след. Руки Раннвейг горели белым, подобно железу, раскаленному в горниле, каждый удар обрушивался на старческое тело Королевы Радуги в животном забвении ярости. Пламя, дрожащее синим в самой глубине, разрывало грудь Раннвейг, пылало, выжигая всё человеческое. Воздух вокруг трещал и шипел, ломался, наполнял легкие раскаленным белым паром. Удар, еще удар. Утэнга быстрым и отточенным движением еще раз всадила меч по самую рукоять в солнечное сплетение Раннвейг, клинок с хрустом царапнул позвоночник младшей сестры и прошел насквозь, светящееся лезвие радужного меча прошило плоть подобно тому, как игла проходит сквозь мягкий шелк. Но это уже не могло остановить Дочь Харрада, она лишь ждала момента, когда Радуга приблизится вплотную к Пламени. Раннвейг наступала во власти самых темных и глубинных яростей, она наконец подкралась достаточно близко и схватила Утэнгу за волосы, намотала косу на кулак и ударила локтем свободной руки по носу со всей силы. Старуха завопила, размахивая руками в тщетных попытках отбиться, а Раннвейг всё не останавливалась. В забытьи и безумии, охватившем ее воспаленное сознание, Rann ударила ногой по колену Утэнги, отчего то с хрустом вывернулось в ту сторону, в которую не должно было, и кость выглянула из плоти, окольцованная фонтаном темной крови. Следом шел точно такой же удар по второй ноге, и теперь Раннвейг тащила за волосы обездвиженную, скорее похожую на жертву, чем на охотника Утэнгу к каменному алтарю Небесных Сестер. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но Rann не останавливалась. Утэнга говорила слишком много для создания, уже обреченного на смерть. Дешевые заискивания и лесть, скрип шатающихся зубов, старческая дрожь в сломанных ногах — всё выводило Раннвейг из себя, и хотелось уже наконец закончить с этой неприятной встречей раз и навсегда. Дар радужного клинка в воспоминаниях будет отплачен сполна, и Дочь Харрада знала, что за ценой не постоит. Алтарь Небесных Сестер, по сути своей представлявший собой часы для измерения времени по свету Гальн, всё так же безмолвно стоял, мерцая бронзой и блестящим камнем в серебре дождевых капель. Свет, что источало тело Раннвейг, отбросил тень, и теперь теневая стрелка указывала на самую середину выскобленного на земле циферблата, ровно на отметку полудня. Дочь Харрада подтащила сестру ближе, а после резко и без промедлений, одним рывком уронила Утэнгу прямиком на острие, насадив тело на штык грудью, а затем Раннвейг достала клинок Утэнги из собственной груди и воткнула прямиком в левое бедро своей жертвы. Старуха закашляла кровью, с визгом и стонами. — Ты, — всё пытаясь отдышаться, обратилась Королева Радуги к Раннвейг. — Как ты смогла? Как можешь? Ты не должна была… Голос слабел вместе с рассудком. Бред, заполнивший мысли Утэнги, подобно облаку, скрипел внутри черепной коробки. Как зеленая девчонка смогла противостоять мороку клинка? Как смогла добиться уже почти что неминуемой кончины врага, пожившего намного дольше? Такое невозможно. Такое просто неосуществимо… Разве что в легендах и историях для маленьких детей. Немыслимо. — Знай. — У Раннвейг был один шанс провернуть задуманное. Она достала каменный нож из-за пояса и сжала рукоять правой рукой. Девушка из последних сил прижала Утэнгу к земле, насаживая всё глубже на идол Небесных Сестер. Левая рука скользила по мокрой коже шеи, пальцы дрожали от холода, и в суставах свербило, оцепенение, в котором пребывала кисть, обратилось в подобие ошейника, душащего жертву, вся мощь, что осталась в теле, была вложена в хватку ножа, чье лезвие уже заползало под веко, всё глубже и глубже в кость глазницы. — Я всего лишь хотела попробовать справиться сама… И теперь, знай, я не перестану опираться только на свои решения, пока не сдохну, ведь лишь теперь я обретаю себя вновь. Угли глаз Раннвейг горели диким необузданным пожаром, черные, похожие на бездонные ямы зрачки собрались в точки, зловещие и пронзительные. Тело Дочери Харрада, вопреки хлестким ударам кнута дождя, накалилось, обжигая плоть поверженной старухи. Колочение сердца где-то в горле выдавало остатки чувства страха, но с каждым ударом вместе с кровью из ран выбегала эта низкая пугливость, чуть не погубившая Раннвейг уже во второй раз. Избавление в лице чистой ярости приходило с каменеющей, жесткой хваткой окоченевших пальцев, с перенапряженными плечами, грязью в спутавшихся волосах, пульсациями внизу живота. — Мелкая дрянь, ты бредишь! — караван-баши сдавленно просипела сквозь удушье. — Ты не смеешь, не смеешь