залитое красками небо

      Ранний вечер начинает сгущать свои краски, образовывая на небе цветную палитру — закат. Пока Ньон сидит у окна, рассматривая пейзажи небесного полотна, все в доме занимаются своими делами. По обыденному, Себастьян выдумывает новый план побега, скрываясь от «него», а «он» — Рэндал, в свою очередь, играет с «Куриными Ножками» в прятки, прибегая к своим куклам в поисках, устраивая свои собственные правила в этой игре. Лютер снова спит, надев на глаза маску для сна — это надолго, а Нана упражняется в создании новых удивительных лабиринтов. Все в этом сумасшедшем доме веет странным умиротворением, совсем ему не присущим.       Ньону совсем не одиноко, но ему все кажется, что чего-то не хватает. Чего-то мягкого, пушистого и… злого. Котик дернулся от неожиданных прикосновений: чужие руки обвили его талию, затягивая в односторонние объятия сзади, усаживаясь рядом. Внутри сразу стало тепло, когда до ушастого дошло, кто же это был. Чаще всего ему не так спокойно в его присутствии, но сегодня какая-то особая тяжесть, сонливость одолевала его, и сил пугаться и дрожать от страха, широко распахнув глаза, как обычно, просто не оставалось. Он продолжил смотреть на небо: — З… закат. — Его разговорные навыки не то чтобы были слабыми, он мог бы быть вполне выдающимся собеседником, но жизнь того ему не позволяла, он сам не так сильно и любил раскрывать рот по мелочам. В этом месте его никто не стал бы слушать. — Мне тоже нравится. — Послышался хриплый шепот прямо на ушко, и Ньен — он же и был нежданным гостем, уложил подбородок на плечо котику, видимо, тоже наблюдая за сменяющейся с каждой секундой картиной. Пахло сигаретным дымом.       Чаще всего они не говорили: перекидывались лишь парой фраз, слов, взглядами, и чаще всего понимали друг друга. Ньон осознавал, что они с Ньеном вовсе не друзья, но в моменты, когда они были вместе совершенно одни, минуты тянулись вечно и время будто бы останавливалось для них двоих (возможно, просто из-за травки), эти самые моменты становились для них по-особенному интимными, отпечатываясь в памяти обоих.       В голове играла какая-то классическая мелодия на пианино, возможно, что-то из того, что называют «Сонатой». Ушастый не понимал, откуда она ему вспомнилась, и знал ли он ее вообще или придумал сам. Он не чувствовал себя сейчас добычей этого дома, не чувствовал питомцем Лютера, он был сам свой и принадлежал сам себе, хоть и находился в объятиях Ньена. Он держал нежно и свободно, его дыхание было спокойным и размеренным, а цветная палитра понемногу начинала угасать, заливаясь синим и черным, свою красоту отдав ночному небу, которое со временем залилось звездами — яркими и сияющими, по-своему прекрасными. И хоть Ньон знал, что это лишь какие-то там камни в бескрайнем космосе, но ему хотелось верить, что и в них есть что-то большее, чем простое свечение.       С наступлением темноты в стекле отразилась вся комната, сам Ньон и… Ньен. Спокойный и тихий, но совсем не нагоняющий ужас, почти домашний, коим он казался крайне редко. Его ушки чуть наклонились, указывая на его усталость. Котик, хоть и с трудом, но мог разглядеть его черты лица: бледная кожа отлично сочеталась с его острыми чертами — носом, заостренными клыками, которые он сейчас не показывал, но Ньон давно уже досконально изучил их форму. Он все еще иногда надевал ту треклятую повязку, потому что все еще не адаптировался под новый глаз, и вряд ли когда-то сможет, он больше всего в этом доме противился изменениям и реже всех получал травмы, будучи искусным владыкой мастерства охоты, если его убийства вообще можно было так именовать. Его щетина слегка щекотала шею ушастика, когда он прижался ближе, а Ньон тогда приластился в ответ, наконец уложив свои ладони на чужие.       Тихо и спокойно, и казалось, весь мир прекратил вращаться, чтобы эти двое смогли побыть вместе. Луна заместила собою горящий золотой шар, обливая черное полотно своим белоснежным струящимся светом. И пока Ньон сидит у окна, наблюдая за картиной, сотканной самой природой, Ньен сидит рядом, разделяя этот момент вместе с ним.