лишить меня жизни, кишка тонка. Дочь Харрада резко повернула клинок, одним движением вырезала левый глаз. Старуха взвизгнула, неспособная ничего поделать, пригвожденная к земле своим же мечом, извивалась ужом, била ногами и руками по выстеленной брусчаткой земле, но Rann уже вгоняла плоть лезвия в правую глазницу. Чавкание ножа, провернувшегося в полости глазницы, отвратительно скребло где-то внутри черепа, настолько явственно, что Раннвейг чувствовала подступающую к горлу тошноту, но желание закончить начатое было выше отвращения. — Думаешь? — Rann не узнала собственный голос, звучавший холодно и низко, чуждо и отрешенно. — А что скажешь теперь? Второй глаз с характерным звуком был отсоединен от тела. Раннвейг убрала левую руку с шеи Королевы Радуги и осторожно достала из глазниц глаза, блестящий перламутр радужек терял живость и мутнел с каждым моментом накатившей тишины. Королева Радуги хрипела, последние вздохи тяжело и неровно вырывались из растерзанного рта. — Ты, — слова доносились откуда-то из-за пелены дождя. — Сестра… Зачем? Как? — Потому что иначе ты сделала бы это со мной, — голос Раннвейг дрожал, сливаясь с дождем и промозглым ветром. — И не говори, что это не так. Неверие брезжило в обрывках предсмертного бреда, подобно Гальн, стыдливо выглядывающей из-за горизонта перед рассветом. Конец караван-баши был близок, оставался лишь последний удар. Пальцы правой руки всё еще сжимали тяжелый каменный нож, и вопреки усталости и бесконечной боли, накатывавшей всё сильнее с возвращением ясности ума, Раннвейг сделала несколько ударов в шею и за ними в успевшие залиться кровью глазницы, наконец закончив сегодняшнее противостояние. Мертвая Утэнга лежала на земле, подобно плохо брошенному холщовому мешку. Черная пустота в глазницах будто поглощала слабые отблески света, одновременно с этим заполняясь дождевой водой. Смерть появилась, сделав шаг из ниоткуда, встала возле головы убиенной, неподвижно, стыло, облаченная в черное, молча разглядывая тело у ног. Она молчала. Королева Радуги медленно преображалась, проклятье растворялось довольно быстро, возвращая тонким седым волосам рыжину и пышность, лицу — свежесть и гладкость. Перед Раннвейг лежала более не скорченная и уродливая старуха, но молодая девушка, изуродованная лишь ранами и черными пустыми глазницами. Наконец Дочь Харрада, не теряя времени, закинула оба глаза в рот, с отчаянной силой сдавив глаза зубами, чувствуя, как рот наполняется желеобразной глазной жидкостью. Животная жадность пожирала Раннвейг изнутри, глаза таяли во рту с каждым движением челюсти, заполняя рот пенящейся слюной, железом и сладостью. Вкус плоти собственной сестры ласкал каждую частичку души Дочери Харрада, как не был способен ласкать ни один любовник, вымывая вместе с дождем всё, что тревожило ранее. Экстаз, близкий к минутному помешательству, пульсировал в мозгу и висках, толчками разгоняясь по конечностям. Rann дрожала, чувствуя, как вибрирует в танце блаженства позвоночник, жуткая радость и покой маслом заволокли взор, размыв всё до совершенной пустоты. С каждым чавкающим столкновением зубов, с каждым проглоченным кусочком мысли опустошало и наполняло силой чужой жизни, властью рук над клинком, блаженством соития, горечью разлуки и отчаянным, почти фанатичным горем утраты. Руки тряслись, как и тело, многочисленные раны кололо и чесало, словно они уже начали затягиваться. Плененное сердце-птица билось как сумасшедшее, норовя сбежать из клетки ребер, но мясо не выпускало своего заложника. Внутри что-то сломалось, навеки. Собственный призрак, полыхающий синим, вновь возник в разуме, истекая кровью и улыбаясь. Переливающийся в свете огня алмазный серп, леденящий душу безумный хохот, свой, но одновременно чужой голос, Истина, — смешались в бесконечности видений вместе с вкусом крови во рту, сжавшись во всё и ничто одновременно. Наваждение отпускало, Раннвейг дышала ртом, чувствуя, как по подбородку тянутся ниточки алой слюны и тут же исчезают под натиском дождя. Покой сменился дрожью осознания. Сквозь призрачную черную вуаль, скрывавшую лицо Смерти, просвечивали отзвуки улыбки. Она явилась из шума и тишины, тихо дождалась, когда Раннвейг оставило животное начало, и обратилась: — О Раннвейг, Всепожирающее Пламя, — голос Всеведущей и Вечной отчего-то был ближе к человеческому, чем в предыдущие встречи с Дочерью Харрада. — Ты принесла Мне в руки дар, благодарю. Женщина в черном перешагнула через тело, подошла ближе к Раннвейг и взяла ее за голову, ласково, подобно матери. Пустота, клокотавшая в клетке ребер Дочери Харрада, ответила всплеском, когда ощутила на коже прикосновение. Смерть не была тенью, скрывшей ее от Утэнги. А значит, это мог быть лишь один человек. Смерть чуть присела, еще сильнее приблизившись к лицу Rann: — Желание, что мы тебе даруем, таково. — Шепот туманом застелил разум, оставив лишь неясные образы. — Найди Потерянного Принца Птиц, сбежавшего когда-то от Сестер, и пробуди от морока, что погрузил его в забвение. Тогда дорога приведет тебя к обещанной Истине. О Раннвейг, Несущая Волю Всеведущей и Вечной. Прикосновения растаяли вместе со словами в шуме ливня, оставив Раннвейг наедине с ревущим набатом бушующей бури. Всё кончилось. Дробь дождя отбивала веселый ритм на каждом кусочке тела Раннвейг, не жалея ни одной царапины, пореза или раны. Кровь, слезы и ливень застилали взор, обращая всё вокруг лишь в расплывчатое темное нечто, нависающее над Дочерью Харрада злым, неизбежным роком. Удары сердца твердили, что она не убита. Силы оставили плоть, обратив всё божественное в прах, оставив Раннвейг в печальном, пронзительном одиночестве. Раннвейг скулила, как избитое до почти верной смерти животное, замерев на коленях над стынущим трупом Утэнги, не в состоянии пошевелить даже пальцем. Мертвое оцепенение сковало каждый кусочек тела, отдаваясь лишь тупыми ударами глубоко внутри. Всплеск эмоций, который накатывал и давил на грудь, то и дело заставлял Раннвейг открывать окровавленный рот в беззвучном, бессильном крике, ведь даже звуки застревали в горле подобно неудачно проглоченной кости, но Дочери Харрада казалось, что крик ее бесконечен и громогласен, настолько, что закладывало уши. Рыдания, обращенные в пустоту ночи, разносились вместе со свежестью напавшего на пустыню ненастья. Раннвейг еле держалась на ногах, ощущая, как тело, исколотое и несчастное, быстро покидает кровь. Боль расплылась и размылась в бесконечной черноте, закрывшей взор Дочери Харрада. Тряска в плечах в грохотании грома обратилась в судорожный, выдуманный извращенным сознанием танец, а крики — в песню, восхваляющую несчастья и бесконечные страдания всего живого, оставшегося в теле. — Будь ты проклята, Утэнга! — наконец голос вернулся к Раннвейг. — Будь проклята! Мне обещано знание Истины, и я обрету ее, обрету себя! Все, кто встанет на моем пути — умрут, даже если это будет стоить всего! Я — есть Пламя! Я… Я… Дочь Харрада захлебывалась воздухом, слезами и бредом, захватившим разум, ослабший от борьбы, кровопотери и пустоты осознания — до бесконечного сна в камне существовала другая жизнь, а в ней — иная Раннвейг, не трусливая и способная лишь прятаться за чужими спинами, но своя собственная, гордая и полыхающая, крупица которой вырвалась вместе со спешно разжеванными и проглоченными глазами Королевы Радуги, вместе с ранами Радужного Клинка. — Это моя Истина, Sahchin! Шлюхина дочь, слышишь? Моя! Ничего не стоит убить всех вас, одну за другой, одного за другим, не важно, пока я не обрету каждую маленькую крупицу того, что имела! — губы побелели в бесконечных обращениях и проклятьях к никому и всем, руки тряслись, лихорадка охватила тело вместе с бредом, продолжавшим исторгаться в пустую черную ночь. Раннвейг исполняла гимн одиночества, торжественный, глубинный, болезненный. Каждое слово ранило собственные чувства, каждый вздох распалял горнило пламени. Тело Rann словно сгорало изнутри, но Раннвейг было страшно холодно, будто сама эссенция жизни заледенела, застыла, пуская дрожь волнами по истерзанной плоти, с каждым рокотом грома набегая всё стремительнее, злоба сменилась отчаянием. Раскаленные слезы кривыми дорожками рассекали испачканные, исцарапанные щеки Дочери Харрада под аккомпанемент всхлипываний и крика, перешедшего в тихий, несвязный бред. — Мне обещано Смертью… Обещана Истина… Обещана, обещана… Вы не сможете, никто не сможет помешать мне найти ее… Я заберу всё, я уничтожу всё, но заберу обещанное, заберу свое… Заберу-заберу-заберу! В глазах резко потемнело, последние крупицы сил покинули Дочь Харрада, и она, вопреки бурлящей лаве чувств глубоко внутри, начала погружаться в бессильный, жуткий обморок. — Раннвейг, — внезапно знакомый голос раздался со спины, тихо и близко, и Раннвейг тут же узнала касания рук, подхвативших ослабшее и изломанное туловище со спины, походивших на объятья пуховой перины в своем затягивающем, предательски живом тепле. — Ты, — выдохнула Дочь Харрада, ощущая, как с каждым вдохом и выдохом чернота и боль закручивают ее всё туже в свои объятья.
